Когда стены слушают

О Сынмин. Возраст:17 лет Поступил в больницу 16.03.2023. Диагноз:признаки шизофрении

***

"Почему я здесь? " Этот вопрос мучал сынмина последние пару дней. Он не считал себя больным, даже наоборот. О живее всех живых, по крайней мере так говорила его мать. Он всегда верил ей ни смотря ни на что, но вот только мать не учла , что сын уже болен.

Флэшбэк

Мальчик проснулся не сразу. Первое время — словно проваливался в собственное тело, как в воду: то всплывал,то тонул. Вокруг — белый свет, запах спирта, хлорки и резины. Всё гудело и казалось, что даже звуки слишком громкие для головы, в которой что-то раскопали и собрали заново. Операция прошла. Врачи говорили — сложная, почти на грани. А он выжил. Но разве все могло пройти так легко? Сначала мальчик подумал, что ему лишь показалось. Просто нервы. тело ослабло, мышцы спазмируют, бывает. рука… Рука начала жить своей жизнью. Сначала она просто дрожала, как будто что-то отталкивала во сне. Потом — начала двигаться. Хватала одеяло, тянула за провод капельницы, шарила по простыне. Первые несколько минут он успокаивал себя думая, что стоит расслабить руку и не обращать на это должного внимания . Но как расслабить то, что больше тебе не принадлежит? Прошел день. Два, но мальчик так и не понял что случилось. Мама плакала сидя у больничной койки, уверяла что все будет хорошо. Тогда семилетний сынмин подумал что умирает. Стала бы его мать плакать от того, что все прошло успешно? Что с ним? Но ответа не давали, а медсестра продолжала говорить заученное "в этом разбираются врачи, потерпи немного и все узнаешь" Однажды утром мальчик проснулся от того, что рука сжимала его горло. Сначала — слабо, будто проверяла, может ли он дышать. Потом сильнее. О кричал, звал медсестру, а вторая рука — настоящая — пыталась оттянуть "чужую " конечность от шеи. В тот день он чуть не задохнулся, а руку пришлось привязать. Тогда о и рассказали, что у него синдром чужой руки Диагноз сломал семилетнего ребёнка хуже смерти. Врачи утешали его говоря: "это не страшно" "с этим можно жить." А мальчик твердил: "я хочу, чтобы моя рука вернулась." словно не слушая их вовсе По началу он судорожно боялся даже взглядов на руку, а после понял, что она не злая. Просто… чужая. Как сосед, который живёт в твоей квартире и не выходит из кухни. Ты его не звал — но теперь он часть твоего дня. По сей день сынмин учится жить с этим. Говорит с ней когда одиноко,иногда угрожает. Он не знал ,слышит ли она, но реагирует. И это страшнее всего. Конец флэшбэка Он сидел на краю койки, босые ноги касались холодного линолеума, а правая рука —не совсем его рука— лежала на бедре, будто выжидая. Ладонь была открыта, пальцы чуть подрагивали, словно от нетерпения. Он украдкой бросил на неё взгляд — и тут же отвёл глаза, как будто встретился с кем-то, кого не хотел бы видеть в своей комнате, в своём теле. В палате было до ужаса тихо. Даже вентиляция гудела так ровно, что её переставали замечать. Стены — бледно-серые, с шелушащейся краской и следами былых попыток царапать, писать, доказать кому-то, что ты ещё здесь. Одно окно, высоко под потолком, с решёткой и матовым стеклом. Сквозь него пробивался рассеянный дневной свет — без времени, без направления. То ли утро, то ли уже вечер. Кровать была узкой и железной. Простынь белая, но застиранная до серого. В углу — маленький прикрученный столик, на нём — пластиковый стакан, пустой. Всё, что можно было поднять, бросить или использовать — отсутствовало. Осталась только комната и три кровати. Рука его лежала спокойно. Пока. Но он знал: стоит замешкаться, отвлечься, дать себе поверить в покой — и она снова начнёт своё. Сорвёт капельницу, смахнёт стакан, полезет к лицу, как в ту ночь, когда он проснулся от собственного удушья. Врачи потом долго объясняли, что это не злой умысел, не демоны, не голос свыше. Просто нейронный шум. Повреждённые связи. Мозг говорит: «двигай», но сам не знает что. И он снова осмотрелся. Здесь всё было слишком чистым, слишком безопасным, слишком стерильным для человека, который каждую минуту опасается самого себя. В палате сынмин жил не один. Кроме него здесь живут ещё двое. Они делят койки, воздух, время и, возможно, одиночество. Хотя О старается держаться от них подальше. Не потому что они плохие. Просто он не знал, чего от них ждать. И, если честно, себя сынмин тоже не до конца понимал. Первый — темноволосый, худощавый. Чуть нже него ростом, с тонкими пальцами и щёками, будто вечно втянутыми внутрь. Он ходит мягко, почти неслышно, как будто всё ещё просыпается и никак не может проснуться. Его движения — осторожные, как у человека, который привык за всё извиняться. Говорит мало, чаще смотрит. Глаза у него тёмные, внимательные, но не агрессивные. Скорее — изучающие. Он будто всё время что-то считает в уме, только не числа, а людей. Второй — совсем другой. Крашеный блондин, волосы коротко подстрижены, торчат в разные стороны, будто он только что вылез из сна, где дрался с ураганом. На лице у него — улыбка. Постоянная, спокойная. Он улыбается, когда молчит. Когда говорит — улыбается шире. Улыбка хорошая, но в ней что-то не так. Как будто её кто-то приклеил. Как будто он не до конца знает, зачем улыбается — просто запомнил, что так делают люди. В нём было что-то… неправильное. Не в том смысле, что он опасен — нет. Опасность обычно видно. А тут другое. Он будто искренне не понимал, что с ним что-то не так. Не играл, не притворялся. Просто жил в мире, где правила искажены. Где кошки могут говорить, а кровь — это просто цвет. Сегодня они зашли в палату почти одновременно. О сидел на койке, придерживая свою руку, как ребёнка, которого боишься потерять или, наоборот, выпустить. — Эй, — сказал блондин, — ты чего всё время один? Его голос был лёгким, обыденным. Как будто они не в психушке, а на школьной перемене. В ответ парень пожал плечами. — Сколько тебе лет? — спросил худой. Он говорил тише, но как-то точнее, будто слова для него были чем-то весомым. — Семнадцать — ответил Сынмин. — Почему ты здесь? — снова блондин. О посмотрел на свою руку. Она, как назло, чуть дёрнулась, и он прижал её к бедру. — После операции рука начала жить своей жизнью.. — Круто, — протянул блондин, искренне заинтересованный. — Типа, как в фильмах? О не знал, как ответить. Просто кивнул. Он усмехнулся, без злобы. — Пойдём на завтрак, — предложил блондин. — Сегодня вроде что-то нормальное дают. Может, каша с сахаром. Или пластилин, как в прошлый раз. Худощавый посмотрел на парня, не улыбаясь, но не осуждая. Просто ждал. Сынмин встал. Медленно. Осторожно. Левая рука — за край кровати, правая — прижата к телу. Они вышли вместе. И пока он шёл с ними по коридору то чувствовал, как внутри у него проснулся вопрос: что из них более чужое — его рука или они? Больница была огромной. Не просто большой — огромной, почти как город под крышей. Порой казалось, что она растёт сама по себе, наращивая коридоры и крылья, будто организм, который не может остановиться. Здесь были отделения на любой случай: от обычной терапии до тех, в которые лучше не заглядывать без сопровождения. Психиатрическое — лишь одно из них. Незаметное, но с крепкими дверями, не такими, как у всех. Они шли по коридору — белому, длинному, будто бесконечному. Потолок низкий, лампы гудят. Свет — ровный, холодный, не дающий тени. Стены гладкие, даже воздух казался стерильным, лишённым запаха. Всё вокруг словно вычищено изнутри. Блондин и худощавый шагали рядом, немного впереди, переговариваясь между собой. Сынмин шёл позади, сдержанно, осторожно, будто между ними и собой держал стеклянную перегородку. — …так вот, он сказал, что видел гониль-хена прямо в палате. Прикинь? — говорил блондин, с привычной своей улыбкой, как будто рассказывал о каком-то шоу. — Это всё из-за таблеток, — буркнул темноволосый, не глядя на него. — Ну да. Но всё равно — представь, просыпаешься, а он стоит у кровати. Весь такой… — Не надо, — вдруг резко перебил тот. Лицо у него скривилось, как будто всплыло что-то, чего он не хотел вытаскивать. — Давай о другом. Блондин замолчал, пожал плечами. Снова усмехнулся, но уже без звука. — Ладно, — сказал он. — Тогда про еду,сегодня точно будет норм. Надо только успеть до того, как джисок опять всё сожрёт. Темноволосый снова поморщился, будто разговор о еде был ему не менее неприятен, чем тот "гониль хен". Он отвёл глаза в сторону, стал смотреть в стену, будто искал там что-то, чего не видно другим. Сынмин заметил это. Он не понял почему, но в сердце что-то кольнуло. Вдруг стало жаль его. Не так, как жалеют вежливо — из сочувствия или вины. А по-настоящему — почти физически, как будто в груди на секунду что-то сжалось. Захотелось уберечь его. От чего — он не знал. От воспоминаний? От этого места? От самого себя? Парень смотрел на его сутулую спину, на заострённые лопатки под больничной рубашкой и вдруг поймал себя на том, что не знает его имени. Никогда не спрашивал. Даже не подумал спросить. Они живут бок о бок. Спят в одной комнате. Дышат одним воздухом. А имён — нет. Он покачал головой. Пытаясь прогнать мысли, будто мух. Слишком много лишнего. Слишком много ощущений. Ему бы просто дойти до завтрака, не дать руке сорваться, не дать себе начать чувствовать. Потому что здесь, в этом длинном коридоре, среди белых стен и стерильной тишины, чувства — роскошь. А роскошь здесь — это слабость. Столовая была больше, чем он ожидал. Парни прошли через ещё один коридор, потом спустились по ступеням — и перед ними распахнулось пространство, где всё гудело и двигалось, как ульи, полный людей. Там было шумно, тепло, пахло странной смесью еды, медикаментов и тел. Пространство напоминало вокзал: хаос, движение, люди в халатах, пациенты в одинаковых рубашках. Кто-то ел молча, кто-то хохотал, кто-то просто сидел, уставившись в точку, будто еда — это слишком личное. И в этом хаосе, почти не глядя по сторонам, Джуен и Хенджун шли к конкретному столику, будто место уже давно зарезервировано. Имена парней Сынмин подслушал из разговора пока те шли в столовую. Он пошёл следом, чувствуя себя как будто прикреплённым к ним невидимой нитью. Не потому что хотелось, а потому что было хуже — не хотелось оставаться одному. За столом уже сидели трое. Все трое — молодые, в той же больничной одежде, но каждый — словно из другого фильма. Первым нас заметил низкий, взъерошенный парень с острой улыбкой. Он, не дожидаясь, поднял руку и помахал: — О, Джуен! Хенджун! Сюда! Джуен коротко кивнул. Хенджун ничего не ответил. — Садись, — сказал ему Джуен, и Сынмин послушно опустился на край скамейки. Удивительно, но О всё ещё держал свою руку. Она вела себя тихо, будто тоже хотела остаться незаметной. Один из парней — светлокожий, с резкими чертами и короткой стрижкой — поднял на него взгляд и улыбнулся. Его глаза были ясными, но в глубине — будто что-то догорало. — А ты кто? — спросил тот. — Как зовут? —О сынмин — ответил он почти шёпотом. — Я — Гониль, — сказал парень, протягивая руку, но тут же отдёрнул её, прикрыв рот и закашлявшись. Кашель был сухой, долгий, будто у него в груди что-то шевелилось, пытаясь выбраться наружу. Он слегка ссутулился, но быстро выровнялся, всё с той же вежливой улыбкой. — Пневмония, — сказал он, будто извиняясь. Сынмин кивнул. И всё же невольно заметил: Хенджун — тот самый, молчаливый — весь этот момент смотрел на Гониля косо, сдержанно, но с каким-то… напряжением. Будто между ними натянута нить, и кто-то сейчас вот-вот её порвёт. О ничего не спросил. Просто запомнил. Прошло время. Они ели вместе, сидели в общей комнате, иногда говорили. Иногда — просто молчали. И О начал узнавать их. Весёлого, самого низкого — звали Джисок. Он смеялся даже тогда, когда никто не шутил, и, кажется, никогда не задумывался о чём-то дольше трёх секунд. Зато с ним было легче. Темноволосого, чересчур доброго, с короткой стрижкой — Чонсу. Он говорил мало, но с уверенностью, будто каждое его слово прошло редактуру внутри. Он чаще всего сидел рядом с Хенджуном — молча, но с какой-то братской чуткостью. А Гониль… он оставался таким же. Улыбка, кашель, лёгкая вежливость. И всё же — что-то в нём было неотвязное. Как будто он знал гораздо больше, чем говорил. Или чувствовал больше, чем умел выразить. И где-то среди всей этой обыденности сынмин упустил момент, когда Джуен изменился. Он стал тише, неотзывчивее. Иногда часами сидел, глядя в пустую тарелку. Однажды, когда все собрались на обед, он просто оттолкнул поднос. Чонсу с Хенджуном пытались его уговорить: — Ты должен поесть, Джуен. Хоть немного. — Нет. Мертвецам еда не нужна, — сказал он тихо, но уверенно. — Я уже начал разлагаться. Пусть процесс идёт как должен. В его голосе не было истерики. Наоборот — спокойствие. Такое, от которого становится не по себе. Гониль наклонился к сынмину и прошептал: — У него синдром Котара. Он верит, что мёртв. Что у него нет органов. Что тело гниёт. Иногда говорит, что мозг вытек ночью. Он пожал плечами, будто это просто факт. Как рост или группа крови. — Бывает. Лечат. Иногда проходит. Сынмин смотрел на Джуена. Тот сидел, сложив руки перед собой, абсолютно спокойно, как будто действительно просто ждал, пока его вынесут. Он подумал: может, это его способ уйти отсюда. Или остаться. Или хотя бы почувствовать, что он есть. И снова, как тогда в коридоре, ему вдруг захотелось уберечь кого-то. Но от чего — он так и не знал.