Когда стены слушают

Ку гониль Возраст:19 Поступил в больницу:9.02.2023 Диагноз:пневмония Противопоказания:отсутствуют

***

Прошло две недели с тех пор, как он впервые пошёл с ними на завтрак. Время в больнице течёт иначе. Оно будто размазано по белым стенам, впитано в постельное бельё, растворено в шуме вентиляции и шагов в коридоре. Скука здесь — не враг, а часть терапии. Она приглушает всё, даже страх. Но в этой тишине нашлось место и для чего-то тёплого. Гониль, самый старший из них— ему девятнадцать — оказался удивительно добрым. Его кашель становился тише с каждым днём, но всё ещё отдавался в груди глухим эхом. Он говорил, что раньше слишком много работал, даже когда заболевал — "некогда было болеть". Так и заработал себе воспаление лёгких. Говорил об этом без обиды, будто о каком-то жизненном опыте, который не жалеет, но и повторять не хочет. Он был старшим не только по возрасту, но и по настрою — всегда ровный, спокойный, умел слушать, когда надо, и отводить разговор в сторону, если кому-то становилось тяжело. Чонсу — уравновешенный, сдержанный. Ему восемнадцать. Он страдает диабетом. В детстве, по его словам, чуть в обморок не падал при виде игл, и так долго откладывал инъекции, что однажды просто "переборщил" со свободой. Его положили сюда— и с тех пор он старался быть дисциплинированным. часто сидел с книгой, улыбался, когда Джисок начинал дурачиться, и первым замечал, если кому-то становилось плохо. Было в нём что-то почти странно завораживающее— будто он из другого времени. Джисок — самый сумасшедший. Семнадцать, как и сынмину, но казался младше. Добрый, застенчивый, почти ребёнок. У него опухоль мозга. От этого — вспышки странного поведения, замедленная реакция, мягкость в голосе. Он часто теребил край рукава, когда говорил, и много рисовал. Его рисунки были кривыми, детскими, но в них была такая честность, какая редко встречается у взрослых. Джуен... Джуен — ему шестнадцать. Он был добрым, громким, немного рассеянным — похож на Джисока. Но время от времени что-то в нём щёлкало. Он резко замирал, взгляд стекленел, голос менялся. В такие моменты он говорил, что мёртв. Что тело гниёт. Что кровь засохла. Обычно это происходило не чаще пяти раз за день. Парни уже почти не пугались. Почти. Но всё равно каждый раз, когда он переставал есть, отходил от них и смотрел куда-то в стену, внутри становилось немного холоднее. И был ещё Хенджун. Спокойный, немногословный. Он всегда сидел чуть в стороне, но не был отстранённым. Если ты начинал говорить — он слушал. Если ты нуждался в ответе — он находил слова. О нём сынмин знал меньше всех. Он не рассказывал, от чего лечится. И, наверное, это было справедливо. Он ведь тоже соврал. сказал, что у него лишь проблемы с движением, что операция затронула нервные окончания. В последнее время рука все больше выходила из себя. Всё чаще начинала вести себя… по-своему. Иногда О просыпался ночью и обнаруживал, что она сжимает край подушки до побелевших костяшек. Иногда — что её пальцы обхватывают его шею. Не сильно. Ещё не сильно. Он боялся. Но не хотел, чтобы они знали. Они были нормальными. Ну… насколько это возможно здесь. А сынмин — был с сюжетом. Иногда ему казалось, что они— просто группа детей, застрявших между мирами: между болезнью и выздоровлением, между страхом и принятием. Парни сидели за одним столом, ели одинаковую еду, и он даже забывал, где находится. Они шутили, рассказывали истории, перебрасывались глупостями. Смеялись. В такие моменты молчание было не тягостным, а уютным. И в этих тишинах он ловил себя на мысли: а вдруг всё будет хорошо? А потом сынмин вспоминал, как рука двигается ночью. Как внезапно появляются чёрные фигуры у двери. И как Джуен, глядя в потолок, шепчет: "Скоро я совсем истлею. Не переживайте. Я не испорчусь. Я просто уйду." И он снова держал себя крепче. Чтобы не распасться.

***

Ночь в палате Гониля и Джисока затянулась. Смех, пересыпанный шумом старого телевизора, диалоги из дурацкого ужастика и подколы между парнями сделали всё, чтобы на пару часов забыть, где они находятся. Почти как будто те просто дети. Просто друзья. Просто дома. Но всё хорошее заканчивается — особенно здесь. К тому моменту, когда трое выдвинулись в сторону своей палаты, было уже за полночь. Коридоры тонули в темноте. Полумрак, гул вентиляции, далёкий щелчок закрывающейся двери и неработающие лампы через одну — всё в этом месте шептало: пора спать, пора бояться, пора слушать тишину. Они шли медленно. Сынмин, Хенджун и Джуен. Остальные остались в комнате — кто-то досматривать фильм, кто-то, возможно, просто чтобы не слышать, как скрипят стены. Сынмин думал. О многом. О том, как здесь всё устроено. О том, как странно, что в этом месте он нашёл тех, кто не пугает, а наоборот — будто держит на плаву. О том, как сильно он боится себя. И — как бы он ни убеждал себя — что-то не давало покоя. Словно мир пошёл не по той траектории, где возможно настоящее спокойствие. Будто всё — временно, зыбко, на грани. Голоса в голове давно проснулись. Тихие, липкие, настойчивые. "Ты не такой, как они." "Ты слабый. Слишком слабый, чтобы удержать. Слишком слабый, чтобы скрыть, кто ты есть." "Они скоро увидят. И отвернутся." Он делал вид, что не слышет. Шёл, прижимая правую руку к телу, будто она могла взбеситься прямо здесь. О разговаривал сам с собой, мысленно перебивая голоса. Тихо, будто на ощупь искал границы между реальностью и тем, что в нем сидит. "Просто усталость. Просто переутомление. Так врачи говорят. В норме. Сейчас дойду до кровати, выпью таблетку, усну. Всё будет нормально. Всё хорошо." Джуен шёл впереди. И снова… начал. Сначала — шёпотом. Потом — всё отчётливее. — Похороните меня… отведите в морг… я всё ещё чувствую, как вонь распада… — Если я не умер, убейте меня. Я должен умереть. Голос — ровный, тихий, жутко уверенный. Будто он просто перечитывал инструкции. Хенджун молча приблизился и положил руку ему на плечо, крепко, но бережно. Словно не человек — якорь, не дающий унести себя в глубину. Он не говорил. Просто был рядом. Он знал, как это делать. Сынмин плёлся сзади, почти не ощущая ног, будто вся тяжесть мира опустилась ему на плечи. Он держал себя изнутри. Уговаривал, унимал, усыплял. Но тревога не отпускала. Сынмин, ты не в порядке. Признай это. Но — не сейчас. Сейчас — не время. — Хен? — вдруг сказал Хенджун. Голос его прозвучал глухо, еле слышно, но О вздрогнул, как от удара. Темноволосый посмотрел на парня— не строго, не с тревогой — внимательно, будто увидел то, что он так старательно прятал. — Ты в порядке? Сынмин улыбнулся. Механически. Почти убедительно. — Всё хорошо. Ложь, конечно. Но он не стал задавать лишних вопросов. Лишь кивнул, будто принял ответ, и снова повернулся к Джуену, всё ещё сжавшемуся в себе, словно пытался исчезнуть изнутри. Он снова посмотрел на Хенджуна. Тот сам выглядел будто на грани. Худой, осунувшийся, шаги неуверенные, лёгкие. Длинные пальцы дрожали, как натянутые струны. Он не ел. Они все это знали. И каждый раз, когда в столовой звучало слово "еда", он будто стенал внутри. Чонсу уговаривал его — спокойно, терпеливо, как взрослый младшего. Но всё чаще безуспешно. О тяжело вздохнул. Кажется, они все здесь держатся из последних сил. Правда по-разному. Просто — кто-то тянет вниз трупный голос изнутри. Кого-то — кашель. Кого-то — голоса, которых нет. А кого-то — галлюцинации и страх сна. До палаты они добрались удивительно быстро, будто весь коридор сам подталкивал их вперёд, желая поскорее укрыть в тишине комнаты. Сынмин первым шагнул внутрь хи медленно направился к своей койке. Каждое движение было осторожным, будто он боялся нарушить хрупкое равновесие, которое держало его на ногах. Он сел, опустив руку на колени, и задержал дыхание. "Чужая рука вела себя довольно мирно. Словно выжидая пока О расслабиться. Сегодняшний день выжал его до конца: длинные обходы, гулкие шаги по бесконечным коридорам, анализы, одинаковые до скуки, и — хуже всего — тени, которых не было. Галлюцинации терзали его не меньше, чем усталость. Всё это вместе превращалось в вязкий туман, где мысли теряли очертания. Тем временем Хенджун занялся Джуеном. Блондин всё ещё бормотал что-то странное, слова сливались в сплошной поток — бессвязный, но пугающе уверенный. Хенджун осторожно уложил его в кровать, поправил одеяло, склонился, будто проверяя, дышит ли он . Его движения были почти материнскими — мягкими, но настойчивыми. В палате воцарилась особая тишина — не полная, а с тихими вкраплениями: дыхание, шелест ткани, редкие стоны Джуена. Сынмин в эту тишину проваливался всё глубже, и чем больше вглядывался в собственные руки, тем сильнее чувствовал, что сон сегодня вряд ли принесёт покой. Хенджун заговорил почти шёпотом, так тихо, будто боялся разбудить Джуена или спровоцировать новый приступ. — Хен… ты точно в порядке? Он сощурился, отходя от кровати блондина, и медленно приблизился к Сынмину. — Да, в полном, — устало улыбнулся тот, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но как назло именно в этот момент правая рука предательски дёрнулась. Пальцы вцепились в простыню, сминая ткань, и начали тянуться куда-то в сторону, словно жили своей жизнью. Сынмин вздохнул — тяжело, без раздражения, но с отчаянием человека, который уже привык бороться с самим собой. Он поспешно прижал руку к груди, пытаясь удержать, успокоить, заглушить этот бунт. Темноволосый опустился рядом, на край его кровати. Тишина тянулась, но взгляд его был сосредоточенным, внимательным, слишком взрослым для его худого, измождённого лица. Он смотрел так, будто и правда мог помочь, будто готов был разделить с ним это тяжёлое, чужое бремя. — Давно заполучил проблемы с рукой? — Хенджун заговорил так, словно речь шла о чём-то совершенно рядовом, будто обсуждал погоду. Сынмин замялся, но всё же усмехнулся уголком губ. — Уже и не помню… Кажется в семь лет. — На сколько лёг сюда? — продолжил тот тем же ровным, почти безразличным тоном, хотя глаза его пристально изучали каждую реакцию. — Говорят, пару месяцев. А там… видно будет, — ответ прозвучал легко, хотя внутри Сынмин чувствовал, как сердце сжимается сильнее обычного. Разговор тек неспешно, словно скользил по поверхности, но именно эта простота и делала его опасно близким. Спустя несколько минут Хенджун вдруг наклонился чуть ближе и произнёс: — Пойдём выйдем. Тут душно. Сынмин на миг замер, но всё же кивнул. Они поднялись почти синхронно и осторожно вышли из палаты. Коридор встретил их той самой вязкой тишиной ночи, где каждый звук казался громче вдвое. Двое подростков двигались мягко, будто по льду. Когда показался пост охраны, они замедлили шаг. Мужчина сидел в кресле, лениво перелистывал газету, и время от времени делал глоток из пластиковой бутылки. Сердце Сынмина ухало в груди так, что казалось — вот-вот услышат. Они ждали. Секунды тянулись мучительно долго. Охранник поднялся, потянулся, и, пробурчав что-то себе под нос, двинулся в сторону лестницы. Хенджун коротко взглянул на Сынмина — тот понял без слов. И в следующую секунду они рванули. Бесшумные шаги, ускорение, и вот уже холодный воздух двора ударил в лицо. Простор ночи раскрылся перед ними — тёмный, но живой. Они оказались там, где стены больше не давили. Двор больницы оказался неожиданно просторным. Широкие аллеи, ровно подстриженные кусты, фонари с золотистыми плафонами — всё выглядело слишком ухоженным, почти роскошным для места, где каждый день пахнет лекарствами и страхом. Казалось, этот парк строили не для больных, а для того, чтобы создать иллюзию нормальности, будто за воротами не больница, а загородный пансион. Но сейчас он был пуст. Совсем пуст. Ни шагов, ни голосов, ни даже шороха. Будто весь мир стёрся, и остались только двое — Сынмин и Хенджун. Они прошли вдоль аллеи и остановились у старой лавочки в самом конце парка. Сели — каждый чуть в стороне, но тишина между ними не давила. Хенджун достал из кармана мятую пачку сигарет и зажигалку. Его движения были неспешными, но взгляд постоянно скользил по сторонам, проверяя, нет ли поблизости лишних глаз. Щёлкнуло колесико, вспыхнул крошечный огонёк. Он поднёс его к сигарете и зажал её зубами, придерживая пальцами. Сухой треск табака, тихий вдох. Жгучий дым тут же ударил в нос Сынмину. Он поморщился, но ничего не сказал. Этот запах показался ему одновременно отвратительным и каким-то… живым. Настоящим. Первым нарушил тишину О. Вопросы у него получались лёгкими, будто случайными: про погоду, про книги, про то, как Хенджун спит на больничных матрасах. Ничего важного, ничего глубокого — просто слова, чтобы держать воздух в движении. Но именно эта непринуждённость постепенно согревала их разговор. Хенджун курил молча, не перебивая. Тлеющий кончик сигареты краснел в темноте, и за это время он успел выкурить уже не меньше трёх. Каждый раз он щурился от дыма, будто и сам себе не верил, что делает это. Наконец Сынмин решился. Слова застряли в горле, но он всё же произнёс: — С чем ты лёг? Парень специально понизил голос, будто боялся, что даже деревья могут услышать. Хенджун поднял на него глаза и усмехнулся. Горько, почти злобно, но эта злость была направлена только внутрь. — А по мне не видно? Сынмин нахмурился. — РПП? В ту же секунду в лице Хенджуна что-то изменилось. Будто свет погас. Кожа стала бледнее, взгляд — тяжёлым и пустым. Пальцы, державшие сигарету, ослабли, и та едва не упала на колени. Он поспешно поймал её и затянулся ещё раз, но теперь это больше напоминало рефлекс, чем желание. — Считай, что хронический бронхит. Ну… и это тоже, — сказал он с натянутой улыбкой, больше похожей на гримасу. Сынмин ощутил стыд, горячий и липкий. Словно он слишком резко вломился туда, куда его не звали. Но отступать было поздно. — Разве можно столько курить при такой болезни? — голос его прозвучал мягко, почти матерински, как будто он пытался не осудить, а приласкать. Хенджун опустил взгляд на сигарету и поджал губы, играя зажигалкой. Маленький огонёк то вспыхивал, то гас под его пальцами. — Мне больше ничего не остаётся делать, — тихо сказал он. В этих словах не было вызова — только усталость. Усталость человека, который слишком давно идёт на автопилоте. Сынмин смотрел на него, и сердце сжималось от противоречий. Он видел перед собой не только хрупкость и болезнь, но и что-то, что сам старательно скрывал: упрямое нежелание показывать слабость. Может, поэтому ему казалось, что он и Хенджун — зеркала друг для друга, только с разными трещинами. И всё же оставалось чувство странности. Хенджун выглядел не так, как пациент с бронхитом. Не так кашлял, не так двигался, не так прятал глаза. И, может быть, Сынмин просто не хотел признавать очевидное, цепляясь за простую ложь, которую собеседник подал ему с такой натянутой улыбкой. Тишина между ними снова стала плотной, но теперь в ней звенело слишком много невысказанного. Пальцы Сынмина снова зашевелились сами по себе. Непослушная рука медленно перебирала воздух, будто ощупывала невидимую кожу, будто искала чужое горло, чтобы сомкнуться на нём. Для него это стало привычным — он уже почти не замечал этих движений. Просто глубже вдавил ладонь в колено, притянул ближе к себе. Но Хенджун заметил. Темноволосый обернулся и задержал взгляд на руке. Сигарета в его пальцах тлела красным огоньком, а глаза блеснули странным вниманием — не испугом, но настороженностью. Он заговорил хрипло, с той мягкой ленцой, которую оставляет табак: — А с чем лёг ты? Сынмин моргнул, будто его застали врасплох. Сердце кольнуло, дыхание сбилось. — Я разве… не говорил? — слова вышли неуверенно, с неловкой улыбкой, которая никак не хотела держаться на лице. Хенджун усмехнулся. Усмешка была короткой, с горечью, словно он заранее знал ответ. Он стряхнул пепел в сторону, и серый след упал на гравий возле лавки. — Я хочу знать настоящую причину твоего нахождения в больнице. Люди с этим синдромом не ложатся в психушку. Сынмин опустил глаза. В груди стало тяжело. Да, он ведь знал это. Синдром чужой руки не делает тебя сумасшедшим. Люди с этим диагнозом не сидят в палатах с решётками на окнах. Остальные ребята… они, наверное, тоже это понимали. Просто ждали. Держали паузу, пока он сам решит рассказать. Но Хенджун спросил прямо, без кружев. — Проблемы со сном? — тихо предположил тот, затягиваясь. Дым вышел из его рта мягким облаком и повис между ними, словно отдельный участник разговора. Сынмин сглотнул. Горло пересохло, голос дрогнул. — Шизофрения.. — произнёс он почти шёпотом. — Но да, ты попал точно в цель. Тишина обрушилась тяжёлой плитой. Сынмин почувствовал, как щёки будто вспыхнули, а по спине прошёл холод. Это было слишком откровенно. Слишком опасно. Хенджун не изменился в лице. Он лишь слегка склонил голову набок и с неожиданной лёгкостью сказал: — Так и знал. Он улыбнулся — мягко, почти спокойно. Словно услышал не признание в болезни, а подтверждение своей догадки в игре. Словно ничего страшного не произошло. Сынмин смотрел на него и вдруг понял, что за эти полчаса не заметил, как сигареты в руках Хенджуна сменяли друг друга одну за другой. Кончик очередной тлел, а пепел сыпался в траву. Пачка, ещё недавно полная, теперь была полупустой. Пальцы Хенджуна двигались механически: достать, щёлкнуть зажигалкой, вдохнуть, выдохнуть. Он будто скрывался в дыме, пряча эмоции там, где никто не мог их достать. А Сынмин чувствовал одновременно две противоположные вещи: липкий стыд за сказанное и странное облегчение. Кто-то наконец услышал его правду. И не отвернулся. Сынмин и Хенджун сидели на лавочке в глубине больничного двора. Вечерний воздух был свежим, но пропитан горьким запахом табака. Оранжевый огонёк сигареты снова вспыхнул, отбрасывая слабое свечение на уставшее лицо Хенджуна. Его дыхание стало прерывистым — лёгкий кашель вырвался наружу, будто подтверждая то, о чём Сынмин и так догадывался. — Ты давно знаком с ребятами? — голос Сынмина прозвучал мягко, без лишнего давления. Он словно боялся спугнуть собеседника. — Пару месяцев, — спокойно ответил Хенджун, прикрыв глаза. В этот момент кашель снова заставил его согнуться чуть вперёд, а пальцы судорожно сжали сигарету. Сынмин нахмурился. Его взгляд упал на полупустую пачку в руках товарища. Слишком много выкурено за один вечер. Слишком много для того, кто и так еле держится. Он задержал взгляд на лице Хенджуна: бледная кожа, лёгкие тени под глазами, уставшее выражение, словно весь мир давил на него одним грузом. — Всё в порядке? — тихо спросил он, словно проверяя, не сорвётся ли тот. — В полном, — нехотя отозвался Хенджун, поджимая губы. Его голос звучал так, будто слова давались с усилием, и Сынмин понял: он врёт. Но не ради себя — ради того, чтобы не утяжелять чужие плечи. Сынмин тяжело вздохнул и осторожно положил ладонь на его плечо. Рука ощутила костлявую хрупкость под тонкой тканью. Он ведь почти не ест… все эти сигареты были скурены на пустой желудок. Оттого ему и плохо. — Хенджун, если тебе плохо, то давай вернёмся назад, — тихо предложил Сынмин. — Я не хочу, — ответ прозвучал глухо, упрямо. Но в этом упрямстве слышалось не желание сопротивляться, а что-то детское, беззащитное. Тон его напомнил Сынмину ребёнка, которого пытаются увести с любимой площадки. На секунду ему стало интересно — каким было детство Хенджуна? Рос ли он в полной семье? Улыбался ли когда-то так же искренне, как дети в школьных дворах? Но сейчас задавать эти вопросы было рано. Он подвинулся ближе, обнял товарища и осторожно положил его голову себе на плечо. Мягкие, пушистые волосы коснулись шеи, слегка защекотав кожу. Сынмин улыбнулся, прикрыл глаза и сказал почти шёпотом, в голосе звучало тепло и уверенность: — Ты ведь в курсе, что мы все в одной лодке? Не стоит скрывать свои слабости. Воздух повис в тишине. Лишь ветер шелестел листвой, а где-то вдали трещала зажигалка, забытая на скамейке. Хенджун молчал, и Сынмин уже начал думать, что тот уснул или просто закрылся внутри себя. Но через несколько долгих минут, когда ночь окончательно легла на двор, прозвучало тихое, почти неуловимое: — Спасибо. Это слово было сказано так просто и одновременно так тяжело, что Сынмин ощутил, будто его сердце сжалось. В нём не было пафоса, лишь искренность. Словно признание в том, что эта близость сейчас значила для Хенджуна больше, чем он мог себе позволить сказать вслух. И в этот момент Сынмин понял — именно такие вечера, тишина и чужое плечо, дают им обоим силы оставаться живыми.

***

Они сидели долго, молчание растянулось, как туман над пустым двором. Ни один не торопился разорвать его словами: каждый думал о своём, но присутствие другого будто согревало лучше любого одеяла. Лишь когда Сынмин тихо предложил вернуться, Хенджун нехотя кивнул, и с трудом, будто сквозь вязкую воду, поднялся на ноги. Он качнулся, шагнул — и снова качнулся. Кожа его казалась мраморно-бледной, почти прозрачной, а руки дрожали без остановки. Не нервная дрожь — скорее предупреждение, зловещий сигнал: что-то идёт не так. Сынмин бросил взгляд на собственную руку. Та тоже дрожала. Но он списал это на февральский холод, который обжигал тонкую больничную ткань и проникал прямо к костям. Он успел подхватить Хенджуна, когда тот чуть не врезался в фонарный столб. Прижал к себе, словно удерживая от падения, и повёл дальше. Тишина вокруг была странно умиротворяющей: никаких голосов, никаких шагов, только шорох ветра и редкие хлопки ветвей о забор. У входа в больницу стало ясно — вернуться будет непросто. Охранник всё ещё неподалёку, а Хенджун буквально висел на нём, легким, но ослабленным грузом. На мгновение Сынмин нахмурился, обдумывая. Потом всё стало очевидным: проще не вести — нести. — Хенджун-а, — позвал он мягко. Темноволосый поднял взгляд, тусклый, неуверенный, будто опасался услышать что угодно. — М?.. — едва шевельнулись губы. — Я понесу тебя. Договорились? — голос Сынмина прозвучал удивительно уверенно, даже тепло. Хенджун смутился. Его взгляд метнулся в сторону, в тень. — Я дойду сам, — прошептал он всё тем же дрожащим тоном, словно оправдываясь перед самим собой. Сынмин не стал спорить. Слов больше не требовалось. Он просто аккуратно поднял его на руки — неожиданно легко, будто это был не подросток, а ребёнок, которого мать несёт, оберегая от мира. — Ты лёгкий, — вырвалось у него, подняв брови. Хенджун, поджав губы, ответил с оттенком иронии, но и с едва заметным смущением: — Приму за комплимент… Сынмин понял: сболтнул лишнего. Но в этот момент это не имело значения. Их дыхание смешалось с холодным воздухом, шаги отдавались глухо по пустому двору, и между ними витала та самая хрупкая, тонкая близость, что рождается только в моменты, когда одному слишком плохо, а другому — слишком важно удержать. Сынмин действовал на автомате — всё та же схема, всё то же напряжение в груди. Он ждал момента, когда охранник отвлечётся, и, как только тот отвернулся, скользнул внутрь, будто тень. Мысль кольнула голову: да он никудышный, иначе как они могли второй раз пройти незамеченными? — и тут же растворилась, оставив только ускоренный ритм шагов. Белые коридоры встретили их привычным холодом. Лампы застыли в ровных рядах, стены будто давили стерильной пустотой, а стук их шагов гулко отдавался по лестницам. Сынмин шёл быстро, не давая себе остановиться, и лишь когда дверь палаты скрипнула за спиной, дыхание чуть выровнялось. Тьма накрыла их мгновенно. Свет был выключен, и казалось, что ночь, поселившаяся снаружи, перекочевала сюда. Только равномерное, тихое сопение Джуена нарушало мрак — он спал так спокойно, будто не существовало ни больницы, ни тревог, ни боли. Сынмин аккуратно подвёл Хенджуна к его кровати, помог лечь и отпустил. Тот, словно растворяясь в матрасе, скрылся под покрывалом. — Как самочувствие? — спросил Сынмин, усаживаясь рядом, и в этот миг ощутил себя не товарищем, а психотерапевтом, у которого на приёме слишком уставший подросток. — М, в порядке… — голос Хенджуна прозвучал тихо и приглушённо, он уже уткнулся лицом в мягкую подушку. Сынмин нахмурился, но в его взгляде сквозило только беспокойство. — Вижу же, что нет. Хочешь, посижу с тобой? — Как хочешь, — пробормотал Хенджун. Его пальцы сплелись в замок, так крепко, словно только в этом движении он находил опору. Сынмин не получил ясного ответа, но нутром чувствовал: тот не хотел оставаться один. И всё же слова повисли между ними — тяжёлые, почти невыносимые. Он молчал, просто сидел рядом. Мрак обволакивал их, а с ним и странное чувство: будто именно в этой тьме они были ближе друг к другу, чем когда-либо.