Когда стены слушают

Ли Джуен Возраст:16 Поступил в больницу:17.11. 2022 Диагноз:синдром котара Противопоказания:отсутствуют

***

Флэшбэк

На детской площадке пахло свежим деревом и влажным песком после дождя. Небо ещё было ясным, но уже начинало окрашиваться мягкими красками заката. Маленький Хенджун бегал от качелей к горке, от горки к песочнице — в его глазах отражалась простая радость ребёнка, которому ничего, кроме игры, не нужно. Его смех разрезал воздух звонким колокольчиком, и казалось, что весь мир сужается до этого момента: до босых ножек, оставляющих следы в песке, до ладоней, сжимающих холодные перекладины, до беззаботного дыхания. — Хенджун, домой не хочешь? — раздался тёплый, ласковый голос матери. Она стояла неподалёку, её силуэт мягко подсвечивался уходящим солнцем. — Конечно нет! — с восторгом крикнул мальчик и, не оглядываясь, снова побежал, будто боялся потерять хоть минуту игры. Он бегал и играл так долго, что не заметил, как краски неба стали темнеть, а площадка погрузилась в густые сумерки. Вдруг мальчик остановился, обернулся — и сердце будто сжалось. Мамы рядом не было. Ни на лавочке, ни у входа, нигде. — Ма-ма! Мама! — закричал Хенджун, и в его голосе больше не было радости. Это был испуганный крик ребёнка, потерявшего опору в мире. Он звал снова и снова, но площадка молчала, отвечая только шелестом ветра и отдалённым шумом города. Это был последний день, когда Хенджун видел свою мать живой. Его отец, сжав зубы и кулаки, бросился в поиски. Он обивал пороги полицейских участков, клеил объявления, расспрашивал прохожих, неделями не спал, пока город засыпал. Три долгих года он цеплялся за надежду, что любимая вернётся. Но однажды всё рухнуло: полицейские сообщили, что женщину нашли мёртвой. Эти слова были приговором не только для неё, но и для их семьи. Отец словно постарел на десяток лет в один миг, плечи его согнулись, взгляд потух. А маленький Хенджун — он понял только одно: мать не вернётся никогда. И это знание стало тяжёлым камнем, который ребёнок понёс через всю жизнь. А дальше стало еще хуже. Ведь Хенджун никогда не думал, что запах может стать началом конца. Он вернулся из школы, как обычно — усталый, но с лёгкой улыбкой, ведь день прошёл без особых проблем. На плечах висел ранец, в голове крутились обрывки разговоров с одноклассниками. Всё было… нормально. Но стоило вставить ключ в замок, повернуть его и шагнуть внутрь, как всё привычное рухнуло. В нос ударил тяжёлый, металлический запах — пронзительный, липкий, от которого сразу захотелось зажать нос и закрыть глаза. Это было нечто чуждое дому, где раньше пахло супом и отцовским табаком. — Чёрт… — шепнул Хенджун, нахмурившись. Он медленно закрыл за собой дверь, будто боялся, что слишком громкий звук потревожит тишину. Ранец беззвучно упал на пол, но он этого даже не заметил. Его ноги сами вели его по комнатам. Глаза цеплялись за каждый угол, за каждую тень, в груди теснило. В гостиной — пусто. В спальне — кровать аккуратно застелена. Но запах становился сильнее. И когда он толкнул дверь ванной, мир остановился. Хенджун застыл на пороге. Воздуха в груди не хватило. Его руки затряслись так, что он едва не выронил дверную ручку. На полу, среди осколков зеркала и тёмного, уже подсохшего пятна крови, лежало тело. Его отец. Такой неподвижный. Такой безжизненный. — Па-па?… Папа… — голос мальчика сломался, как и всё внутри него. Он сделал шаг, потом ещё один. Но ноги стали ватными, губы задрожали, а из глаз потекли слёзы, затмевая картину. Мир вокруг будто потускнел. Ни звука, ни движения — только гул крови в ушах и тишина, которая теперь казалась страшнее любых криков. Хенджун понял — он остался один. Без матери. Без отца. В четырёх стенах, где когда-то был дом, теперь не осталось ничего, кроме тени и боли. И в тот миг подросток ощутил безысходность — такую густую и давящую, что дышать стало невозможно. Вопрос «что дальше?» встал остро, как нож у горла. Только ответов не было. Мальчик ещё долго носил в себе тот день, будто занозу, глубоко вонзившуюся в сердце. Время шло, годы менялись, но пустота, оставленная смертью родителей, никуда не исчезала. Что-то сломалось в нём тогда, в двенадцать. Что-то погасло безвозвратно. Он научился улыбаться, разговаривать, даже смеяться, но всё это было искусственным — как тонкая плёнка, скрывающая бездну. Бабушка приютила его. Она стала единственной опорой, тихой и тёплой гавью, к которой можно было прижаться. Хенджун любил её до безрассудства, ценил каждую мелочь — её голос, руки, запах её дома. Но вместе с этим его душу терзал страх: что будет, когда и её не станет? Эта мысль душила, вызывала тошноту и бессонные ночи. В один из таких вечеров он стоял у зеркала, разглядывая своё отражение. Лицо казалось чужим: круглым, неправильным, словно кривым. Каждая черта раздражала. Он водил пальцами по скулам, по подбородку, и чем дольше смотрел, тем сильнее ненавидел то, что видел. — Хенджун-а, что ты там высматриваешь? — раздался за спиной мягкий, тёплый голос бабушки. Парень вздрогнул, но не обернулся. — Просто смотрю… — тихо ответил он, словно стыдясь самого факта, что стоит тут. Но с того дня внутри него зародилась навязчивая мысль: он должен измениться. Изменить своё тело, свою жизнь. Сделать так, чтобы никто и никогда не видел его таким… таким отвратительным. А может, отец сделал это именно из-за него? Из-за его слабости? Его внешности? Его бесполезности?.. Однажды мальчик наткнулся в интернете на строчку: «сигареты помогают худеть». Эта мысль стала для него откровением. Странным, пугающим, но манящим. Если так просто можно избавиться от лишнего веса — почему бы не попробовать? Так началась его зависимость. Сначала робко, украдкой. Потом — всё чаще и чаще. Дым стал спутником каждого дня, заменой тепла, едой, дыханием. Ещё шаг — и от еды он отказался вовсе. Всякий раз, когда он ел, в голове звучал ненавистный голос: ты снова такой, как раньше. Толстый. Ненужный. Он слушал этот голос и ненавидел себя всё сильнее. И чем глубже погружался в привычки, тем яснее понимал: он не живёт, он наказывает себя. Каждый день. Каждый вдох. Конец флэшбэка Хенджун просыпался здесь каждое утро — и каждое утро будто заново умирал. стены палаты сжирали остатки сил, потолок давил пустотой, тишина оборачивалась липким страхом. Казалось, что если он останется здесь один хоть на минуту — его разум треснет. Если бы не Джуен, его шутки, его светлая энергия, Хан давно бы перестал бороться. Но этим утром всё было не так. Блондин лежал на спине, уставившись в потолок. Его лицо стало отстранённым, взгляд — пустым. Он не пошутил, не сказал привычное «доброе утро». Словно кто-то вырвал из него жизнь за ночь. Хенджуна передёрнуло. Он резко повернул голову и посмотрел на Сынмина. Тот спал. Или делал вид, что спит. Только его тело не принадлежало ему самому. Рука бродила по простыне, будто искала кого-то. А потом медленно, слишком медленно и жутко — поднялась к шее. Сжала её. Так сильно, что Хану показалось — ещё секунда, и кости хрустнут. — Чёрт… — едва выдохнул он, вскочив. Мир качнулся, подступила рвота. Желудок болезненно сжался, но времени не было. Хенджун бросился к соседней кровати и изо всех сил потянул руку прочь. Ему казалось, будто сражается не с человеком, а с чудовищем, проросшим внутри друга. Сынмин резко вдохнул, захрипел, будто вырвался из воды. — М-м?.. — сонное, сбивчивое мычание. Потом — долгий, жадный глоток воздуха, глаза приоткрылись, и на губах мелькнула слабая улыбка. — Спасибо… Хенджун… Хан смутился. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться наружу. Но пальцы не отпускали его руку. Держал крепко, будто если разожмёт — всё повторится. — Может… привяжем? — вырвалось у него. Голос дрогнул, но прозвучал решительно. И вдруг Сынмин улыбнулся шире, слишком ярко для такого утра. Покачал головой, встряхнул волосами и сел на кровати. — Не надо. Проживу и так. Хенджун тяжело выдохнул. Внутри сжалось что-то болезненное. Он видел, что тот страдал. Видел это каждую секунду. Но не знал, как помочь. И тут тишину пронзил голос. Голос Джуена. Но не тот, что обычно. Не весёлый, не насмешливый. Нет, этот был чужим, мёртвым, слишком правдоподобным. — Ребята… вы можете похоронить меня? Мой мозг вытек… Слова прозвучали так, будто их произносил не он сам, а кто-то говорил через него. Глухо, с эхом, от которого кровь стыла в жилах. Хенджун застыл. Губы сжались в тонкую линию, пальцы дрогнули. Он не знал, кого спасать. Не знал, что делать. В груди нарастала паника. — Хенджун, отпусти, всё хорошо, — тихо сказал Сынмин, глядя прямо на него и кивая на руку, что тот всё ещё держал. И только тогда Хан понял: он вцепился в него так, будто держал не просто руку друга, а собственное спасение. Его единственный якорь в этом безумии.

***

Они шли втроём — те же самые белые коридоры, одинаково длинные, одинаково безжизненные. Только лица вокруг менялись. Новые пациенты, новые врачи, новые чужие глаза, и всё это сливалось в один бесконечный поток. Хенджун шагал чуть медленнее других, чувствуя, будто каждый шаг отзывается гулкой пустотой в груди. И вдруг воздух прорезал крик. Женский. Сначала слабый, будто задушенный, а потом — пронзительный, отчаянный, полный боли. — Верните моего сына!.. Я хочу вернуть его!.. Он не мог умереть!.. Голос эхом ударил в стены, врезался в сознание. Хенджуна словно обдало холодной водой — кровь застыла в жилах, ноги сделались ватными. Он судорожно сглотнул вязкую, как комок, слюну и опустил взгляд в пол, чтобы не видеть чужого горя, так похожего на его собственное. Джуен шагающий рядом был отстранён. Будто всё происходящее не касалось его. Он твердил одно и то же, монотонно, с каким-то болезненным упорством: — Я труп… Похороните меня… Каждое его слово било по Хенджуну, как нож. Добивало, вгрызалось в сознание, лишало воздуха. Но Сынмин, похоже, заметил. Его взгляд был внимательным, мягким. — Хенджун, — негромко позвал он. — Что? — голос Хана дрогнул, он даже не пытался это скрыть. Сынмин подошёл ближе и взял его руку. Тепло его ладони разлилось по телу, будто вливало в него каплю жизни. Он улыбнулся — тихо, мягко, без лишних слов. — Всё хорошо. — Это звучало так утешающе, будто мир мог действительно не развалиться на куски. Хенджун судорожно сжал его пальцы, вложив в это всё, что у него оставалось. Сил почти не было, но хватка вышла такой, что Сынмин даже удивился. Это был крик без слов: не отпускай. И тут снова вмешался Джуен. Его голос резанул воздух, чужой, болезненный. — Так вы похороните меня? Мы идём в морг? — Да… похороним, — ответил Хан не думая. Слова сорвались сами, тяжёлые, как камни. И вдруг лицо Джуена ожило странной радостью. Он затрепыхался, губы задвигались, шепча что-то торопливо, сбивчиво, будто сам себе: — Должен удостовериться… я… должен удостовериться… я… Слова смешивались в кашу, но от этого становились только страшнее. Атмосфера вокруг словно изменилась: воздух стал гуще, стены наваливались ближе, даже свет ламп показался тусклее. Хенджун почувствовал, что они втроём — как узники в чужом мире, где реальность и безумие переплелись в одно. Путь до столовой в этот раз будто растянулся в вечность. Их шаги отдавались в пустых коридорах, но внимание Хенджуна было приковано к совсем другому — к той женщине, чьи крики они оставили позади. Вокруг неё теперь толпились люди: кто-то держал за плечи, кто-то шептал слова утешения, кто-то просто стоял рядом, разделяя чужую боль. И хоть Хан шёл вперёд вместе с друзьями, мысленно он стоял именно там, среди тех, кто пытался удержать рухнувший мир несчастной матери. Я понимаю тебя… слишком хорошо. Когда они наконец вошли в просторное помещение столовой, взгляд сам собой упал на знакомый стол. Та же троица — Гониль и Чонсу спорили о чём-то оживлённо, будто мир вокруг ещё не рухнул. Джисок сиял, как всегда, с той самой детской радостью, что стала уже почти болезненной. Его глаза искрились, но тело, взгляд, движения выдавали — он угасал. С каждым днём. И Хенджун это видел. — Ребята!! — крикнул Джисок громко, радостно, так что все головы на секунду повернулись в их сторону. Они подошли и сели рядом. На столе стояли шесть тарелок: гречка, мясо. Запах бил в нос, но Хан даже не шевельнулся, чтобы взглянуть. Ему казалось, что еда — камни, которые невозможно проглотить. Парни болтали, спорили, смеялись. Сынмин улыбался, и это немного согревало Хана — хотя бы кто-то ещё умел улыбаться искренне. Джуен сидел молча, и только его улыбка — не радостная, а пугающе пустая — бросалась в глаза. Джисок наклонился к нему и начал заплетать кривые, смешные хвостики в его волосах, сам сияя, как будто нашёл в этом счастье. — Джуен-а, тебе нравится? — спросил он почти детским голосом. Джуен обернулся, и с той же самой пугающей улыбкой тихо сказал: — Джисок, меня похоронят. Тишина повисла на мгновение, но Джисок тут же тряхнул головой, сжал губы и обнял его за плечи, словно хотел удержать от чего-то страшного. — Не неси чушь… Хан наблюдал за ними, и сердце сжалось. Ему стало невыносимо жаль обоих. Они цеплялись за друг друга, каждый со своей болью, и оба выглядели слишком хрупкими, словно вот-вот рассыплются. В этот момент рядом с ним сел Гониль. Его голос прозвучал серьёзно, даже резко, как холодный удар реальности: — Хенджун. Ты должен поесть. Иначе тебя будут кормить с ложечки. Ты это понимаешь? Хан нахмурился и встретил взгляд настырного друга. Его глаза горели упрямством, но в глубине — тревогой. — Я. Не. Голоден, — сказал он тихо, почти себе, будто хотел этим не убедить друга, а заглушить собственные мысли. Между ними повисла тягучая тишина. Они уже столько раз спорили об этом, столько раз сталкивались лбами. И каждый раз Хенджуну казалось, что Гониль не понимает, еда для него — не спасение, а враг. И тут воспоминание всплыло само собой. Всего пару недель назад, за день до того, как он встретил Сынмина, они с Гонилем сильно повздорили. Кричали друг на друга. Гониль тогда снова пытался заставить его поесть, а Хан только злился: Ну не хочет человек есть. Так отвянь же, чёрт возьми! Сейчас же он не сказал ничего. Только опустил взгляд в тарелку, где пар над гречкой и мясом казался не аппетитным, а удушающим. Его сердце билось медленно и глухо, будто не желая пускать жизнь дальше. А рядом все продолжали жить — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то цеплялся за чужую руку. И только внутри Хана всё рушилось снова и снова.

***

Хенджун влетел в туалетную кабинку так, будто за ним гналась сама смерть. Колени ударились о холодный кафель, звук гулко разнесся по пустому помещению. Его дыхание сбилось, сердце колотилось в груди так, что казалось — сейчас разорвёт его изнутри. Он опёрся ладонями о края унитаза, пальцы дрожали, а в голове шумело, как в пустой железной бочке. Сколько ещё?.. Он ненавидел это чувство — но не мог остановиться. В горле уже будто поселился огонь, но всё равно он снова и снова засовывал пальцы глубже, словно пытался вытащить из себя не только еду, а весь мир, всю грязь, всё то, что ненавидел в себе. Его рвало теми жалкими парой ложек, что Гонилю удалось силой запихнуть в него. Желудок выворачивался, но облегчения не приходило. Лишь слабость и боль. Оно не должно оставаться внутри. Оно не имеет права оставаться… Он должен быть чист. Хана трясло, словно в ознобе. Пот катился по вискам, холодный и липкий. Слёзы сами текли из глаз, смешиваясь с кислым привкусом рвоты, обжигавшей горло. Он чувствовал, что тело его сдаётся, но не останавливался. Уже не мог. И вдруг вместе с очередным рвотным толчком из горла вырвалось что-то другое. Горячее. Металлический привкус моментально разлился по языку. Он отпрянул назад, уставившись в белую керамику, где среди рвотных масс алела кровь. Его собственная. Мир на мгновение перестал существовать. Холодный ужас пронзил каждую клетку. Хенджун замер, его руки затряслись сильнее. В груди сдавило так, что не хватало воздуха. Кровь?.. моя?.. — Нет… нет-нет-нет… — прошептал он хрипло, и голос его сломался. В голове звенело. Казалось, что стены кабинки сжимаются, давят, что кафельный пол вот-вот разверзнется и поглотит его. Он умирает?.. Ему хотелось упасть, провалиться, исчезнуть, чтобы никто не видел, каким слабым он стал. Он прижался лбом к холодному полу, пытаясь спрятаться от собственного страха. Слёзы срывались сами, скатывались вниз. Внутри — пустота, тоска, вина. Но самое страшное было другое: где-то глубоко в нём мелькнула мысль — а может, так и должно быть? И всё же сердце продолжало стучать. Слабо, неровно. Хенджун хватался за него, как утопающий за соломинку. Но в этот момент он чувствовал себя разбитым окончательно. Кабинка была слишком тесной, воздух в ней казался застоявшимся, липким, тяжёлым. Хенджун всё ещё дрожал, прижимая руки к плечам так, будто хотел удержать самого себя от распада. Сердце билось в горле, дыхание сбивалось. И вдруг — короткий, гулкий стук. Деревянная дверь дрогнула от лёгкого удара, и тишина разорвалась. — Хенджун, выйди, давай поговорим? — голос за дверью прозвучал глухо, но отчётливо. Хан вздрогнул, как будто его застали за преступлением. Внутри всё перевернулось. В груди разлилось холодное оцепенение, а к горлу подкатила новая тошнота. Это был Чонсу. Почему именно он?.. Что он хочет? Хенджун обнял себя крепче, ногти вонзились в кожу. Он попытался проглотить вязкий ком в горле, но голос всё равно дрогнул, сорвался. — Ч-что ты хочешь?.. — едва слышно, хрипло. В каждом слове чувствовался страх, будто он умолял оставить его в покое. Секунда тянулась вечностью. А затем ответ пришёл спокойно, но слишком прямолинейно, как удар в живот: — Ты говорил врачу, что тебе хуже? Хенджун застыл. Словно его прижали к стене и лишили воздуха. Врач? Он знает? В висках загудело, сердце сбилось с ритма. На секунду ему показалось, что он падает, что ноги перестали держать. Нет. Никогда. Он не скажет. Он не хотел. Если он признается — они сделают всё, чтобы лишить его худобы, его контроля. Заберут единственное, что оставалось у него в руках. А если он станет снова таким, как раньше? Толстым? Неправильным? Нелюбимым?.. Мысли вихрем крутились в голове, сбивая дыхание. — …нет, — одними губами прошептал он, но звука почти не вышло. Он боялся. Боялся остаться здесь навсегда, в этих белых стенах, под наблюдением, без права выбора. Боялся, что его лишат его «спасения». Боялся себя самого. И чем дольше Чонсу молчал за дверью, тем сильнее тревога поднималась изнутри, будто невидимая рука сжимала его горло. — Выйди, пожалуйста, — голос Чонсу за дверью был спокойным, но в этой тишине он прозвучал так властно, что отрицать казалось бессмысленным. Хенджун нажал на кнопку смыва. Вода рванула вниз, увлекая за собой не только остатки его рвоты, но и ту иллюзию, что он ещё хоть немного контролирует происходящее. Словно он смыл с себя всю грязь, но внутри стало только пустее. Рука дрожала, когда он потянул за щеколду. Дверь скрипнула, и перед ним стоял Чонсу. Спокойный. Упрямый. Решительный. — Пойдём, — коротко сказал он и, не дав выбора, крепко сжал его запястье. Кожа Хана будто вспыхнула от этого прикосновения. Он сглотнул вязкую, горькую слюну и подчинился. Тело двигалось, а внутри всё сжималось от тревоги. Столовая промелькнула мимо, наполненная шумом и смехом других пациентов. Для Хана всё было как в тумане — будто он смотрел на происходящее издалека. Потом один коридор, ещё один… стены сливались в однообразную серую массу. Каждое новое помещение казалось тюрьмой. — Что ты хочешь сделать? — наконец выдохнул Хенджун, нахмурившись, чувствуя, как в груди поднимается страх, почти животный. — Сказать врачу, что тебе плохо, вместо тебя, — ответил Чонсу спокойно, будто говорил о чём-то простом, обыденном. Слова ударили в виски, словно колокол. Вместо него… вместо него?! Хенджун ощутил, как ноги становятся ватными. — Н-не надо… — голос предательски дрогнул и сорвался почти на шёпот. Казалось, что даже стены услышали его страх. Но Чонсу не слушал. Его лицо оставалось серьёзным, сосредоточенным. И вот — остановка. Деревянная дверь с металлической табличкой: «Психиатр». Старший стукнул в неё трижды, уверенно, громко, так, что звук разнёсся по коридору. У Хена всё похолодело внутри. Казалось, за этой дверью решится его судьба. В груди поднялась паника: если он расскажет, всё закончится. Меня лишат худобы. Лишат меня самого… И в этот миг Хенджун впервые по-настоящему захотел сбежать — из этой клиники, от Чонсу, от самого себя. Дверь мягко скрипнула, и в проёме показался мужчина средних лет. Очки сползли на кончик носа, под глазами — тёмные круги, но голос звучал твёрдо: — Заходите. Чонсу подтолкнул Хана внутрь. Кабинет был ярко освещён, пахло бумагой и лекарствами. Стол, два стула, кресло у окна. Всё слишком стерильно, слишком чуждо. Хенджун сел, скрестив руки на груди. Плечи дрожали. Он боялся поднять взгляд. — Что ж, — психотерапевт перелистнул несколько страниц в папке, — рассказывайте. Молчание повисло в воздухе. Хенджун сглотнул, но слова застряли. Чонсу бросил на него взгляд, и, не дождавшись ответа, заговорил сам: — Ему хуже. Он не ест. Всё, что удаётся — он потом… — Чонсу запнулся, посмотрев на друга, — …избавляется от этого. Почти каждый день. Хенджун резко поднял глаза, полные ужаса. — Замолчи! — голос дрогнул, звучал почти как крик. — Ничего… ничего такого нет! Психотерапевт спокойно положил ручку на стол. — Хенджун, — мягко произнёс он, — давай попробуем без крика. Твой друг говорит, что он переживает за тебя. — Он врёт! — Хан сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я… я справляюсь. Я сильный! — сильный? — врач чуть склонил голову. — А сильный человек боится сказать, что ему плохо? Слова ударили в грудь, будто лезвие. У Хана пересохло в горле. Он обхватил себя руками, словно мог спрятаться в собственной коже. — Я не слабый… — хрипло выдавил он. — Я просто должен быть… другим. Чище. Лёгче. Если я стану как раньше, всё закончится… Чонсу наклонился вперёд, его голос дрожал от напряжения: — Ты уже заканчиваешь себя, понимаешь?! Я каждый день вижу, как ты умираешь, Хенджун! — Замолчи… — тихо прошептал Хан, закрывая уши ладонями. — Замолчи, не говори! Психотерапевт не повысил голос. — Хенджун, я здесь не для того, чтобы лишить тебя чего-то. Я здесь, чтобы ты перестал бояться себя. Твоё тело — это не враг. Твой страх — это не истина. Это просто боль, которую ты носишь слишком долго. Хан поднял глаза — красные, мокрые, полные паники. — Но если я перестану… если я снова стану таким, как раньше… может, отец тоже сделал это из-за меня… Комната на миг застыла. Даже Чонсу не нашёл, что ответить. Психотерапевт мягко кивнул, и его голос впервые стал теплее: — Давай попробуем говорить не о том, каким ты должен быть… а о том, каким ты хочешь жить. Хенджун сглотнул, губы дрожали. Он отвёл взгляд, пряча слёзы. Но впервые за долгое время не закрылся полностью. В кабинете повисло тяжёлое молчание. Тиканье часов на стене казалось слишком громким, будто каждое «тик» давило на виски. Хенджун ссутулился на стуле, скрестил руки и уставился в пол. Его ноги дрожали, будто он готов был сорваться и убежать. Психотерапевт слегка придвинулся вперёд, отодвинув папку в сторону. — Ты сказал… что, может быть, твой отец сделал это из-за тебя. Голос был мягкий, но слова — точные, словно выстрел. Хенджун резко вскинул голову. Глаза его заблестели. — А разве нет?.. — голос дрогнул. — Может, если бы я был… нормальным, он бы не… — он осёкся, будто само слово «умер» было смертельным ядом. Чонсу резко качнул головой. — Не смей так думать! Ты ребёнок, Хенджун! Ты был ребёнком! Это не твоя вина! — Ты не понимаешь! — почти вскрикнул Хан, сжимая голову руками. — Я всегда был обузой! Сначала мать, потом он… Всё рушится рядом со мной. Всё умирает… и бабушка тоже однажды умрёт! — голос сорвался на отчаянный, сдавленный крик. Его плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось. Он прижался лбом к коленям, будто хотел исчезнуть. Психотерапевт выждал паузу, позволив эмоциям вырваться наружу. — Ты боишься, что потеряешь и бабушку. — Не «боюсь»… — Хан поднял глаза, красные от слёз. — Я знаю. Это случится. Я останусь один. Всегда один. И что тогда? Зачем мне… — он осёкся, кусая губы до крови. Чонсу в ужасе смотрел на него. — Хенджун… — голос его дрожал. — Ты у меня есть. Мы рядом. Почему ты этого не видишь?.. — Потому что ты тоже можешь исчезнуть! — сорвалось у Хана. — Все исчезают. Все уходят. Я не смогу снова… — его губы задрожали, и он зажал рот рукой, словно боялся, что слова сами вырвутся. Психотерапевт медленно произнёс: — Тебе больно от того, что всё в жизни кажется временным. Люди, которых ты любишь, уходят. Но, Хенджун, послушай… их уход — это не наказание тебе. Это не потому, что ты недостаточно хорош. Парень затряс головой, почти захлёбываясь всхлипами. — Но я должен был спасти… я должен был что-то сделать! Я слишком слабый… слишком неправильный… — руки его судорожно впились в волосы. Психотерапевт протянул ладонь — не навязчиво, а так, чтобы Хенджун сам решал, коснуться её или нет. — Ты ребёнок, Хенджун. Тогда, когда всё случилось, и сейчас. Ты не обязан был «спасать». Ты обязан только жить. И учиться доверять, что тебя можно любить даже таким, какой ты есть. Хан закрыл лицо руками. Его трясло. Он не мог выдавить ни слова, только глухие всхлипы вырывались наружу. Чонсу осторожно коснулся его плеча. — Я люблю тебя, дурак, — тихо прошептал он, едва сдерживая собственные слёзы. — И если тебе плохо, я не дам тебе умереть. Никогда. Психотерапевт кивнул, его взгляд стал серьёзнее. — Мы начнём работать с этим. Постепенно. Ты научишься говорить о боли, не пряча её за голодом, сигаретами и рвотой. Я не обещаю, что будет легко. Но я обещаю, что ты не один. Хенджун поднял глаза. Лицо его было мокрым, губы дрожали, но в глазах впервые мелькнула крошечная искра — не надежда, ещё нет… но желание выжить.

***

Ночь пахла прохладой и мокрым асфальтом. Двор больницы был пустынен, только редкие огоньки тусклых фонарей разрезали мрак мягкими жёлтыми пятнами. Всё вокруг казалось застывшим: однообразные стены корпуса, ровный ряд окон, чёрный забор, будто разделяющий два мира — мир больницы и тот, другой, живой, шумный, где люди смеялись, спешили куда-то, жили. Хенджун сидел на большом камне у самого забора, сгорбившись, словно его тело носило груз невидимой тяжести. В пальцах тлела последняя сигарета, и он жадно втягивал дым, будто вдыхал не никотин, а хоть какое-то подобие свободы. Каждый выдох оставлял во рту горечь, а внутри — пустоту. Последняя сигарета — словно символ: маленькая, жалкая вещь, за которую так отчаянно хотелось держаться. Рядом стоял Сынмин. Его фигура выделялась на фоне мрака — высокая, чуть сутулая, с тонкими плечами, обтянутыми больничной робой, поверх которой была накинута тёмная кожанка. Он стоял прямо у забора, пальцамы легко касались холодных металлических прутьев, и взгляд его был устремлён куда-то вдаль, туда, где жизнь текла за пределами «решётки». Хенджун смотрел на него. И чем дольше смотрел, тем сильнее замирал внутри. В тусклом свете фонарей глаза Сынмина сияли особенно ярко, отражая отблески чужого мира за оградой. Они были живыми, полными какой-то тихой тоски и скрытой силы одновременно. Его волосы чуть растрепались от ночного ветра, выбившиеся пряди мягко ложились на лоб, и именно в этой лёгкой небрежности было что-то по-настоящему красивое. Хенджун чувствовал, как сердце стучит быстрее, но не от страха и не от тревоги — скорее от того, что он видел перед собой живого человека. Настоящего. Того, кто, казалось, ещё способен мечтать и верить, даже стоя в тюрьме из серых стен и железных прутьев. Сигарета догорала в его пальцах, а вместе с ней исчезала иллюзия контроля. Хенджун с горечью отметил, что скоро нечего будет держать в руках. И тогда он снова останется наедине с собой — со своим телом, которое ненавидел, и мыслями, которые убивали. Но пока рядом был Сынмин, он позволял себе задержать взгляд. Позволял себе молчать. Позволял себе думать, что, может быть, не всё потеряно. Холодный воздух ночи будто растворил стены вокруг, и на мгновение весь мир сузился до двоих. Забор с его чёрными прутьями, фонари, кидающие длинные тени, и запах табака — всё это стало неважным, лишь фоном к тому, что происходило. — Я же вижу, что ты прожигаешь меня взглядом, смешной, — неожиданно подал голос Сынмин. В его интонации было чуть насмешки, но мягкой, тёплой, такой, что от неё у Хана внутри всё затрепетало. — Что-то хотел спросить? Хенджун чуть растерянно улыбнулся. Это была лёгкая, почти детская улыбка, какая редко появлялась на его лице. Он повёл плечом, будто хотел сбросить неловкость, и ответил тихо, почти неуверенно: — Нет. Засмотрелся. Сынмин, словно ожидая такого ответа, прищурился, глаза заиграли в полумраке. Он сделал шаг ближе, а потом сел рядом на камень, так что их плечи оказались почти вплотную. Его тепло ощутилось сразу, пробирая до дрожи, будто ночная прохлада вовсе исчезла. — Красивый? — спросил он коротко, с лёгкой усмешкой. — Мг… — вырвалось у Хана прежде, чем он успел подумать. Голос дрогнул, и он тут же опустил взгляд, губы судорожно поджались, чтобы скрыть собственное смущение. И тишина вокруг стала другой. Спокойной, мягкой, такой редкой для Хана, словно весь мир на минуту затих, оставив их вдвоём. Он поймал это чувство — хрупкое, зыбкое, но настоящее. Спокойствие. Он не ощущал его давно. Сынмин не торопился говорить. Он просто сидел рядом, не делал лишних движений, но именно этим давал ощущение надёжности. И Хенджуну впервые за долгое время захотелось большего. Хотелось оставаться рядом. Хотелось украсть у этой ночи ещё минуту, ещё час. Хотелось проводить с этим человеком больше времени. Намного больше. И в глубине души мелькнула страшная, почти непозволительная мысль: может быть, именно здесь — его спасение.