Когда стены слушают

Ким Чонсу Возраст: 18 Поступил в больницу: 01.01.2023 Диагноз: сахарный диабет Противопоказания: сахар, алкоголь, курение, ношение неудобной обуви...

***

Кабинет терапевта был залит мягким, рассеянным светом. Хенджун сидел в глубоком кресле, его тело казалось обмякшим и безвольным, взгляд был устремлен в одну точку на ковре, но не видел её. Он был пустой оболочкой.

— Мг... — мужчина напротив, терапевт, кивал, что-то записывая в своем блокноте. Хенджун не видел и не хотел видеть, что тот пишет. Да и вообще, в последнее время он почти ничего не видел по-настоящему. Мир стал плоским, серым и отдаленным, как плохая фотография.

Смерть друга выжгла в нём всё. Все те хрупкие ростки жизни, что с таким трудом пытались прорасти за годы после смерти родителей, были уничтожены одним ударом. Всё сломалось. «Этого ты добивался?! Ли Джуен?» — проносилась в голове ядовитая мысль. Но в самой глубине, под толщей онемения и боли, Хенджун понимал холодный, медицинский факт: он болен. И Джуен тоже был болен. Эта мысль не приносила облегчения, лишь добавляла ощущение фатальной, несправедливой предопределенности.

Он механически осматривал кабинет. Всё было знакомо до мелочей. Он был здесь множество раз. Его лицо не выражало ровным счетом ничего. Хенджун больше не мог чувствовать. Он был никем в этой жизни. Призраком.

— Хенджун — после недолгого, но плотного молчания, заговорил врач. Его голос был спокойным, но не безразличным. — Скажи, было ли у тебя такое состояние... эта опустошённость, это ощущение, что ты не можешь чувствовать... до этого случая? До смерти Джуена?

Хан медленно, словно против воли, отвел взгляд от ковра и уставился в окно. Он прикусил губу, и на его лице на мгновение мелькнула тень старой, детской боли.

—Да — он выдохнул это слово, оно прозвучало как признание в чём-то постыдном. — После смерти отца. Тогда... было похоже.

— А мать? — терапевт мягко подтолкнул его дальше. — Когда ты потерял маму, это было иначе?

— Мама... — голос парня внезапно дрогнул, и та спокойная маска, что скрывала его лицо, на мгновение треснула, обнажив боль,

не зажившую рану. — Я... я был ребёнком. Я не понимал. Не понимал, что значит «никогда». Мне просто было больно и страшно.

Он замолчал, сжимая подлокотники кресла, его костяшки побелели.

—А потом... потом я понял. И стало только хуже.

— Хенджун, мы с тобой уже касались темы твоего расстройства пищевого поведения. Ты говорил, что контроль над едой... даёт тебе ощущение контроля над жизнью. Можешь рассказать об этом сейчас? Что ты чувствуешь, когда отказываешься от еды?

Хенджун горько усмехнулся, одинокий, безрадостный звук.

—Чувствую? Ничего. Абсолютно ничего. Это... чистота. Когда желудок пуст, голова становится легче. Мысли... они не так сильно давят. Это как... как будто я наказываю себя. Или, может, наказываю этот мир. Не знаю. Но в этом есть... справедливость. Какая-то кривая справедливость.

— Наказываешь себя за что?

Вопрос повис в воздухе,острый и неизбежный.

Парень закрыл глаза. Его дыхание стало сбивчивым.

—Они умерли... а я остался. Почему? Почему я? Папа... он мог бы остаться. Если бы я был... лучше. Если бы я заметил, что с ним что-то не так. Мама... может, если бы я не плакал так много, она бы не... не ушла. А Джуен... — его голос превратился в шепот, полный ужаса и самообвинения. — Джуен... я же видел, что с ним что-то не так. В тот день. Он был странный. Слишком тихий. А я... я просто ушёл. Ушёл, потому что у меня были свои дела. Свои дурацкие, никому не нужные дела. Я мог бы остаться. Мог бы поговорить. Спросить. И всё было бы иначе. Он был бы жив.

Слёзы, горячие и солёные, наконец потекли по его щекам. Они были тихими, отчаянными.

—Все они... все, кого я люблю... они уходят. И это моя вина. Во всём. Я — та вещь, что приносит несчастье. Я — проклятие. И голод... он напоминает мне об этом. Он делает боль острой, реальной. Заставляет помнить. Я не имею права забывать. Не имею права чувствовать себя хорошо, когда их нет.

Он снова умолк, его тело содрогалось от беззвучных рыданий. В этих словах была вывернута наизнанку вся его душа — израненная, полная невыносимой вины и тотального одиночества.

Терапевт не спешил. Он дал Хану выплакаться, дал этой боли выйти наружу.

—Хенджун — наконец сказал он. Его голос был твёрдым, но полным сострадания. — Ты несёшь на своих плечах груз, который не предназначен для одного человека. Ты взял на себя ответственность за выбор других взрослых людей. Ты был ребёнком. Ты не мог контролировать их действия, их болезни, их решения. Твоя вина — это иллюзия, которую создала твоя боль, чтобы найти хоть какое-то объяснение необъяснимому. Пока ты будешь держаться за эту вину, ты будешь продолжать наказывать себя. А еда... твой отказ от неё — это не акт справедливости. Это медленная форма самоуничтожения. Ты не хочешь умирать, Хенджун. Ты хочешь, чтобы эта боль прекратилась. И это — разные вещи.

Кабинет психотерапевта был наполнен мягким светом, создававшим атмосферу безопасного уединения. Пальцы парня бессознательно теребили край рубашки. После долгого молчания, посвященного его чувству вины и потере, врач мягко перевел разговор. — Хенджун — начал он, голос был спокойным и ненавязчивым. — Давай на время оставим в стороне боль и поговорим о чём-то, что, возможно, даёт тебе опору. Есть ли в твоей жизни сейчас люди, которых ты считаешь друзьями? Может быть, отношения, которые что-то для тебя значат? Вопрос, казалось, застал Хенджуна врасплох. Он замер, его взгляд, до этого пустой и устремленный в никуда, заметался. Внутри него что-то боролось. «Вроде бы есть...а вроде бы и нет», — пронеслось у него в голове. Его друзья... они были ему невероятно дороги. Но рассказать им о той тьме, что пожирала его изнутри? Нет, он не мог. Возникла другая, мучительная мысль: «А разве хорошие друзья не должны высказываться друг другу? Не должны делиться самым сокровенным? Значит ли это, что я — плохой друг?» — Ах... я не знаю — сдавленно выдохнул он, мучительно прикрыв глаза ладонью, как будто пытаясь спрятаться от необходимости дать ответ. В его сознании промелькнули образы. Джуен... Его больше нет. И Сынмин... Да, Сынмин. Но кто он ему? Попутчик по несчастью? Или нечто большее? — Да, есть — наконец, тихо, но четко произнес он, опуская руку. Его взгляд был полон неуверенности, но в нем теплилась искорка чего-то живого. Врач доброжелательно улыбнулся, его поза оставалась открытой и непредвзятой. —Мг... Расскажешь о нём? Не обязательно что-то глобальное. Каков он? Хенджун сглотнул. Слова давались с трудом. —Ну... он добрый. И... красивый. — Он замолчал, чувствуя, как тепло разливается по его щекам. Описывать другого человека вслух, особенно так, оказалось невероятно сложно. — Я... я не знаю, что рассказать. — Это хорошее начало. «Добрый» и «красивый» — это уже многое. Что в его доброте тебя особенно трогает? Как она проявляется? Парень нахмурился, вглядываясь в свои ощущения. —Он... не давит. Не требует ничего. Когда я молчу, он может просто сидеть рядом. И... и он замечает мелочи. Принесет стакан воды, когда видит, что мне плохо. Или... или делится своей едой, даже если я ничего не прошу. — Голос Хенджуна дрогнул. — Иногда его доброта... она почти болезненна. Потому что я не понимаю, за что она мне. — А что в его красоте? Во внешности? В чем-то другом? — Во... во всем — прошептал Хенджун, его взгляд смягчился, уходя в себя. — У него такие... спокойные глаза. И улыбка... она редкая, но когда он улыбается, кажется, что в палате становится светлее. И голос... он негромкий, но его приятно слушать. Хан говорил всё это, слегка краснея, и с каждым словом его собственная скованность понемногу таяла. Он как будто заново открывал для себя этого человека, проговаривая его черты вслух. — Звучит так, будто этот человек для тебя очень важен — заметил врач, его тон был поддерживающим, без намёка на осуждение или иронию. — Да — снова, уже увереннее, кивнул Хенджун. — Он... он как якорь. Когда начинается шторм в голове, я иногда могу подумать о нем. О том, что он где-то рядом. И это... немного успокаивает. — Ты говорил ему об этом? О том, какую роль он для тебя играет? Маска снова на мгновение сползла с лица Хенджуна, сменившись паникой. —Нет! Конечно, нет. Я не могу. — Почему? — Потому что... это странно. Это будет звучать жалко. И... я боюсь его напугать. Обременять. Он и так слишком много для меня делает. Если он узнает, насколько я... в нём нуждаюсь, он может испугаться и уйти. — Хенджун снова сжался в кресле. — Лучше молчать. Лучше просто быть рядом, сколько получится. — А ты не думал, что для него твоя искренность могла бы стать... ценным даром? Признание в том, что кто-то для тебя важен — это не обуза, Хенджун. Это большая честь. Хенджун слушал, его брови были сведены в глубокой задумчивости. Эти слова противоречили всему, во что он верил. —Может быть, — неуверенно пробормотал он. — Но... рисковать слишком страшно. Слишком больно. Я не переживу, если он тоже... — он не договорил, но было ясно, что он имеет в виду. — Ты боишься снова потерять. Это понятно. Но, закрываясь, ты уже сейчас лишаешь себя возможности получить ту самую поддержку, в которой нуждаешься. Это парадокс, с которым сталкиваются многие. Мы боимся протянуть руку, потому что страшимся отказа, и тем самым обрекаем себя на одиночество. Хенджун глубоко вздохнул. В его глазах шла внутренняя борьба. С одной стороны — привычная стена страха и самозащиты, с другой — крошечный, но настойчивый лучик надежды, рождённый этим разговором. —Я... я попробую — очень тихо сказал он, глядя на свои руки. — Не говорить всё сразу. Но... может, просто чаще благодарить его. За маленькие вещи. Чтобы он знал, что я... что я это замечаю. И ценю.

***

Столовая больницы была заполнена приглушенным гомоном, звоном посуды и запахом дезинфекции, смешанным с ароматом безвкусной больничной еды. Четверо парней сидели за одним столом, создавая собственную, напряженную микровселенную. Гониль, с вилкой, на которую было набрано картофельное пюре, смотрел на Хенджуна с выражением упрямой, почти отчаянной заботы. Его брови были слегка сведены, а губы поджаты в тонкую линию решимости. —Эй, давай. Ложечку за маму.. — голос прозвучал настойчиво, но с призвуком усталой мольбы. Он протянул вилку ко рту Хенджуна, словно кормя капризного ребенка. Хенджун сидел, откинувшись на спинке стула, его поза выражала полное отчуждение и сопротивление. Он поджал губы, его взгляд был устремлен куда-то в пространство поверх головы Гониля. —Я тебе щас пропишу... — прошипел он, в его голосе прозвучала не детская угроза, а горькая, взрослая усталость. Мысль о том, что Гониль невольно ткнул в самую больную точку, заставила его сжаться внутри. Никто, кроме уехавшего Чонсу, не знал о его семье. Теперь их осталось всего четверо в этой больничной капсуле, не считая Чонсу, который часто навещал их, как призрак из другого мира. Гониль опустил вилку, его плечи слегка обвисли. На лице отразилось поражение. —Да ну. Съешь хоть что-то, пожалуйста — сдался он. — Хоть крошку. Сынмин, сидевший напротив и до этого молча наблюдавший за сценой, перевел спокойный, оценивающий взгляд с Джисока, который с наивным усердием уплетал свою порцию, на Гониля. —Гониль, не надо — произнес он ровно, без упрека. Его слова повисли в воздухе, холодные и разумные. — Потом поест. Ку тяжело вздохнул, отодвигая тарелку Хенджуна. Его пальцы на мгновение сжали край стола. —Конечно... — голос стал глухим, полным горечи. — Поест. Хенджун прикрыл глаза, все еще откинувшись на спинку стула. Казалось, он отгораживался от них невидимой стеной. —Просто отстань от меня — выдохнул он. В этих словах не было злобы, лишь бесконечная, изматывающая усталость, желание раствориться в тишине и ничего не чувствовать. Гониль, пытаясь снять напряжение, сделал слабую попытку пошутить. Он притворно вздохнул и склонил голову в поклоне. —Да, да. Ваше Высочество — бросил он, но шутка прозвучала плоско, не достигая цели. В его глазах не было смеха, лишь озабоченность. Тишину, опустившуюся над их столом, нарушил Джисок. Он закончил жевать и уставился на Гониля своими большими, немного стеклянными глазами. —Скоро Чонсу приедет? — спросил он громким и чистым голосом, как колокольчик, не ведающий о напряжении вокруг. Вопрос заставил Сынмина задуматься. Он нахмурился, мысленно сверяясь с календарем в голове. —Чонсу... — он произнес имя медленно. — Не знаю. Гониль, позвони ему, он должен сегодня приехать? Гониль, все еще оправляясь от своей неудачи с Хенджуном, кивнул, доставая телефон. —Да — отозвался он, уже листая контакты. — Должен был. И тогда Хенджун неожиданно оживился. На его губах появилась слабая, но отчетливая улыбка — первая за долгое время. В его глазах вспыхнул знакомый огонек надежды. —Отлично — сказал он,голос приобрел былую, хоть и приглушенную, живость. — Он обещал мне сигареты. Сынмин тут же отреагировал. Он повернулся к Хенджуну, и его спокойное лицо озарилось выражением легкой, но твердой родительской дисциплины. Он легко, почти по-дружески, шлепнул Хенджуна по затылку. —Я тебе их не отдам — заявил он,в тоне не было места для дискуссий. Это был не упрек, а констатация факта, произнесенная с заботой, скрытой под малой суровости. Гониль отошёл на пару шагов от стола, прижимая мобильный телефон к уху. Его палец нервно постукивал по пластиковому корпусу аппарата. Через несколько секунд он заговорил, его голос стал приглушенным, но в столовой было слышно каждое слово. — Чонсу? Ты где? — пауза, он слушал ответ. — А, понятно... Так когда? — Его лицо выразило легкое разочарование. — Вечером? Точно? Ладно... Да-да, все тут. Джисок ест. Хен... — он бросил взгляд на стол и быстро поправился, — В общем, все более-менее. Ждём. Передадим. Он положил телефон в карман и вернулся к столу, тяжело вздыхая. Его взгляд скользнул по Хенджуну, который сидел, ссутулившись, его пальцы бесцельно чертили узоры на пластиковой поверхности стола. — Приедет вечером — сообщил Гониль, разводя руками. — Говорит, дела задержали. Хенджун поджал губы, его взгляд упал на его же тарелку с нетронутым пюре. Уголки губ опустились вниз, создавая выражение глубокой, почти детской обиды. Он не сказал ни слова, но вся его поза кричала о разочаровании. Сигареты, этот маленький символ нормальной жизни, свободы и хоть какого-то контроля, снова отдалились. Казалось, даже эта крошечная уступка миру была ему не позволена. Сынмин, наблюдавший за ним с невозмутимым, но внимательным выражением лица, отодвинул свою пустую тарелку. Его глаза встретились с глазами Хенджуна. — Есть не буду — тихо, но твердо заявил Хенджун, прежде чем Сынмин успел что-то сказать. Он скрестил руки на груди, строя из себя крепость. — Я и не прошу — спокойно ответил Сынмин. Его голос был ровным, без давления. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание друга. — Но скажи мне вот что. Когда ты в последний раз чувствовал настоящий голод? Не тошноту, не отвращение. А именно голод. Ощущение, когда тело само просит еды. Вопрос, казалось, застал Хенджуна врасплох. Он нахмурился, его пальцы перестали чертить узоры. Он уставился в пространство, пытаясь найти в памяти этот, казалось бы, простой, но недостижимый сейчас опыт. —Не помню — наконец выдохнул он,в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Кажется... очень давно. — А запах? — продолжал Сынмин, тон оставался разговорным, как будто они обсуждали погоду. — Есть ли хоть один запах еды, который не вызывает отторжения? Хоть что-то, что пахнет... просто нейтрально? Или даже... смутно приятно? Хенджун задумался. Его взгляд блуждал по столу, по тарелкам других. Он избегал смотреть на свое пюре. —Чай — неожиданно прошептал он. — Иногда... чай с мятой. Он просто пахнет. Ничего больше. — Хорошо — кивнул Сынмин, как будто получил очень ценную информацию. — Это уже что-то. Затем произошло нечто неожиданное. Сонмин молча передвинул свой стул, пододвинувшись к Хенджуню ближе. Он не вторгался в его личное пространство агрессивно, но сократил дистанцию ровно настолько, чтобы его присутствие стало неотъемлемой частью момента. Он не смотрел на Хенджуна пристально, его взгляд был опущен на ту самую злополучную тарелку с пюре. — Знаешь — начал он снова, его голос стал еще тише, почти интимным, предназначенным только для Хенджуна. — Это пюре... оно безвкусное. Как картон. Я это знаю. Оно не принесет тебе удовольствия. Я не буду врать и говорить, что оно вдруг станет вкусным. Хенджун смотрел на него с подозрением, но уже не отворачивался. — Но это не про вкус сейчас — Сынмин медленно протянул руку и взял вилку, которую до этого безуспешно использовал Гониль. Он не тыкал ею в сторону Хана. Он просто держал ее. — Это про один глоток. Всего один. Не для удовольствия. Не для голода. А просто... чтобы доказать этой хреновой болезни в твоей голове, что ты все еще можешь это сделать. Что ты сильнее, чем она. Всего один раз. Не для меня. Не для Гониля. Для себя. Он набрал на вилку крошечную порцию пюре, совсем маленькую, почти символическую. И просто держал ее в воздухе между ними, не двигаясь, не настаивая. Его взгляд был спокоен и терпелив. Он просто ждал. Гониль, наблюдавший за этой сценой, застыл с широко раскрытыми глазами. Его брови поползли вверх, выражая немое изумление. Он безуспешно пытался сделать то же самое минуту назад, используя шутки и упрашивания. А Сынмин... он говорил тихо, без давления, и это, казалось, работало. Прошло несколько напряженных секунд. Хенджун смотрел то на вилку, то в глаза друга. В его собственном взгляде бушевала война — отвращение, страх, гордость, усталость. И наконец, усталость, казалось, победила. С глухим, сдавленным звуком, больше похожим на стон, он медленно, неохотно приоткрыл рот. Сынмин, не меняя выражения лица, столь же медленно и аккуратно поднес вилку и положил ту маленькую порцию пюре ему в рот. Он сразу же убрал руку, не задерживаясь, не создавая ощущения контроля или победы. Хенджун сглотнул. Его лицо исказилось от отвращения, он поморщился, но... он проглотил. Он сидел, глядя в стол, его дыхание было слегка учащенным. — Второй. — тихо сказал О, уже снова набирая на вилку такую же крошечную порцию. — Только если захочешь. Тот же самый вызов. Ты уже сделал это один раз. И, к величайшему изумлению Гониля, который, казалось, забыл, как дышать, Хенджун снова, после более короткой паузы, открыл рот и принял вторую порцию. Сынмин не улыбнулся, не похвалил его громко. Он просто тихо поставил вилку на тарелку. —Достаточно — сказал он. — На сегодня хватит. Он отодвинулся на свое место, оставляя Хенджуну пространство. Тот сидел, уставившись в свою тарелку, на которой почти ничего не изменилось, кроме двух крошечных проплешин в пюре. Но в воздухе висело нечто гораздо более значительное — хрупкая, но реальная победа. А Гониль продолжал смотреть на Сынмина с немым вопросом в глазах, пытаясь понять, каким волшебством тот только что воспользовался. Хан сидел, опустив глаза, его пальцы судорожно сжимали край стула. Каждая клетка его тела кричала об одном — о необходимости избавиться от той жалкой порции еды, что лежала комом в его желудке. Это физическое ощущение было всепоглощающим, паническим, заглушающим все остальные мысли. Он чувствовал себя загнанным в ловушку собственным телом. Где-то в глубине сознания, за стеной навязчивой идеи, теплилось холодное, ясное понимание: это неправильно. Это болезнь. Это путь в никуда. Но эта мысль была такой хрупкой, такой далекой, словно доносилась из-за толстого стекла. Остановиться было невозможно. Это было сложнее, чем перестать дышать — инстинкт самосохрения был извращен и направлен против него самого. Гониль, сидевший рядом, чутким боковым зрением уловил мельчайшие изменения в позе друга — напряжение в плечах, учащенное дыхание, тот особый, остекленевший взгляд, который он уже научился распознавать. Не раздумывая, Ку положил свою ладонь на плечо Хенджуна. Прикосновение было твердым, но не давящим — просто напоминанием: «Я здесь». — Слушай, а помнишь, как на прошлой неделе Джисок пытался научиться жонглировать апельсинами в холле? — начал Гониль самым непринужденным тоном, какой только мог изобразить. Его голос был нарочито спокоен. — Так вот, медсестра Ли застала его за этим и... Хенджун не слышал слов. Он видел, как движутся губы Гониля, но звук распадался на бессмысленные частоты. Внутри него бушевала буря. «Как они могут? — проносилось в его голове. — Как они могут так... легко говорить о ерунде? Джуена нет. Прошло всего пару недель. А они... они жонглируют апельсинами». Гнев, горький и беспощадный, смешивался с завистью. Им легко. А он заперт в аду собственного разума. Ему хотелось одного — закрыться в палате. Забиться в угол. Исчезнуть. Чтобы его наконец оставили в покое. Но разве он сам не ищет их внимания? Нет. Или да? Чего он хочет на самом деле? Чтобы его спасли? Чтобы его поняли? Чтобы эта боль просто прекратилась? Мысли метались, как подстреленные птицы, не находя выхода. Ему казалось, что если он сейчас встанет и уйдет, станет легче. Хотя бы на мгновение. — Я отойду — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Его голос прозвучал хрипло и отчужденно. Это была не просьба, а констатация факта. Он уже начал приподниматься со стула. — Не отойдёшь. Сынмин, сидевший с другой стороны, также положил руку ему на плечо. Его хватка была такой же твердой, как у Гониля. В этот момент "чужая" рука внезапно дёрнулась — резко, неконтролируемо. Она смахнула со стола почти полный стакан с горячим чаем. Произошло всё в одно мгновение. Стакан с грохотом разбился о пол. Мгновение тишины, и затем О громко, по-звериному зашипел от боли, подскакивая с места. Кипяток пролился ему на колени, пропитывая тонкую больничную ткань. Его лицо исказилось гримасой шока и агонии. — Блять! — его собственная, здоровая рука со всей дури ударила по взбунтовавшейся конечности, как будто пытаясь наказать невидимого обидчика. От этого резкого движения боль лишь усилилась, и он сморщился еще сильнее, сжимая зубы. Гониль, мгновенно среагировав, вскочил и начал подбирать осколки, его лицо было бледным от тревоги. —Все, прекрати! — голос прозвучал резко, обращаясь скорее к ситуации в целом, чем к кому-то конкретно. — Просто... всё, достаточно. Хенджун застыл на полпути между сидением и стоянием, парализованный этим внезапным хаосом. Его собственное навязчивое желание, его внутренняя буря были мгновенно затмеены этой реальной, физической болью, написанной на лице друга. Он видел, как тот дрожит, сжимая кулаки, борясь и с болью от ожога, и с яростью на свое собственное предательское тело. Внезапно его собственные демоны показались мелкими и эгоистичными на фоне этого молчаливого, ежедневного сражения, которое вел Сынмин. Стыд, острый и жгучий, прилил к его щекам. Он медленно, очень медленно опустился обратно на стул. Потребность избавиться от еды отступила, сметенная волной совершенно иного, оглушающего осознания. Он просто сидел и смотрел, как Гониль убирает осколки, а Сынмин, тяжело дыша, пытается совладать с болью и с тем, что его собственное тело стало для него врагом.

***

Ночь была холодной и беззвздной, лунный свет пробивался сквозь густую пелену облаков, окрашивая территорию больницы в серо-синие тона. Воздух был неподвижным и влажным, пахло мокрым асфальтом и прелыми осенними листьями. Два силуэта выделялись на фоне высокого чугунного забора с острыми навершиями — один сидел на самой его вершине, другой стоял внизу, прислонившись к холодным прутьям. Хенджун сидел на заборе, его худая фигура казалась неестественно хрупкой на фоне ночного неба. В пальцах парня дымилась сигарета, он затягивался глубоко, с каким-то отчаянным, жадным упоением. Едкий табачный дым медленно расползался в неподвижном воздухе, образуя призрачные кольца. Стоящий внизу Сынмин тихо кашлянул, поднося руку ко рту. Его лицо, освещенное призрачным светом луны, выражало не столько раздражение, сколько глубинную, вымотавшую усталость. —Прекрати уже — голос прозвучал тихо, но твердо, нарушая давящую тишину ночи. Он поднял руку, как бы пытаясь отогнать дым. — Такими темпами и сдохнуть можно. Или ты думаешь, что твои легкие уже невосстановимы? В тот же момент его левая рука, та самая, что жила своей собственной, неподконтрольной жизнью, резко дёрнулась. Она с силой вцепилась в холодный металл забора, а затем, с необъяснимой яростью, ударила по нему костяшками пальцев. Раздался глухой, металлический стук. Кожа на костяшках моментально покраснела и начала распухать. Хенджун, наблюдавший за этим сверху, хрипло усмехнулся. В его смехе не было веселья — лишь горькая, циничная горечь. —А ты сейчас без руки останешься — отрезал он, его голос был сиплым от дыма. Он сжал в ладони пачку сигарет, и пластик затрещал. — Тоже прекрати. Или тебе мало тех шрамов? Сынмин, стиснув зубы, своей здоровой правой рукой схватил взбунтовавшуюся левую. Он с силой прижал её к своей груди, пытаясь обездвижить. Мышцы на его руке напряглись до дрожи. «Чужая» рука вырывалась из этого плена, пальцы судорожно сжимались и разжимались, царапая ткань куртки. На его лице отразилась знакомая борьба — концентрация, смешанная с отчаянием и стыдом. В конце концов, ему удалось усмирить непокорную конечность, но дыхание его сбилось. — Хенджун — начал он, стараясь, чтобы голос вновь стал ровным, хотя в нем и проскальзывала неподдельная тревога. — Я понимаю, что ты сломлен. Из-за недавних событий... из-за всего. Но... тебе нужно держаться на плаву. Хотя бы попытаться. Эта... эта дурная привычка, эти ночные вылазки... они не решат ничего. Они лишь загонят тебя в ещё более глубокую яму. Хенджун слушал его, его лицо оставалось каменным. Он сделал последнюю, глубокую затяжку, а затем резко спрыгнул с забора, приземлившись на мягкую землю почти бесшумно. Он раздавил окунок о подошву своего ботинка, и тлеющий огонёк погас, оставив после себя лишь запах гари. — Я хочу рассказать тебе кое-что... — начал он, поднимая взгляд на Сынмина. Его глаза в темноте казались бездонными, полными невысказанной боли и чего-то ещё — решимости, граничащей с отчаянием. — Но не тут. Не в этих стенах. Не на этой проклятой земле. — Он сделал паузу, вглядываясь в лицо друга. — Пройдёмся за территорией? Хоть на пять минут. Сынмин нахмурился. Его взгляд автоматически скользнул по темным окнам главного корпуса, выискивая признаки активности. —Не боишься, что поймают? — спросил он, в его голосе слышалось не столько предупреждение, сколько практический вопрос. — Насчитают нарушение режима. Могут ужесточить условия. Перевести в другое отделение. — Мы не на долго — настаивал Хенджун. Его голос стал тише, но в нём появилась стальная нить. — Просто... чтобы поговорить. Там, где нас не давят эти стены. Пожалуйста. С этими словами, не дожидаясь ответа, он с прежней, почти сверхъестественной ловкостью снова взобрался на забор. На этот раз он не стал сидеть наверху, а сразу перекинул ногу и исчез по ту сторону, в той полосе неизвестности, что лежала за пределами больничного периметра. Сынмин замер на секунду. Он снова посмотрел на свои руки — на покрасневшие костяшки левой и на правую, всё ещё дрожащую от усилия. Он глубоко вздохнул, и в его глазах читалась внутренняя борьба — долг, страх, рациональность против верности другу и, возможно, тайного желания самому на мгновение ощутить свободу. Наконец, с тихим, почти неслышным вздохом капитуляции, он последовал за Хенджуном. Его движения были не такими грациозными, более осторожными, но он перелез через забор и спрыгнул в темноту. Они оказались по ту сторону. Воздух здесь пах... точно так же. Но ощущение было иным. Оно было опасно-сладким от осознания запретного поступка. — Куда пойдем? — тихо спросил Сынмин, озираясь. Его взгляд был напряженным, он всматривался в темноту, словно ожидая увидеть в ней что-то, чего не видел Хенджун. Тот стоял, глядя вдаль, на огни далекого города, мерцающие, как недостижимые звезды. В его позе была вся та тоска и отчаяние, которые он не мог выразить словами. —Прошу — голос Хенджуна внезапно сорвался, став тихим, почти молящим. Он обернулся к О, и в его глазах, отражавших лунный свет, стояли непролитые слёзы. — Просто выведи меня куда-нибудь... Куда угодно. Просто... побудь со мной. Там, где нет этой больницы. Хоть пять минут. Я больше не могу дышать этим воздухом. В этой простой, отчаянной просьбе было больше боли, чем во всех его предыдущих циничных репликах, вместе взятых. И Сынмин, глядя на него, понимал, что это не просто побег. Это был крик о помощи, замаскированный под бунт. И он,борясь с собственными демонами и сжимая в кармане кулак, чтобы контролировать непослушную руку, молча кивнул и сделал первый шаг в ночь, уводя сломленного друга прочь от давящих стен — не зная куда, но понимая, что сейчас это было важнее любых правил. Они шли долго, очень долго. Сначала их путь лежал через спальные районы — тёмные, пустынные дворы, где свет фонарей отбрасывал длинные, искажённые тени. Асфальт под ногами был холодным и влажным, каждый их шаг отдавался эхом в гробовой тишине ночного города. Воздух был пронизывающим, он забирался под тонкую ткань больничных курток, заставляя их непроизвольно ёжиться. Сынмин шёл чуть впереди, его плечи были напряжены, а взгляд постоянно блуждал по сторонам, выискивая признаки опасности в каждом тёмном подъезде, в каждой колышущейся от ветра ветке. Его правая рука была засунута в карман, сжимая там свою левую, «чужую» руку, пытаясь удержать её в узде, предчувствуя её следующий неконтролируемый порыв. Хенджун плелся следом, его руки были глубоко в карманах, голова опущена. Он казался погружённым в себя, в свой собственный, невыносимый мир боли. — Он... — голос Сынмина прозвучал неестественно громко в этой тишине, заставив Хенджуна вздрогнуть. — Он часто говорил о будущем. Джуен. Помнишь? Хенджун лишь мрачно хмыкнул в ответ, но не сказал ничего. — Он хотел... кажется, хотел стать ветеринаром — продолжил парень, настойчиво, как сапёр, обезвреживающий мину, стараясь подобрать нужные слова. — Говорил, что не может видеть, как страдают животные. Это... это многое о нём говорит, да? — Ничего это не говорит — хрипло выдохнул Хенджун. — Он мёртв. Какая разница, кем он хотел стать? — Разница есть — мягко, но настойчиво парировал Сынмин. — Это значит, что в нём было... много доброты. Той самой, которой сейчас так не хватает. И которую... которую мы все в нём ценили. Он рискнул бросить взгляд на Хенджуна. Тот шёл, сжав кулаки в карманах, его челюсть была напряжена до боли. —Ценили? — внезапно вырвалось у Хенджуна, и его голос сорвался на крик, который он тут же подавил, понизив до ядовитого шёпота. — А где была эта «ценность», когда он умирал в одиночку? Где мы все были? Я... Я тупо ходил по улице слушая твои ебанные бредни! Он резко остановился, его грудь тяжело вздымалась. Сынмин тоже замер, повернувшись к нему. В темноте его лицо было бледным и серьёзным. — Ты не мог знать — тихо сказал он. Его собственная вина, тяжёлым камнем лежавшая на сердце, отозвалась тупой болью. — Никто из нас не мог. Он... он хорошо это скрывал. В самый последний момент. — А должен был бы! — Хенджун ударил себя кулаком в грудь, и звук удара был глухим и болезненным. — Я должен был почувствовать! Мы были... мы были друзьями! Разве друзья не чувствуют такой боли друг друга? Его голос снова дрогнул, на этот раз от слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Сынмин видел, как он дрожит, как его плечи подрагивают. Медленно, давая ему возможность отстраниться, Сонмин протянул руку и положил свою ладонь ему на плечо. Прикосновение было твёрдым, тёплым, реальным в этом холодном, нереальном мире. — Иногда... самая глубокая боль не кричит, Хенджун — прошептал он. — Она шепчет. Так тихо, что её можно принять за шум ветра. Или... или за собственные мысли. Ты не виноват. Мы все не виноваты. Мы просто... не услышали шёпот. Хенджун не оттолкнул его. Он стоял, сгорбившись, и тихие, прерывистые рыдания, наконец, вырвались наружу. Он плакал молча, почти беззвучно, его тело содрогалось под рукой Сонмина. Они снова пошли, уже не разговаривая. Дворы сменились пустынной улицей, а затем они вышли к огромному, тёмному парку. Ворота были открыты, и они вошли под сень спящих деревьев. Здесь было ещё темнее и тише. Лунный свет с трудом пробивался сквозь густые кроны, ложась на землю призрачными, разорванными пятнами. Воздух был густым и влажным, пахло сырой землёй, гниющими листьями и чем-то ещё — может, забвением. Именно здесь О увидел Его. Вдалеке, на одной из лужаек, освещённой бледным лучом луны, стоял маленький, неестественно яркий силуэт. Жёлтый. Слишком жёлтый, чтобы быть реальным, как будто вырезанный из ядовитого, светящегося в темноте пластика. Это был мёртвый цыплёнок. Его перья были взъерошены, крошечное тельце лежало на боку, а шея была вывернута под невозможным, жутким углом. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в его глазах — двух маленьких, чёрных, пустых точках, которые, казалось, смотрели прямо на Сынмина. Сквозь расстояние. Сквозь тьму. Прямо в его душу. Левая рука внутри кармана дёрнулась так сильно, что он чуть не вскрикнул. Он почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Страх, острый и животный, сжал его горло. Он знал, что это не настоящее животное. Это было одно из Его видений. Одно из тех, что приходили к нему в самые тяжёлые моменты, неся необъяснимый, архетипический ужас. Что они означали? Почему мёртвые животные? Что они пытались ему сказать? Предупреждение? Обвинение? Он резко отвернулся, стараясь дышать глубже, пытаясь вытеснить образ из своего сознания. Он не посмел сказать ничего Хенджуну. Тот и так был на грани. Увидев, как его друг замирает и смотрит в пустоту с таким выражением ужаса на лице... это могло стать последней каплей. — Что-то не так? — тихо спросил Хан, заметив его внезапное напряжение. — Нет, — голос Сынмина прозвучал хрипло и неестественно высоко. Он заставил себя сделать шаг вперёд, отворачиваясь от жёлтого силуэта, который, как он знал, продолжал смотреть ему в спину своими мёртвыми, пустыми глазами. — Просто... замёрз. Пойдём дальше. Он ускорил шаг, почти физически чувствуя на себе этот немигающий, мёртвый взгляд. Его собственная рука в кармане снова дёрнулась, и на этот раз он не мог её сдержать. Она вырвалась и резко, с нечеловеческой силой, ударила его же по бедру. Боль была острой и реальной, но она почти принесла облегчение, потому что была хоть каким-то физическим подтверждением того, что он всё ещё здесь, в этом мире, а не полностью погрузился в тот, другой, откуда к нему приходили эти жёлтые, мёртвые цыплята. Он схватил её снова, прижимая к груди, и продолжил идти, чувствуя, как холодный пот стекает по его вискам, а за спиной, в темноте парка, неподвижно лежало маленькое, жёлтое, необъяснимое предзнаменование. Воздух в парке был холодным и неподвижным, словно сама природа затаила дыхание. Тишина здесь была иной, не такой, как в больничных коридорах — более гулкой, глубокой, нарушаемой лишь далеким шумом города-призрака за деревьями. Сынмин, всё ещё чувствуя на своей спине леденящий вес того жёлтого, недвижимого взгляда, жестом, в котором читалась предельная усталость, указал на старую деревянную скамейку, стоявшую в стороне от тропинки, почти полностью скрытую тенью огромного дуба. — Давай присядем — его голос прозвучал сипло, и это была не просьба, а констатация необходимости. Его ноги почти подкосились, когда он опустился на холодные, шершавые доски скамьи. Он чувствовал, как дрожь, вызванная видением, медленно отступает, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Хенджун молча последовал его примеру, устроившись рядом. Он сидел, сгорбившись, его локти упирались в колени, а пальцы бесцельно переплетались. Несколько минут они просто молчали, слушая, как их собственное дыхание нарушает звенящую тишину ночи. — Ну? — наконец тихо проговорил Сынмин, не глядя на него. Его взгляд блуждал по узорам теней под деревьями, выискивая новые угрозы. — О чём ты хотел сказать? То, что нельзя было говорить... там. Хенджун глубоко вздохнул, этот звук был похож на стон. Он помялся, его пальцы сжались в замок так сильно, что костяшки побелели. —Моя мать... — он начал и сразу же замолчал, словно язык отказывался повиноваться. — Она... пропала. Когда я был ребёнком. Просто исчезла однажды..и не вернулась. Ни записки. Ни звонка. Ничего. Он говорил медленно, с трудом выталкивая из себя каждое слово, как будто они были раскалёнными углями. —А отец... — голос Хенджуна дрогнул и сорвался. Он опустил голову так низко, что его лицо скрылось в тени. — Он не выдержал. Через несколько лет. Я... я нашёл его. В ванной. Он... повесился. Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое, уродливое, не подлежащее забвению. Хенджун содрогнулся всем телом, словно от прикосновения к чему-то ледяному и склизкому. Его плечи затряслись. —И теперь Джуен... — он издал какой-то горловой, бессмысленный звук, полный отчаяния. — Все. Все, кто... кого я... все умирают. Уходят. Бросают меня. Я... я как проклятие. Яд. Ко мне нельзя приближаться. Это заразно. Он замолчал, его дыхание стало прерывистым, сдавленным. Слёзы уже не не первый раз за день потекли по его щекам, падая на потрёпанные джинсы тёмными пятнами. И вот тогда, в этот самый момент, когда горе Хенджуна достигло своей кульминации, Сонмин увидел Второго. Из-за кустов слева от скамейки, в полосе лунного света, появилось движение. Маленький, жёлтый комочек. Цыплёнок. Тот же неестественно-яркий, ядовитый оттенок. Но на этот раз он не лежал мёртвым. Он был на ногах. И он шагал. Медленно, неуклюже, переваливаясь с боку на бок, он приближался к ним по лужайке. Его движения были пародийно-глупыми, как в дурном мультфильме. Но ужас заключался не в этом. Из его боковой части, прямо под крылом, зияла рваная, чёрная дыра. И с каждым его шагом, с каждой нелепой покачивающейся походкой, из этой дыры медленно, почти лениво, выпадали и волочились по траве его внутренности. Длинная, серая петля кишечника. Что-то маленькое и тёмное, похожее на печень. Они сыпались из него, как конфетти из дырявого пакета, оставляя за собой влажный, блестящий след на тёмной траве. Цыплёнок при этом продолжал идти. Его крошечная голова с теми же пустыми чёрными глазками-бусинками была поднята. И он смотрел. Прямо на Сынмина. Тошнота подкатила к горлу Сонмина мгновенно, волной, такой сильной и внезапной, что у него потемнело в глазах. Он судорожно прикрыл рот ладонью, сдерживая рвотный позыв. Его тело напряглось, каждый мускул напрягся от отвращения и первобытного ужаса. Он чувствовал, как холодный пот выступает на лбу, а сердце бешено колотится где-то в горле. Он не мог оторвать взгляд от этой шествующей, разлагающейся пародии на жизнь. — Сынмин... — в это же самое время Хенджун, всё ещё борясь со своими демонами, поднял заплаканное лицо. Его глаза, полные слёз и боли, были обращены к другу. Он не видел цыплёнка. Он видел только бледное, искажённое гримасой ужаса лицо Сынмина. — Ты... ты сейчас единственный... — он сглотнул ком в горле. — Ты безумно дорог мне. И я... я не знаю, что я буду делать, если ты... если с тобой тоже... если ты уйдёшь. Я не переживу этого. Я сломаюсь окончательно. Эти слова, полные наивысшего доверия и отчаянной, детской привязанности, прозвучали на фоне немого шествия окровавленного, шагающего цыплёнка. О сидел, разрываясь между двумя реальностями: одной — где его друг изливал ему душу, признавался в самом сокровенном страхе, и другой — где по лужайке похабно ковыляло воплощение кошмара, рассыпая свои внутренности. Он зажмурился на секунду, пытаясь вытеснить видение, сконцентрироваться на Хенджуне. Он с силой сжал свои руки, чувствуя, как «чужая» левая дёргается в немом протесте. —Я... я никуда не денусь — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло и неестественно. Он заставил себя открыть глаза и посмотреть прямо на Хенджуна, игнорируя периферийное зрение, где продолжалось это жуткое представление. — Я обещаю. Но даже произнося эти слова, он видел, как цыплёнок, дойдя до невидимой линии, развернулся и, всё так же нелепо переваливаясь и оставляя за собой кровавый след, поплёлся обратно в темноту. Сынмин понимал, что это была ложь. Он не мог никому ничего обещать. Ни Хенджуну. Ни себе. Потому что его собственный разум был ненадёжным союзником, полем боя, где сходились призраки мёртвых друзей и шествующие мертвецы в обличье цыплят. А он сидел между ними, сжимая руку того, кто верил в его силу, и пытаясь не заблевать всё вокруг от ужаса.