Когда стены слушают

Сознание вернулось не всплеском,а медленным, тягучим просачиванием — словно чёрная нефть, сочащаяся сквозь трещины в реальности. Сначала пришло ощущение: тошнотворный, тяжёлый ком, застрявший где-то между грудиной и горлом, плотный и живой, пульсирующий собственной, чуждой жизнью. Затем — боль. Не острая, а тупая, размытая, разлитая по всей внутренней поверхности черепа. Она была повсюду, заполняла каждую извилину, давила на глазные яблоки изнутри. Болело так, словно по голове не просто били кувалдой, а методично, в течение нескольких часов, дробили кость, превращая её в мелкую, болезненную пыль, которая теперь колотилась о стенки черепной коробки с каждым ударом сердца. Он издал тихий, непроизвольный стон — звук, рождённый чистой, животной агонией, без примеси мысли. Звук вышел хриплым, чужим. Который день? Мысль проскользнула, неуклюжая и обрывочная, как пьяный мотылёк. Который день, как он оказался прикованным к этой постели? Временная ось расплылась, потеряла чёткость. Вчера, позавчера, неделя назад — всё сплавилось в одно тягучее, бесформенное «сейчас», наполненное болью и тошнотой. Сынмин заставил себя приподняться на локтях. Каждое движение отзывалось волной тошноты и новым витком боли в висках. Он медленно, с огромным усилием, открыл глаза. Мир предстал перед ним не сразу — сначала это были лишь размытые пятна цвета и света, которые постепенно, мучительно медленно, собирались в узнаваемые формы. И тогда он понял. Понял, прежде чем смог это осмыслить. Это была... не та палата. Не та узкая, вытянутая комната с двумя кроватями у противоположных стен, куда их переселили... когда? После того дня. После того, как всё закончилось. Та палата пахла свежей краской и отчаянием. Эта... эта пахла старым деревом, пылью и тишиной. Тишиной особого рода — густой, завершённой, как в гробу. Его взгляд, ещё мутный от боли, пополз по комнате. Три кровати. Старые, железные, с потрёпанными серыми матрасами. Две из них... две из них были пусты. Заправлены слишком аккуратно, с неестественной, почти военной строгостью. На них не было ни складки, ни намёка на то, что там кто-то когда-либо лежал. Они стояли, как саркофаги, как памятники самим себе. Третья кровать — та, на которой он лежал — была единственным островком беспорядка в этом море стерильного запустения. Он тяжело, с хрипом, вздохнул. Воздух вошёл в лёгкие, но не принёс облегчения. В нём был привкус пыли и чего-то ещё — может, тления. И вместе с этим вдохом пришло холодное, кристально ясное понимание, пронзившее туман боли: Одна из этих кроватей... никогда не станет прежней. В ней не будет Джуена. Мысль не была эмоциональной. Она была констатацией факта, простой и неумолимой, как закон физики. Джуена не будет. Его кровать будет стоять пустой. Навсегда. Сынмин заставил себя двигаться. Он медленно, с бесконечной осторожностью, откинул одеяло — тонкое, грубое, больничное. Повернулся. Опустил босые ноги. Пятки коснулись пола. Пол был ледяным. Холод проник в кожу мгновенно, побежал вверх по ногам, по позвоночнику, слился с внутренним холодом, который он нёс в себе. Но в этом холоде была странная, болезненная ясность. Каждая трещинка в линолеуме, каждое пятно, каждый отслоившийся кусочек краски на плинтусе виднелись с гиперреалистичной, почти невыносимой отчётливостью. Свет из окна (было ли это утро? вечер? он не мог определить) падал под острым углом, отбрасывая длинные, искажённые тени от пустых коек. Тени ползли по полу, извиваясь, словно живые, пытаясь дотянуться до его босых ног. Воздух перед глазами слегка дрожал, как над раскалённым асфальтом, искажая очертания предметов, делая их зыбкими, ненадёжными. Он сидел на краю кровати, босой, в тонкой больничной одежде, с головой, налитой свинцовой болью, и смотрел на две пустые кровати. Одна из них была просто пустой. Другая... другая была отсутствием. Дырой в реальности. Местом, где должен был быть человек, которого больше не было. И эта дыра, это отсутствие, тянуло к себе, как чёрная дыра, искажая пространство вокруг себя. Ему казалось, что если он посмотрит на ту кровать слишком долго, он увидит не просто пустоту, а что-то иное — может, отпечаток, оставленный ушедшей душой, может, вход в то самое никуда, куда ушёл Джуен. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить нарастающий гул в ушах и пульсирующую психоделическую ясность видения. Но даже за закрытыми веками он видел их: две пустые кровати, и одна из них — та, что справа, у окна — светилась в его внутреннем взоре холодным, пепельным светом отсутствия. Топот раздался внезапно,ворвавшись в гулкую тишину палаты не как обычный звук, а как серия разорванных, грохочущих импульсов, которые отозвались эхом прямо в его висках. Каждый удар о кафель коридора казался ударом того самого молота по его черепу. Дверь — та самая, старая, деревянная, с облупившейся краской — не просто открылась. Она изогнулась, будто под давлением невидимой силы, и пропустила внутрь два силуэта, залитых контровым светом из коридора. Свет за их спинами был слишком ярким, слишком жёлтым, почти ядовитым, он выжигал их контуры, делая их похожими на негативы, на фигуры, вырезанные из чёрной бумаги. Сынмин, всё ещё сидевший на краю кровати, медленно, будто против воли, поднял голову и открыл глаза. Сетчатка, приспособившаяся к полумраку, залилась этим кислотным светом, и мир на мгновение поплыл, распался на пиксели. Затем изображение собралось заново, с жестокой, мучительной чёткостью. В дверном проёме стояли двое. Слева — Хенджун. Его поза была привычно сгорбленной, руки в карманах, лицо — бледной маской с тёмными провалами под глазами. Но это был он. Узнаваемый. Реальный. А справа... Справа стоял Джуен. Не призрак. Не бледная тень. Не окровавленное месиво из кошмаров. Это был живой, дышащий, цельный Джуен. Он был в своей старой, синей толстовке, с наушником, болтающимся на шее. Его волосы были слегка растрёпаны, как всегда, когда он только что снял наушники. На его лице играла лёгкая, непонимающая улыбка. Он смотрел прямо на Сынмина. В груди Сынмина что-то оборвалось. Ком тошноты исчез, сменившись вспышкой чистого, белого, ослепительного понимания. Боль в голове отступила, словно её смыло этой волной. Глаза его загорелись — не метафорой, а буквально; ему показалось, что из его глазниц бьют лучи того самого ядовитого жёлтого света, освещая пыль в воздухе между ними. Он жив. Мысль пронеслась не словом,а целой вселенной облегчения. Жив. Здоров. Целый. Всё это... всё это было сном. Долгим, ужасным, изощрённым кошмаром. Больница, Хенджун, опухоль, пустые кровати, цыплята, сигареты — всё. Всё было сном! Он не думал. Он действовал. Его тело, секунду назад такое тяжёлое и разбитое, подскочило с кровати с пружинистой, неестественной лёгкостью. Боль была забыта, отброшена как ненужный декоративный элемент. Он шагнул вперёд, и пол под его босыми ногами словно пружинил, как батут. Воздух вокруг фигур в дверях колыхался, как над раскалённым асфальтом, искажая их черты, но для Сынмина это было лишь подтверждением — реальность всё ещё замыливалась, возвращаясь из кошмара в норму. — Сынмин? — голос Джуена донёсся до него. Но звук был странным — приглушённым, словно доносящимся из-за толстого стекла, и с лёгким, металлическим эхом. — Ты чего такой... счастливый? Да, он был счастлив. Это была истерическая, безумная, всепоглощающая эйфория. Его лицо расплылось в улыбке такой ширины, что щёки заболели. Слёзы — но теперь слёзы облегчения — хлынули из его глаз, смешиваясь с тем самым воображаемым светом. Он не ответил. Он просто дошёл до них, его движения были плавными, почти танцующими. Его взгляд был прикован к Джуену. К его живым глазам. К поднимающейся и опускающейся груди. К рукам, которые были целы, не бледны, не в синяках. — Это... — его собственный голос прозвучал хрипло, срывающимся от сдавленных рыданий радости. — Это всё было сном... — он протянул руку, его пальцы дрожали. — Просто... долгий, дурной сон... И тогда он обнял Джуена. Обнял его крепко, с той же силой, с какой когда-то держал Хенджуна, но теперь это была сила не удержания, а подтверждения. Его пальцы впились в ткань толстовки. Он прижался лицом к его плечу. И вот тут, в этот момент физического контакта, реальность дала первую, едва уловимую трещину. Ткань под его пальцами была не той. Она была слишком гладкой, без шероховатостей, как пластик. Тело Джуена под ней было... неправильной температуры. Не тёплым от жизни, а прохладным, равномерно прохладным, как объект в комнате. И запах... от него не пахло Джуеном — потом и энергией. От него не пахло ничем. Абсолютно. Как будто он был вырезан из стерильного, ничем не пахнущего материала. Но сознание Сынмина, отчаянно цепляющееся за спасение, за мгновенно выстроенную новую реальность, подавило эти сигналы. Оно отбросило их как последние отголоски кошмара, которые вот-вот рассеются. Просто сон,— настойчиво прошипело внутри него. Просто долгий, дурной сон. И теперь он кончился. Кончился. Он здесь. Он жив. Всё будет хорошо. Слова«всё будет хорошо» ещё вибрировали в пересохшем горле Сынмина, как дешёвая, липкая мантра, когда реальность нанесла ответный удар. Молчаливый, жестокий и абсолютно физический. Тело Джуена в его объятиях внезапно обмякло. Не так, как обмякает живой человек, теряя сознание — с последним выдохом, с мышечным расслаблением. Это было механическое, мгновенное отключение, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Голова, которую Сынмин чувствовал у своего плеча, с неестественной, тряпичной тяжестью откинулась назад. Шея выгнулась под невозможным углом, подбородок уставился в потолок. Весь вес тела, ставший вдруг чужим и инертным, повис на руках Сынмина. О ахнул — короткий, резкий звук, выдавленный из лёгких не воздухом, а чистым шоком. Его собственные мышцы напряглись, пытаясь удержать эту внезапную тяжесть. Он отстранился, разжал объятия и отступил на шаг. Джуен не упал. Он остался стоять. Но теперь это была не стойка живого человека. Это была поза манекена, марионетки с перерезанными нитями. Его руки безвольно свисали по швам, колени были чуть согнуты, спина неестественно выгнута, а голова запрокинута так, что Сынмин видел только бледный подбородок и ноздри. Глаза были скрыты. — Н-нет... — прошептал Сонмин, и его голос был тонким, как треснувшее стекло. — Нет... нет, нет... Нет, нет!! Он не кричал на мир. Он кричал на этот образ, на эту пародию, которая занимала место его друга. Он опустил брови, его лицо исказила гримаса боли и отрицания. В ушах зазвенело, и этот звон начал накладываться на реальные звуки, искажая их, растягивая в противные, тягучие ноты. Он был мало знаком с Джуеном. Не знал историй из его детства, его страхов, его настоящих мечтаний. Но он знал. Он видел его смех, слышал его крики во время игр, чувствовал его дикую, неукротимую энергию. Ли был... человеком. Настоящим, живым, пугающим , но живым. И у него было право им быть. Это базовое, фундаментальное право на существование, на дыхание, на утренний кофе и на вечерние глупости. Неужели... неужели это право просто отобрали? Заперли бездыханное тело в гроб, закопали в землю и поставили крест? Или... или Джуен сам подписал отказ? Сам вычеркнул себя из уравнения? Сам лишил себя права на жизнь? Сынмин закусил губу до боли, до вкуса меди на языке. Острая, реальная боль пронзила мягкие ткани, и этот знакомый сигнал на секунду прорезал туман. Боль в голове вернулась с утроенной силой, теперь она пульсировала в такт его бешено колотящемуся сердцу, и каждый удар отзывался вспышкой света за веками — не жёлтого, а красного, гневного, ядовитого. Неужели всё это нереально? Мысль пронеслась, как раскалённая игла. Картины поплыли перед глазами. Палата с тремя кроватями. Пустота. Хенджун и... это. Это стоящее здесь нечто. Цыплята с выпадающими кишками. Парк. Сигаретный дым, застилающий луну. Отдельные фрагменты мозаики, которая не складывалась ни в сон, ни в явь. Она складывалась в сумасшествие. Почему жизнь так несправедлива? Почему... Он во сне? Но нет. Это не могло быть сном. Сны не пахнут пылью и болью от укушенной губы. Сны не оставляют после себя такого леденящего, абсолютного, физического отсутствия, которое исходило сейчас от фигуры Джуена. Это было тяжелее, реальнее любой галлюцинации. Это была дыра в мироздании, одетая в синюю толстовку. — Нет! — его собственный крик оглушил его. Он не узнавал свой голос — это был рёв загнанного зверя, полный ярости и невыносимой тоски. — Это не сон! Это реальность! Реальность!! Он шагнул вперёд и схватил это безвольное тело за плечи. Ткань была холодной и скользкой под пальцами. Он тряхнул его. —ты не умер! Пожалуйста! Мы пообщаемся больше! Я узнаю, какой ты на самос деле ! Я ввслушаю тебя! Мы спасем тебя! Он кричал в лицо, которое не видел, запрокинутое к потолку. Он тряс эту куклу, и её голова болталась на тонкой шее с жутким, сухим пощёлкиванием, как будто внутри что-то ломалось. —дайте мне второй шанс! Дайте нам второй шанс ! Я сделаю все иначе! Я не отпущу! Слёзы текли по его лицу ручьями, смешиваясь со слюной и кровью от прокушенной губы. Его крики становились всё более бессвязными, превращаясь в горловой, нечленораздельный вой. Он тряс, и тряс, и тряс эту неподвижную фигуру, пытаясь вдохнуть в неё жизнь силой своего отчаяния, пытаясь заклинаниями своей боли отменить неотвратимое. Но тело в его руках оставалось лишь холодным, тяжелым объектом, пустой оболочкой, пародийным напоминанием о том, что было и чего больше никогда не будет. А Хенджун всё так же молча стоял в дверях, его лицо было невыразительной маской, и в его глазах, казалось, отражалось не это помещение, а какая-то другая, ещё более далёкая и страшная реальность. Комната вокруг Сонмина пульсировала, стены дышали, тени от пустых коек шевелились и тянулись к нему, а фигура Джуена в его руках начинала медленно расплываться, как будто её рисовали водой на песке, и вот-вот дождь смоет последние черты.

***

—Твою мать! Слова вырвались не криком, а сдавленным, хриплым визгом, разорвавшим липкую паутину сна. Сынмин подскочил на кровати, как будто по нему пропустили ток. Его тело выгнулось неестественной дугой, а глаза распахнулись так широко, что в них отразился весь ужас недавнего видения — белки, обведённые кровавой паутиной лопнувших капилляров, зрачки, сузившиеся до булавочных головок от адреналина. Воздух ворвался в лёгкие с присвистом. От этого резкого, животного звука Хенджун, сидевший на своей кровати с книгой в руках, вздрогнул всем телом. Книга соскользнула с его колен и с глухим шлепком упала на пол. Его собственная, привычная дрожь, та, что была его постоянной спутницей, усилилась, став заметной — мелкой, частой, как у замерзающего зверька. Он медленно поднял взгляд, и в его глазах читался не испуг, а скорее усталое, хроническое ожидание новой катастрофы. Сынмин закусил губу. Он чувствовал не просто привкус крови — он чувствовал структуру кожи, её сопротивление, боль как чистый, неопровержимый сигнал. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, каждый вдох обжигал горло. —Что-то снилось? — спросил Хенджун. Его голос был плоским, но в нём прозвучала осторожная, почти механическая заинтересованность. — Снилось... — О прошипел это слово, и оно вышло наполненным такой ненавистью к самому факту сна, что казалось ядовитым. — Сука, снилось. Всё снилось. Гребанный Джуен! Гребаная психушка! Может, это тоже сон!? Его голос начал набирать громкость, срываясь на визгливую, истерическую ноту. Он впился взглядом в Хенджуна, и его зрение словно раздвоилось. Он видел худого парня на соседней кровати, а поверх него — наложение, призрак того, кого только что обнимал в кошмаре. Контуры Хенджуна плавали, пульсировали, окрашиваясь в синеватые, болезненные тона. —Может, ты не реален!? Может... может, всё это мой сон... мои галлюцинации... — он схватился за голову, его пальцы впились в волосы. Казалось, он пытается физически выдавить из черепа искажённые образы. — Я ненавижу всех вас! Последние слова он выкрикнул, и его тело затряслось — не мелкой дрожью страха, а крупной, судорожной тряской чистого, нефильтрованного гнева и невыносимого страха, смешавшихся в один коктейль. Он был похож на сломанный механизм, который вот-вот разлетится на части. И тогда он услышал шаги. Не громкие, а тихие, осторожные, но отчётливые. Они прозвучали не в ушах, а где-то в районе солнечного сплетения, отозвавшись низкой вибрацией. Шаги приближались, преодолевая резиновое, растянутое пространство между кроватями. Потом край его матраса прогнулся под чьим-то весом. Кто-то сел рядом. Запах.Слабый, едва уловимый запах больничного мыла, старой хлопковой ткани и чего-то глубоко индивидуального, горького — запах Хенджуна. Он врезался в обоняние Сонмина, резкий и конкретный. Затем прикосновение. Пальцы — холодные, сухие, с шершавыми подушечками — взяли его за подбородок. Нежно, но твёрдо. И ещё одно прикосновение — рука обняла его за плечи, и в этой руке чувствовалось напряжение всех сухожилий. Она сжала его собственную «чужую» руку, которая судорожно билась, пытаясь вырваться. Хватка была неудобной, костлявой, но невероятно крепкой. Это был якорь. Сынмин позволил тому, кто это делал, приподнять его подбородок. Его взгляд, блуждавший по комнате в поисках новых кошмаров, наконец сфокусировался. Перед ним было лицо Хенджуна. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с тонкими, сжатыми в узкую полоску губами. Но самое главное — глаза. Они не были пустыми. В них горел странный, лихорадочный, но абсолютно сознательный огонь. — Я реален, — прошипел Хенджун. Его голос был тихим, но в нём не было колебаний. Это была не просьба поверить, а констатация. Факт, брошенный в лицо бушующему безумию. И прежде чем Сынмин успел что-то понять, обработать, осмыслить, последовало новое прикосновение. Точное. Ясное. Оно не было частью сна, где ощущения всегда немного запаздывают или искажены. Это было давление губ. Сухих, слегка потрескавшихся, холодных. Поцелуй. Он был не неумелым — он был лишённым всякой техники, примитивным, как удар головой о стену, чтобы проверить, не спишь ли. Он был не настойчивым, а скорее вопрошающим. И в нём, в этом коротком, неловком соприкосновении, была не страсть и не нежность, а что-то другое. Отчаянная попытка передачи сигнала. Физическое доказательство существования. «Вот, — казалось, говорили эти губы. — Вот моя кожа. Вот её температура. Вот её текстура. Вот я. Ты чувствуешь?» Хенджун был готов к тому, что его оттолкнут. Что ему врежут по лицу. Его тело было напряжено, как тетива, ожидая удара. Он совершил акт непредсказуемой дерзости, вторгся в священное пространство чужой агонии, и он знал, что за это можно поплатиться. Но у Сынмина и в мыслях не было подобного. Шок от прикосновения был настолько силён, что на секунду смыл все образы, все голоса, весь кошмарный хор в его голове. Всё, что осталось, — это точка контакта. Холод губ. Дрожь в руке, которую сжимала другая рука. Запах. Звук собственного, срывающегося дыхания и дыхания Хенджуна, такого же неровного. Это не было приятно. Это было странно, неловко, почти болезненно от своей сырой, неприкрытой откровенности. Но это было реально. Более реально, чем любая галлюцинация. Это было доказательство, высеченное не в видениях, а в плоти. И в этом доказательстве, в этом жутком, неумелом поцелуе отчаяния, мир, который секунду назад рассыпался на пиксели, начал медленно, с большим скрипом, собираться обратно. Не в прекрасную картину, а просто в то, что есть. Палата. Двое людей. И странный, хрупкий мост, только что перекинутый между ними через пропасть Жест Сынмина был медленным,почти запрограммированным. Его рука — та, что не была зажата в костлявой хватке Хенджуна — поднялась и обвила его шею. Пальцы впились в волосы на затылке, не притягивая, а просто закрепляя контакт, как будто боясь, что точка опоры исчезнет. Он прикрыл глаза, и под веками взорвался фейерверк из абстрактных форм — спирали, распадающиеся на пиксели, вспышки белого шума, напоминающие экран не настроенного телевизора. Он отступил в этот внутренний хаос, пытаясь спрятаться от подавляющей реальности происходящего. Хенджун воспринял этот жест, эту руку на своей шее, как разрешение. Как зелёный свет в кромешной тьме. Его собственная неуверенность, страх быть отторгнутым, кристаллизовались в обратное — в резкое, почти отчаянное действие. Он углубил поцелуй. Это уже не был вопросительный контакт. Это стало попыткой проникновения. Его губы стали более настойчивыми, его дыхание, сбитое и горячее, смешалось с дыханием Сынмина. Он не знал, что делает. Он действовал на чистом инстинкте, на животном желании доказать — себе, ему, всему миру — что они здесь, что они живы, что они могут чувствовать что-то, кроме боли. В голове у Сынмина что то дымилось. Мысли не горели — они тлели, выделяя удушливый, едкий дым замешательства, стыда и чего-то дико нового. Было слишком непривычно. Непривычно чувствовать чужие губы, чужие зубы, чужой язык, который робко, неловко пытался найти его. Непривычно осознавать вкус — горьковатый, с примесью крови (его или хенджуновой?) и дешёвой зубной пасты. Реальность сузилась до этой точки контакта, но вокруг неё бушевал вихрь сенсорного перегруза. Звук их дыхания превратился в гулкий рокот в его ушах, прерываемый влажными, причмокивающими звуками, которые казались неприлично громкими в тишине его сознания. Их вздохи, короткие и прерывистые, больше походили не на звуки страсти, а на предсмертные стоны — хриплое отчаянное цепляние за жизнь, за ощущение, за доказательство существования. Поцелуй длился вечность, растянутую в липкой, нелинейной временной петле. Он был долгим и глубоко странным. В нём не было красоты или грации. Была только сырая, неотрефлексированная потребность и взаимное отчаяние, сплетённые в один тугой, неловкий узел. Потом у Сонмина закружилась голова. Не от удовольствия, а от кислородного голодания и сенсорной перегрузки. Картинки под веками сменились на сплошное чёрное поле, усеянное статичными точками, как космос на дешёвой проекции. Он почувствовал, как реальность начинает уплывать из-под него, как будто пол палаты накренился. Он резко, почти судорожно, отстранился. Его движение было неконтролируемым. Он не оттолкнул Хенджуна — он просто перестал удерживать себя в вертикальном положении. Его тело обмякло, и он упал лицом в грудь Хенджуна, лоб прижавшись к его ключице. Он тяжело, с хрипом дышал, пытаясь поймать воздух, который, казалось, стал густым и тягучим, как сироп. — Ты чего? — голос Хенджуна донёсся до него сверху, еле слышный, приглушённый тканью его рубашки и гулом в ушах. В нём слышалась растерянность, почти испуг. Сонмин ничего не ответил. Он не мог. Язык был тяжёлым и ватным. Он просто лежал, слушая, как бешено колотится сердце Хенджуна где-то под его ухом. Этот ритм был единственной устойчивой точкой в качающемся мире. — Зачем ты это сделал? — на этот раз вопрос прозвучал тише, но чётче. Рука Хенджуна осторожно, почти нерешительно, коснулась его головы. Пальцы запутались в его волосах и начали медленно, неумело поглаживать и перебирать пряди. Это прикосновение было другим — не требовательным, а успокаивающим, исследовательским. Хан замялся. Его собственная грудь сильно вздымалась. —Давно... хотел... — выдохнул он, и слова вышли обрывочными, как будто он признавался не в желании, а в преступлении. Он не закончил. Не сказал «тебя», «этого», «почувствовать что-то настоящее». Фраза повисла в воздухе, незавершённая, но несущая в себе тяжесть долгого молчания и подавленных импульсов. — Я понял, — тихо, почти красиво, ответил Сонмин. Его голос был хриплым, но в нём появилась странная, усталая ясность. Он не сказал «и я» или «мне тоже». Просто «понял». Принял это признание как факт, как ещё один элемент сложной, болезненной мозаики их существования. Он приподнял голову с его груди. Его взгляд был затуманенным, но сфокусированным. Несколько секунд он просто смотрел на шею Хенджуна — на бледную кожу, на выступающую гортань, на пульсирующую вену. Это был взгляд не любовника, а исследователя, или человека, ищущего уязвимое место. Затем, без предупреждения, он наклонился и прижался губами к этой коже. Это не был нежный поцелуй. Это было начало серии жадных, нервных прикосновений. Он не целовал — он отмечал. Губами, языком, иногда легким прикусыванием зубов. Он исследовал изгиб шеи, чувствуя под губами пульсацию жизни, солёный вкус пота, текстуру мелких волосков. Из Хенджуна вырывались судорожные, прерывистые вздохи — не звуки наслаждения, а непроизвольные реакции на эту интенсивную, почти хищную атаку на чувства. Каждый его вздох был резким, короче предыдущего, похожим на тихий стон, который он пытался подавить, но не мог. Его собственная рука, всё ещё сжимавшая руку Сонмина, сжалась ещё сильнее, а другая вцепилась в его плечо, пальцы впиваясь в ткань. Они не целовались больше. Они обменивались сенсорными сигналами бедствия, используя рты и кожу как инструменты для передачи того, что нельзя было выразить словами: «Я здесь. Ты здесь. Это больно. Это странно. Но это настоящее. И пока это длится, кошмар отступает».