«Ring for sex»

Возможно, это странно. Но Ники сказал, что Роланду можно доверять. Хоть и вряд ли то, что взрослый парень наливает алкоголь двум подросткам или устанавливает велосипедный звонок с надписью Ring for sex на барную стойку, является хорошим основанием для доверия. Эндрю, в целом, рад получить лишнюю порцию виски, так что Ники может не беспокоиться о том, где скитаются его кузены, пока отрабатывает ночную смену за барной стойкой, а Эндрю — немного расслабиться, видя Аарона прямо напротив. Стакан в его руке — лучше, чем пакетик с белым порошком, который Эндрю смыл в унитаз в последний раз два месяца назад. Виски — лучшая альтернатива из возможных. Да и Аарон в целом не против. Сидит на диванчике в подсобном помещении, куда Ники, Роланд и двое других барменов выходят покурить. Роланд — неплохой парень. О, он очень неплохой парень, разве что сопротивляется сильнее, чем Эндрю ожидал. Глупые предрассудки о семнадцатилетках. Ему кажется, что Эндрю слишком молод для него. Это действительно так. Роланду девятнадцать. В идеальном мире его партнёром должен стать его же ровесник, а не кто-то такой, как Эндрю — с никотиновым дымом вместо мозгов и пустым желудком, который Ники заправит только после окончания смены и подсчёта всех чаевых. Но Эндрю знает — понимает, если быть до конца честным, — что Роланд не ищет партнёра. В этом они чертовски сходятся. Эндрю тоже не нужен партнёр. Ему нужен кто-то, кто сможет выполнять приказы и не распускать руки, когда Эндрю будет просить об этом. У Роланда оба предплечья и шея в татуировках, одна из которых ярко кричит «сохранение собственности». Довольно красноречиво вообще-то и показательно. Эндрю смотрит на неё, красиво изогнутую под адамовым яблоком, пока Роланд курит в открытую дверь, прислонившись к металлическому косяку спиной. На улице декабрь — Эндрю догадывается только по висящей над входом еловой веточке, — на коже Роланда мурашки вдоль предплечья и плеч. Футболка, у которой отрезаны рукава, совершенно не согревает. И не нужно, так Эндрю может любоваться плавными изгибами рук, усыпанными крошечными мурашками, и представлять, что это пиломоторная реакция на его губы на чужой шее. Эндрю тянется, чтобы потрогать шершавую кожу пальцами. Роланд поворачивается и смотрит прямо, когда чувствует осторожное прикосновение. — Так ты умеешь держать себя в руках? — шепчет Миньярд. Почему-то хочется шептать, прижаться к чужой коже губами, едва-едва, чтобы у Роланда дыхание сбилось и потяжелело. — Отвали, Эндрю, — он уже знает, что за этим последует. Это не первый разговор, но и не последний, если он снова собирается держать оборону. — Ты сейчас серьёзно? — Ты конечно хорош, но я не тусуюсь с малолетками, — он выдыхает последнее облако дыма и бросает окурок на мокрый асфальт. Декабрь, ты совсем ебанулся, где снег. Искры летят по узкому проулку между «Райскими сумерками» и соседним книжным. Эндрю мысленно считает их отблески в темноте. — Я в следующем году иду в колледж, — напоминает Миньярд. Он бы предпочёл Доу, но кто-то на той стороне решил, что будет забавно найти его реальных родственников. — Поговорим, когда тебе не надо будет делать уроки в школу. — Шлюха, — бросает Эндрю. Роланд реагирует насмешливо, но ничего не говорит. Ему действительно девятнадцать, он не собирается оскорбляться от слов семнадцатилетки, который пытается склонить его к сексу. — Мелкий еблан, — отвечает он всё же, но на лице играет коварная улыбка. Хорошо. Эндрю подождёт. Какое-то время. Он не отличается большой выдержкой и крепким терпением. Он скорее склонен действовать импульсивно и дерзко. Аарон — отличный показатель его стабильного ощущения собственной правоты и бесконечного упрямства. Может поэтому Роланд пытается избегать его. Забавно. Он смотрит на Эндрю так, будто готов разложить его на барной стойке на глазах у всего клуба или на прокуренном диване в подсобке в ту же секунду, как появляется в зоне видимости, но всё равно терпеливо делает вид, что не интересуется ни личностью Эндрю, ни его телом. Эндрю смотрит, как Роланд забавляется с пьяной девушкой за барной стойкой, отчаянно флиртующей с ним ради лишнего «джин тоника». Наивная и чересчур подвыпившая — довольно комично, учитывая её уверенность в себе, — но не теряет шанса подкатить к высокому парню за стойкой, имеющему доступ к полкам за его спиной. Взаимообмен, который её интересует. Странно, что её не беспокоит так же сильно собственное тело, которое она открыто предлагает. Ладно, Эндрю в целом пытается добиться того же. Разве что его цель другая — не алкоголь, а погоня за возможностью почувствовать что-то большее, чем отвращение к себе и удовольствие, которое хочется контролировать. Роланд, как кажется Эндрю, хороший вариант. Он приваливается к стене около примитивной таблички «мужской» и пялится на бармена с такой настойчивостью, что тот наверняка чувствует этот взгляд. Роланд во вкусе Эндрю. Он хорошо сложен, у него красивое лицо и приятная улыбка, а татуировки и пирсинги добавляют его внешности именно той перчинки, которая привлекает Эндрю. Миньярд с нажимом проводит ладошкой по лицу, почёсывает кончик брови — интересно, ему бы подошёл прокол. Роланд ловит на мгновение его взгляд, когда настойчивая девушка наконец удаляется, не получив желаемого, но не задерживает свой надолго. Похоже, он боится Эндрю. Точнее, дать Эндрю повод думать, что заинтересован в нём. Но Эндрю и так видит это. Он двигается сквозь жидкую толпу — здесь, чего не скажешь о танцполе — и занимает пустое место у самого края. Здесь вообще-то обитает Ники, но время перевалило за два часа ночи, и кузен отправился на пятнадцатиминутный перерыв, оставляя Роланда одного. Воскресенье — самый спокойный день выходных, час пик прошёл, остались самые стойкие. — Бармен, — зовёт Эндрю, когда понимает, что Роланд не собирается использовать свои возможности к простому общению, которое Эндрю любезно предоставляет. Роланд убирает высокий стакан под стойку и деловито забрасывает вафельное полотенце на плечо. К этому времени его жилетка должна быть расстёгнута, а рубашка потрёпана, но он всё ещё выглядит безупречно, удивляя этим Эндрю. — Что? — Можно виски с колой? — тянет Миньярд. — Свою бесплатную порцию ты уже выпил, остальное за полную цену, — напоминает бармен. Эндрю смотрит на него из-под нахмуренных бровей, осуждающе и дерзко. — Запиши на Ники, — он точно не будет записывать в счёт Ники. У кузена язык за зубами не держится, так что все тут знают, что он с трудом сводит концы с концами, подрабатывая по полсмены «У красотки» и ночные смены в «Райских сумерках», лишь бы покрывать ипотеку и покупать продукты. — Кстати, о Ники, — вспоминает Роланд. — Он ещё и покромсает меня на лоскуты, если увидит, что я наливаю тебе четвёртый коктейль. Так что, извини, Эндрю, тебе хватит. — Снова опрокинешь меня? — ворчит Миньярд — театрально-показательное выступление, всегда срабатывающее на ура. Роланд ничего не говорит, но по его вздёрнутой брови и непокорному взгляду становится понятно, что он понимает, о чём Эндрю бормочет. — Да, — просто говорит он. Ладони упираются в край барной стойки, а вздутые вены красиво подсвечиваются изнутри на бледной коже в неоново-розовом свете светодиодной лампы по периметру бара. — Как насчёт подрочить друг другу, когда Ники вернётся с перерыва? Можем обменять на коктейль, — беспардонно предлагает Эндрю, будто Роланд не слышал эту фразу не меньше пяти раз за прошедшую ночь. — Или скидку в пятьдесят процентов. Роланд насмешливо сводит брови и отстраняется, не заинтересованный в предложении, и Эндрю хочет схватить его за волосы на затылке и прижать щекой к барной стойке, чтобы не сопротивлялся и не выёбывался. Вместо этого он кладёт ладошку на собственную ширинку и чуть надавливает. Роланд прослеживает эту траекторию. Эндрю готов поспорить, что проблеск забавы и интереса появляется в его глазах на мгновение, но Роланд собственноручно отгоняет его, — принципиальное желание не проявлять к Эндрю ни капли интереса и не давать ему повода думать, что он двигается в правильном направлении. — Придётся справляться самому, — выдыхает Эндрю — везёт, что музыка в этой части звучит чуть более приглушённо, чем на танцполе. — Я могу составить тебе компанию, — самодовольно тянет парень с соседнего стула. Эндрю поворачивается, осматривает его с головы до ног — симпатичный, но не его типаж. Хотя, в целом, Эндрю не будет смотреть ему в глаза, пока будет дрочить его член в кабинке туалета, так что вариант не самый худший. — Сидеть здесь, — командует Роланд, будто имеет на это хоть какое-то право, и Эндрю поднимается и уходит, игнорируя горящий между лопаток взгляд. Это попытка показаться весомым и важным, но на деле не более, чем глупая ревность. Эндрю не идиот. Он видит, что Роланд хочет его, но держится на собственной выдержке исключительно потому, что прощупывает почву и не желает уступать своим принципам. Эндрю семнадцать, и этот факт здорово бьёт Роланда по голове. - — Ты рассказал Тони, — говорит Эндрю однажды, злой настолько, что кулаки сводит от желания поцеловать ими чьё-то лицо. Желательно Роланда, чтобы не трепал языком направо и налево. — Тони мой лучший друг, — напоминает Роланд, будто Эндрю и сам не знает об этом, ошиваясь рядом с ними три дня в неделю по восемь часов. — Если этот твой лучший друг растреплет всё Ники, я от него живого места не оставлю, — шипит Миньярд. Острый палец упирается в центр груди Роланда, давит с такой силой, что сустав хрустит, и всё равно продолжает делать это. — А заодно и от тебя. Им повезло, что в подсобке никого. Время — четверть двенадцатого. Народ только-только забивает помещение «Райских сумерек» в ожидании весёлого вечера в компании сомнительно держащихся на ногах парней и девушек и огромного количества алкоголя. Ники сейчас за барной стойкой, пока Роланд вышел покурить, а заодно, как выяснилось, ещё и пообщаться с Эндрю. Им повезло. И всё. Потому что объяснить кому-то, внезапно вошедшему в подсобку, почему Роланд вдруг шипит отменное ругательство сквозь зубы и толкает Эндрю к противоположной стене будет довольно сложно. Миньярд не пытается даже ухватиться за складские полки или диванчик, а просто впечатывается спиной в пошарпанную стену с глухим хрипом-стоном и зыркает на Роланда из-под нахмуренных бровей. — Придурок, — успевает выплюнуть он, прежде чем Роланд наваливается на него всем телом, пригвождая к поверхности. Внезапная близость холодит вены Эндрю, закупоривает протоки и охлаждает кровь. На мгновение он чувствует себя в западне, снова маленьким и хрупким, как стекло, беззащитным перед монстром, вылезшим из-под кровати. Широкая ладонь упирается в грудь Эндрю — в то же место, что терроризировал сам Эндрю на теле Роланда минуту назад, — а вторая прижимается поперёк шеи, прямо под подбородком, больно вдавливая затылок. Эндрю делает вдох, замирает, почти захлёбывается. — Слушай сюда, мелкий пиздюк, — шипит Роланд, впервые так резко и дерзко, наконец не играя жизнерадостного парня и любезного друга. — Ты не моя проблема, слышишь? Твои обиды на родню меня не касаются. Пытаешься играть взрослого парня, так веди себя подобающе, а не трать моё время, иначе я потеряю интерес быстрее, чем ты рассчитываешь. Роланд смотрит прямо, а в глазах ни капли сомнений или сожалений о сказанном. Он разгневан, раздавлен, и Эндрю чувствует тот же зарождающийся гнев в самом основании груди, прямо под давящей на него ладонью. Он взбрыкивает, но Роланд рывком надавливает сильнее, почти выбивая воздух из лёгких. — Ты меня понял? — цедит он сквозь зубы. Эндрю не собирается отвечать, но и терять доверие Роланда он тоже не хочет. В этом клубе он, пожалуй, единственный, с кем Эндрю может иногда поговорить. Возможно, мог… — Понял, — выдыхает он. Роланд отстраняется в ту же секунду, убирает сначала предплечье, упирающееся в шею, затем — ладонь с груди Эндрю. Кожа будто горит под прикосновением, Эндрю хочет почесать это место, чтобы ощущение чужих пальцев растворилось под гнетущей ненавистью к себе и всем, кто прикасался к нему. — Раз так, — снова говорит Роланд. Он в шаге от Эндрю, что означает, что он почти вплотную, — можем попробовать. Он не дожидается, пока Эндрю отреагирует на реплику — привычно, Эндрю никогда не чувствовал себя главным героем, даже в собственной жизни, — а снова наваливается на него всем телом, только теперь не давит руками, а пригвождает его к полу и стене собственными губами. Поцелуй жалит сильнее, чем раскалённое железо, прислонённое к нежной коже, даже под неё, — к костям, к мышцам, к душе. Эндрю вдыхает так резко, что почти задыхается. Он пытается разозлиться, отпихнуть раз и навсегда, но чувствует лишь безысходность и снова то же самое чувство — он чужой в собственном теле, кто-то правит им целиком и полностью. Сожаление. Он не верит в сожаление, по крайней мере, не верил до этого момента, но сейчас прошедшие месяцы в попытках добиться расположения Роланда кажутся отвратительным театром абсурда и собственной никчёмности. Ребёнок. Чёрт возьми, возможно Роланд прав. Эндрю не готов. И Роланд понимает это, — он отстраняется с влажным чмоком и с совершенно равнодушным лицом, но смотрит внимательно, будто читает все те проклятия, что Эндрю так старательно вынашивает глубоко внутри. — Убедился? — выдыхает он. Голос тихий и отстранённый. — Тебе не секс нужен, а психотерапевт. Эндрю ненавидит его всей душой. Каждую клеточку, каждый сантиметр этого тела, каждый завиток татуировки и пирсинг. Один его вид вызывает неконтролируемую ярость. — Ненавижу, — признаётся он. — Надеюсь, ты сдохнешь. — Приходи в себя, — насмешливо тянет Роланд. Вероятно, он видит, что Эндрю не в порядке. — Я бы тебя не тронул. — Пошёл к чёрту, — выплёвывает Миньярд. Возможно, громче обычного. Роланд неодобрительно качает головой и действительно уходит. Возможно, действительно к чёрту. - Они не говорят об этом целую неделю. Правильнее будет сказать, что они вообще не говорят. Ники подозрительно косится сначала на Эндрю, но быстро понимает, что кузен не собирается делиться, затем на Роланда, но и тот упорно молчит. Эндрю не собирается идти на контакт первым. Роланд снова скажет, что Эндрю ведёт себя, как ребёнок. Заварил кашу и оставил её остывать на столе, даже не попробовав. Но эмоции от произошедшего слишком сильные, чтобы Эндрю просто мог забыть об этом. Он идёт в «Райские сумерки» в пятницу вечером со стойким ощущением гневного возбуждения и намерением игнорировать Роланда до самого утра, театрально делая вид, что ему совершенно всё равно на него. Правда он не учитывает, что принял это решение в тишине своей комнаты, совершенно один, не видя бармена. А теперь он прямо перед ним, улыбается парню за барной стойкой и о чём-то болтает в своём привычном ритме, разливая алкоголь по стаканам. Ники суетится на другой стороне стойки, очевидно флиртуя с одним из посетителей, если судить по его расслабленно наклонённой на кулачок голове, и Эндрю отвлекает его от этого занятия, опускаясь на соседний стул. — Ты вроде не собирался приходить, — громко говорит Ники, напоминая, как Эндрю больше часа «дулся» на диване в гостиной, пока Ники собирался на работу. — Я хочу здесь работать, — перебивает его Миньярд. Ники сводит брови в попытке проанализировать внезапное стремление Эндрю и кивает парню на соседнем стуле, извиняясь за отстранённость. — Ты можешь просто попросить деньги, — будто даже обидно тянет Хэммик, наклоняясь ближе, и Эндрю демонстративно отмахивается от него, не желая слышать об этом. Ники неисправим. В его комплексе героя слишком много собственной неполноценности и желания быть признанным и нужным, что мешает ему видеть дальше этого. — Роланд, — кричит он, — я отойду, надо поговорить. Эндрю не видит Роланда — принципиально не смотрит на него, — но догадывается, что тот кивает, потому что в следующее мгновение рука Ники хватает Эндрю за шиворот и тянет в сторону подсобки. — Что случилось? — тут же заводится Ники, стоит двери щёлкнуть и заглушить тяжёлые электро-басы из соседнего помещения. — Ничего, — ничего действительно не случилось. Но Эндрю не собирается объяснять Ники, что на безумное желание работать повлияла выходка Роланда. — У тебя какие-то проблемы с деньгами? — звучит даже грустно, и Эндрю смотрит на Ники с неприкрытой жалостью, будто способный на неё. — Так говоришь, будто у нас на самом деле нет проблем с деньгами. Проблемы есть, и даже если Ники закрывает на это глаза, они никуда не деваются. Эндрю понимает, что он сам виноват в том, что Ники загнал себя в это состояние. Служба опеки требовала дом, прежде чем разрешить Ники оформить документы на него и Аарона, так что теперь одна его зарплата полностью уходит на то, чтобы вносить плату по кредиту. Одна его и половина зарплаты Эрика. — Я поговорю с Роландом, — кивает Ники, принимая обвинение Эндрю. Да, он несправедлив, но и Ники знал, на что идёт, когда решил стать опекуном близнецов. — Почему с ним? — Он уговорит Томаса взять несовершеннолетних, — на полпути к выходу говорит Хэммик. — Но на многое не рассчитывай. В зале вам точно светиться нельзя. Эндрю не отвечает, но догадывается, о чём говорит Ники. - Мыть стаканы — не верх мечтаний Эндрю. Но так он хотя бы может помогать Ники с оплатой по ипотеке, а заодно крутиться около Роланда. Он понимает, что это выглядит нелепо — ему не тринадцать, чтобы следить за объектом своего интереса, — но желание добиться того, кого он так жаждет, слишком велико. Эндрю не влюблён. Роланд всего лишь возможность избавиться от любопытства, продемонстрировать самому себе и другим, что он контролирует собственное тело и весь процесс, что для понимания и осознания себя, как полноценного человека не обязательно причинять себе боль. Это всегда всего лишь отговорка, и Эндрю она подвластна. Шрамы на предплечьях всё ещё свежие и горящие, но надоевшие. И Эндрю надеется, что таким образом он даст себе возможность понять, что он всё еще жив. Что лезвие в его собственных руках его не убило. А за мытьём посуды и быстрыми перекурами просто скрывать то, что на самом деле гниёт внутри. — Почему Ники решил, что я хочу здесь работать? — ворчит Аарон. — Потому что он идиот, — Эндрю поправляет нарукавники и морщит нос от того, как отвратительно ощущаются влажные на запястье повязки, прижатые к коже. — Ну хоть бухло теперь в доступе, — слова Аарона излучают веселье, но лицо совершенно непроницаемо, равнодушно, и Эндрю хмыкает себе под нос, подавляя ироничное замечание о том, что траур Аарона по матери слишком затянулся. Ошибка Эндрю, о которой он не жалеет и совершил бы ещё раз, если бы у него спросили об этом. Аарон — неблагодарная тварь, от которой Эндрю мог бы избавиться, но он не хочет. Грёбанные обещания, в которых он нуждается. Его прошлый психолог сказал бы, что это его внутренняя тяга к контролю, возможность доказать себе самому, что что-то в этой жизни ещё может принадлежать ему, что его попытки контролировать глубину нажатия лезвия не бесполезны. Не «сказал бы», потому что именно это он и говорил. Эндрю помнит, хотя и не хочет. Он ничего не хочет, пожалуй, только курить и целоваться. — Перерыв, — объявляет он и, не дожидаясь возмущений Аарона, стаскивает резиновые перчатки с рук. Кожа на пальцах влажная и стянутая от пота и воды, и Эндрю трёт ладони, пытаясь избавиться от ощущения. Аарон не спорит — знает, что бесполезно, — но недовольно пыхтит и цыкает, когда Эндрю закрывает за собой дверь. Специально громче положенного, чтобы дать Аарону понять, что ему всё равно. На улице прохладно. Январь радует снегом, хоть и влажным, грязным, лежащим тонким слоем на поверхностях машин и мусорных баков. Размокшие руки мёрзнут быстрее, и Эндрю греет пальцы от крошечного языка пламени, пока чиркает зажигалкой и поджигает кончик сигареты. Фантомное тепло расползается под кожей жидкими мурашками. Он не нуждается в едком дыме, но никотин напоминает ему о том, что такое реальность и, наверное, даже успокаивает. Если вдыхать медленно, почти ощущаешь, как он проникает в кровь и всасывается в клетки, отравляя и обжигая. Эндрю делает ещё одну затяжку. Курит и курит и курит, пока не слышит позади тихий щелчок двери. Он не оборачивается, потому что и так знает, кто это, — научился определять по медленным шагам и запаху сладковато-древесного парфюма. — Знал, что найду тебя здесь. Опять отлыниваешь от работы. — Стаканы в баре уже закончились? — спрашивает Эндрю и поворачивается к Роланду. Тот вальяжно подходит ближе, приваливается плечом к противоположному косяку и тянется, чтобы вытащить подожжённую сигарету из губ Эндрю. Миньярд хлёстко бьёт его по ладони. — Почему ты такой колючий? — хмыкает он. Его настроение сегодня явно меланхоличное, он едва поздоровался с Эндрю этим вечером. И теперь это. — Чтобы ты задавал больше вопросов, — фыркает Эндрю и затягивается покрепче. Дым забивает лёгкие и согревает изнутри. Единственное тепло, что Эндрю ощущает. Хочется ещё, пока он ещё может что-то хотеть. — Так я и задаю. — Не те. Не те вопросы и Эндрю и сам будто не тот. Стоит тут, привалившись к косяку двери, и рассматривает поблёскивающий в свете фонарей снег и подтаявшие лужи. Роланд молча стоит рядом, закуривает собственную сигарету, не дождавшись подачки Эндрю. Чёрта с два он будет делиться, тем более с Роландом, который еженедельно отказывает ему в четвёртом стакане виски. Они остаются в абстрактной тишине, преломляемой лишь дыханием их обоих и приглушённым шумом музыки из клуба, пока Роланд, наконец, не нарушает эту тишину. — Есть же какие-то условия, верно? Эндрю сразу понимает, о чём он спрашивает, но театрально делает вид, будто не понимает. — Условия? — Ты же явно хочешь потрахаться не потому, что без ума влюблён, — довольно категорично выдыхает бармен. Эндрю смотрит на него с лёгким налётом удивления, но и с ощущением крошечной победы. Роланд хочет его. Хочет, не смотря на то, что почти ежедневно кричит о том, что не поведётся на его уговоры. Эндрю доволен. Ему потребовалось всего два месяца. — Просто попробовать, — выдыхает он, не потому что не знает, а потому что не уверен, на что способен. Что его собственное тело способно вынести. — Ты уже спал с кем-то? — сложный вопрос, на который Эндрю не желает отвечать. Он — нет, с ним спали. Но Роланд — не тот, с кем Эндрю хочет делиться этим, не время, не место и не тот человек, чтобы изливать душу. Эту боль он всё ещё пытается закопать где-то глубоко в себе, под слоями физической боли и алкогольного тумана, заполонившего сознание. — Да, — просто говорит он. Обтекаемое «да», которое он позволяет Роланду трактовать по-своему. — Отлично, — кивает он. — Сегодня ничего не будет. У меня с собой нет ни презервативов, ни смазки. Эндрю молчаливо угукает, — или ему так кажется. Возможно, на самом деле, он продолжает всматриваться в подтаявший в переулке снег, поблёскивающий на свету. Эндрю думает об этом утром. На часах четверть пятого, когда он наконец оказывается в своей постели, потный и снова уставший. Настолько, что заставить себя пойти в душ практически невозможно. В доме стоит тишина, стихнувшая пару минут назад, когда Ники закончил принимать душ и вернулся в постель. Эндрю хочет спать, но не может. Веки будто сражаются против него — он закрывает, они открываются. Он думает о следующих выходных, о сдавшемся Роланде и возможной неудаче, которую он пытается придумать, как скрыть, чтобы не пришлось объяснять, почему прикосновения так отвратительно ненавистны. Он просто надеется, что это останется незамеченным. - Это не остаётся незамеченным. Когда Роланд наклоняется над ним, прижав к стене в подсобке, как делал это впервые всего несколько недель назад, Эндрю чувствует себя в клетке. Крошечным — ещё меньше, чем есть на самом деле, — размером с горошину, твёрдым, чёрствым, испуганным. Он не хочет быть таким, но он есть. И в этом так много чувств, которые Эндрю уже забыл, как испытывать. Он смотрит, как его ладонь упирается в плечо Роланда, кажется будто невесомо, но на самом деле давит с такой силой, что удивительно, почему Роланд всё ещё стоит на ногах. — В чём проблема, Эндрю? — выдыхает Роланд. Он так близко, что Миньярд чувствует мятное от жевательной резинки и сладковатое от сигарет дыхание. Он ждёт. Чего? Пока Эндрю оттолкнёт, пока позволит приблизиться, пока наорёт, пока прижмётся сам. Чёрт его знает. Он ведёт себя отвратительно в том, насколько послушно ожидает действий от Миньярда. — Никаких проблем, — шепчет Эндрю. Он думает о том, как мало одежды на нём сегодня и как просто Роланду было бы стянуть её, если бы только он захотел. Эндрю остался бы обнажённым в три движения. — Мы продолжаем или ты сдрейфил? — это провокация, потому что Роланд улыбается, пусть и едва-едва, будто прощупывает все острые края Эндрю в надежде найти тот самый скол, где уже подзатупилось. — Я никогда не отступаю, — пиздёж. Эндрю отступает прямо сейчас. Отодвигает свои собственные желания дальше, в ту самую тёмную часть сознания, где много чужих рук, трогающих его там, где трогать детей — это грязь и мерзость. Он отступает медленно и осторожно, то ли пытаясь сделать Роланда виноватым настолько, чтобы он больше никогда, то ли демонстрируя простую непокорность. Эндрю — хуёвый актёр. Но и Роланд хуёвый аналитик. Ему не важно это, ему вообще ничего не важно. Его мотивация, как Эндрю предполагает, состоит исключительно из тяги распробовать Эндрю и его тёмные, таинственные стороны, которые он привык демонстрировать. — Мы трахаемся или идём работать? — довольно прямолинейно. — Трахаемся, а потом идём работать, — выдыхает Эндрю, и его ладонь скользит вниз по торсу Роланда. Губы Роланда — фрукты, сигареты, мята и зефир. То, что нравится Эндрю, и то, что он хочет попробовать сильнее. Ощущения странные. Похоже на запрет, но не так, как в колонии, когда Чарли предложил подрочить друг другу под одеялом, не взирая на то, что комнату они делили ещё с двумя парнями-гомофобами. Эндрю иронично думает о том, что Роланд должен испытывать это чувство, а не он. Но Роланд, похоже, чувствует лишь наслаждение. Его ресницы трепещут, пока он целует Эндрю, но не давит, не заставляет Эндрю задыхаться, будто открывает ему лазейку к отступлению. Концепция влечения незнакома Эндрю в той же мере, что знакома Роланду. Он не позволяет себе расслабиться, потому что не знает, что ждёт его впереди. Ожидание — худшее из возможных. И Эндрю хочет как можно скорее избавиться от этого гнетущего состояния. Он пихает Роланда в грудь, отстраняя. Губы влажные и горячие, но это не отвратительно, скорее приятно, даже будоражаще. — Передумал? — откровенная издёвка, на которую Эндрю не хочет отвечать, но всё равно делает это. — Заткнись и снимай штаны, — просит Эндрю. У него в подушечках пальцев микроэлектростанции, посылающие один разряд тока за другим. Роланд самодовольно улыбается, но руки всё равно приподнимают футболку, чтобы добраться до ширинки. На нём серые боксеры и пляшущий костёр во взгляде. Роланд из тех, кто хватается за предоставленную возможность, какой бы безумной она ни была. А Эндрю очень безумен, и Роланд всё равно хватается. Тянет его на себя снова, даже немного больно за затылок, чтобы притянуть к своему рту. Эндрю нравятся поцелуи, потому что это безопасно для него. Разве что рука Роланда мешает отвлечься окончательно, но Эндрю оттягивает её и заводит за спину Роланда, чтобы не грела его кожу и не посылала столько противоречивых мурашек по позвоночнику. — Не двигайся, — командует Эндрю. Снова. И Роланд снова кивает, будто слышит это впервые, а может просто надеется, что со временем стоп-кран Эндрю сорвёт и все запреты слетят. — Иначе руки вырву. — Бесполезные угрозы, — парирует Роланд. Вообще-то не бесполезные, но Эндрю не собирается сейчас отвлекаться от зарождающегося на дне его желудка возбуждения только из-за того, что Роланд не может поверить в его слова. В запахе пыли и старой мебели сладковый парфюм Роланда ярко бьёт по рецепторам. Эндрю вжимается носом в рубашку Роланда, когда садит его на диван и опускается между коленей на пол. Ладони — почему-то дрожащие — скользят по ремню, металл пряжки громко звякает в тишине, нарушаемой лишь дыханием Роланда и глухими битами музыки за дверью. Быстро, решительно, чтобы не осталось ни секунды для сомнений — а они теплятся внутри, готовые в любой момент вырваться наружу — или возможности для чужих прикосновений. Воздух плотный и тяжёлый. Дыхание Эндрю цепляется за запах чужой кожи, за тяжёлое ощущение близости. Сухость во рту сменяется тягучей влажностью — Эндрю сглатывает, — язык осторожно пробует — касается сухой головки, — привыкает к вкусу. К ощущениям. К тяге. К тому, как ощущается взгляд Роланда на собственном затылке и его нетерпение в подрагивающих бёдрах. Кожа под ладонями мягкая и горячая. Эндрю ведёт ими от коленей к паху, провоцируя гуляющие мурашки выползти на поверхность и приподнять тёмные волоски. Горечь и соль на губах вызывают раздражение и вместе с тем странное упрямство — Эндрю не отстраняется, наоборот, двигается глубже, насаживается сильнее. Тяжесть на языке приятна, а тепло под ладонями почти успокаивающе. Он сосредоточен, чёрт возьми, будто выполняет поистине сложную задачу: ритм, давление, глубина. Математический расчёт, который не должен занимать его голову, но занимает. Губы скользят по коже, чувствуя каждую неровность, каждое напряжение под пальцами. Дёсны отзываются глупой болью, а губы онемением от слишком плотного захвата, но Эндрю только сильнее вжимается, проверяя собственную выносливость. Упрямство и отвага. И глупость. Его пальцы крепко держат Роланда за бёдра — не ласка, а контроль. Кожа под ладонями горячая и влажная от напряжения, и Эндрю давит сильнее, когда чувствует, что мышцы под ним дрожат и дёргаются. Он не даст ему ту свободу движений, о которой Роланд мечтает, удерживает жёстко, так, чтобы тело оставалось там, где нужно — где он сам хочет его видеть. Никаких прикосновений извне, только его собственные. Влажность во рту растекается, дыхание глохнет, и на каждый вдох приходится брать член глубже и с усилием, через шумное сопение. Он чувствует, как горло сжимается в спазме, но всё равно поддаётся под напором, как слюна стекает по подбородку и холодеет на коже. Чувствует и упивается этим. Всё не важно. Важно — держать темп и управлять процессом. Каждый звук, каждый отклик Роланда только подтверждает — всё правильно. Эндрю доволен, насколько вообще умеет чувствовать себя довольным. Чужое дыхание становится неровным, натянутая тишина заполняется глухими выдохами, и у Эндрю в груди копится злое, нервное удовлетворение. Он добивается нужного эффекта, и этого достаточно. Никаких чувств. Только процесс, контроль и Роланд, распадающийся на части. - — Чёртов пидор, — громко и злостно бросает кто-то. Эндрю чувствует поднимающуюся в глотке ненависть и старается сглотнуть её, чтобы не мешала как следует затянуться. Тлеющий кончик сигареты согревает замёрзший нос, и Эндрю втягивает дым сквозь фильтр, чтобы насытиться. — Держи его, — шипит другой голос. И Эндрю понимает, что это значит. Это не глупый спор и не нелепая случайность. Он оставляет только-только подожженную сигарету на самом краю железной полки у входа и делает решительный шаг на лестницу, припорошенную тонким влажным слоем снега. Переулок за «Райскими сумерками» не используется. Это тупиковая улица, обрывающаяся в непроглядной темноте, скрывающей слишком много грязи, которую пропитанные традиционными ценностями снобы предпочли бы никогда не видеть. — Отвали, — раздаётся как раз из самой темноты. Эндрю знает, кому принадлежит этот голос, но искренне пытается заставить себя верить в то, что ему просто кажется. Просто кажется, чёрт возьми. — Эй, — зовёт он. Двое из трёх поворачиваются на зов, пока третий злобно скалится, нависнув над лежащим на земле телом. Эндрю надеется, что ему просто кажется, что он видит белую рубашку и цветастый браслет на запястье. — Иди, куда шёл, малец, — он хочет ответить. Хочет, но не может, потому что всё его внимание сосредоточено лишь на радужном браслете, надетом на запястье человека на асфальте. В переулке темно, и это глупо — идти в самый эпицентр событий, — но Эндрю глупый и, наверное, самонадеянный, раз игнорирует предупреждение и всё равно шагает вперёд. — Ники? — тихо зовёт Эндрю. Ему не отвечают, но он отчётливо видит, как пальцы на вытянутой у ног обидчиков руке слегка шевелятся. — Что, твой ёбарь? — кивает один из парней и двое других отвратительно гогочат. Эндрю ничего не отвечает, потому что не знает, что. В суматошном вихре мыслей, кружащих и шипящих на него изнутри, он не может отыскать ту, что должна покинуть его рот. Что это должно быть? Угроза? Попытка успокоить? Эндрю так не умеет. Он не знает, что такое смирение, как не знает, что такое прощение. Он вырос в обществе, где всё решается кулаками и грубой силой. И это в какой-то момент плотно срослось и сплелось с телом и сознанием Эндрю. Возможно, он теперь понимает, почему это работает. Всегда работало. — Что, пришёл поплакать над телом? — возможно, лишь возможно, Эндрю решил бы, что это не стоит того, но расслабленные пальцы Ники, которые он видит между тяжёлых ботинок обидчиков не позволяют ему уйти. Может Эндрю никогда и не скажет Ники, насколько он важен, но он покажет это, докажет, что его глупые мысли о том, что он никому не нужен, которые он шепчет Эрику в ванной, думая, что никто не слышит, бесконечная ложь. Он набрасывается на парня с таким остервенением, будто кто-то внезапно переключает в нём злополучный тумблер с красноречивой надписью под ним «активация режима берсерка». Это похоже на помешательство и бесконтрольный порыв сделать так больно, чтобы доказать всем и самому себе, что боль — не просто двигатель всего сущего, а истина, не требующая доказательств. Раз, — и все дороги открыты, стоит только пустить кровь. Боль в костяшках не более, чем импульс, становящийся тем ключом, что открывает все те двери, за которыми он слышит крики кузена, всех тех монстров из прошлого и его самого. Того крошечного Эндрю Доу, который прятался под кроватью и в шкафу, наивно полагая, что это станет настоящей помехой. Теперь он знает, что многие монстры ходят сквозь стены и сквозь сознания. Кто-то хватает его за плечи, держит крепко и цепко, и Эндрю наконец видит тело Ники в паре метров от себя. Первая мысль обжигает — он не двигается, не дышит и не живёт. Кто-то снова оставляет Эндрю в этом мире одного. Следующая мысль — месть — приводит в чувство вместе с крепким ударом кулака прямо в живот. Боль вспыхивает в рёбрах и глубже, но Эндрю медленно привыкает получать болезненные удары, как от людей, так и от судьбы. Она медленно закаляет. До того момента, когда Эндрю окончательно разучится что-то чувствовать. Он ждёт, когда один из парней подойдёт ближе, и пинает. Надеется попасть хоть куда-то, но попадает прямо в пах. Тот сгибается пополам, прямо у ног Эндрю, и Эндрю пинает ещё раз, в отвратительно-мерзкое лицо, почему-то напоминающее лицо Дрейка Спира. Руки на его плечах и предплечьях пропадают. Он получает ещё один удар в живот и следом — в лицо. Вкус крови вспыхивает на языке, жжение и боль — в лице. Эндрю сглатывает всё это, заменяя тягой причинить боль и заставить обидчиков умолять. Нет ничего важнее этого. Нет ничего важнее Ники. Не сейчас и никогда. Единственный, кто когда-то поверил в него и дал чёртов второй шанс стать нормальным, не спрашивая ни о чём и не требуя ничего взамен. Просто потому что Эндрю — это Эндрю. Будто он имеет хоть какое-то значение. Он бьёт. Так сильно, что кожа на костяшках лопается и кровоточит, ноет нестерпимо сильно, почти настолько же, насколько болит и ноет всё внутри. Получает за это ровно в бровь. Летит на асфальт, норовя разодрать лицо от падения, но выставляет руки вперёд, падает на ладошки. Боль такая же, как раньше — в детстве, когда другие дети толкали и пинали его, потому что могли, потому что родные, потому что старше и выше, потому что Эндрю просто не мог — не имел права — сделать что-либо в ответ. Несправедливый расклад, преследующий его из года в год, из семьи в семью, будто клеймо. А может Эндрю и правда клеймён. Какое-нибудь чёртово проклятие на его рёбрах на латыни или енохианском, о котором его никто не предупредил. И теперь ему приходится пожинать плоды своего отличия. Хочется кричать. От несправедливости, от боли, от бессилия, но он молчит. Всегда молчит. Когда его рот закрывают чужие крупные ладони, когда приёмный отец наотмашь хлещет по лицу, когда коленки разбиваются в кровь, несмотря на толстый деним на них. — Не надоело ещё? — скалится один из трёх. У него зубы в кровавом налёте, и Эндрю вдруг чувствует её запах. Так ярко, будто она у него во рту, в носу, на подкорке. Будто кровь — это то, что действительно заставляет Эндрю двигаться. Он ныряет вперёд — ноги неожиданно твёрдые, а кулаки стальные, — бьёт нацеленно и крепко, сбивает с ног одним прямым ударом. И уворачивается, потому что вовремя замечает чужой кулак, нацеленный на его лицо. Его следующий удар глупый, но точный. Он просто замахивается, попадает куда-то в глаз или в бровь. Не сильно, но достаточно для того, чтобы тяжёлое тело повалилось в сторону, влетело прямо в железные баки у стены. Грохот от столкновения поднимается вверх по кирпичным стенам, утопает в ночной темноте и тишине. И Эндрю вдруг видит Ники. У него всё лицо в крови, рубашка в алых разводах на груди, будто он слишком неаккуратно пил вино всю прошедшую ночь, рука как-то неестественно изогнута. Он не двигается. Не двигается. Не двигается. Не двигается. Не двигается отдаётся где-то в рваном ритме его сердца, проскальзывает сквозь сорванное дыхание, оседает в крови кислым тёмным осадком, воспламеняющимся при контакте с кислородом. Эндрю не дышит, чтобы не спровоцировать химическую реакцию. А потом вдруг дышит и правда будто взрывается. Носок тяжёлого ботинка врезается в твёрдый череп. Эндрю надеется, что хруст в тишине ему не мерещится. Один из трёх глухо стонет, второй из трёх хватает Эндрю за плечо и худи, пытаясь утянуть в сторону. Эндрю отмахивается от него, чтобы нанести ещё один нацеленный удар прямо в лицо. Алая лента крови, стекающая по чужой щеке, становится катализатором. Эндрю оборачивается. Видит страх и боль в чужих глазах, но на собственном лице чувствует только улыбку и надменное самодовольство. Его боятся. И этот страх пронизывает всё его тело. Чувство, которое он всегда мечтал ощутить. — Давай, — голос Эндрю грубый и громкий, совсем не такой как обычно. Второй из трёх надвигается на него, кулак летит прямо в челюсть. Эндрю не хочет этого, но он всё равно достигает цели. Боль вспыхивает где-то за черепом, что-то словно булькает внутри, перед глазами плывёт и белеет. Он падает на асфальт, проезжает оголившимся копчиком по шершавому покрытию, прежде чем чужое тело придавливает его сверху. Как тогда. Как много раз до этого. И нет сил, чтобы освободиться. Ему снова семь. Ему снова девять. Ему снова двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. А кто-то сверху всё ещё придавливает его. Пожалуйста. Пожалуйста. Нет. Эндрю замахивается. Ударяет куда-то. Слышит рваный выдох, а потом чувствует широкую ладонь и крепкие пальцы на собственной шее. Он хрипит от невозможности вдохнуть, сжимает пальцами чужое запястье, брыкается, бьёт тяжёлыми ботинками по холодному асфальту. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. — Эндрю, — слышится откуда-то сверху. Он открывает глаза и тело над ним вдруг исчезает, сменяясь обеспокоенным лицом Роланда. — Блять. Твою мать. Что за хуйня. Эндрю не понимает, то ли Роланд поднимает его на ноги, то ли он сам под действием пресловутого адреналина, но в следующее мгновение он находит себя рядом со вторым из трёх. Схваченный сзади руками Роланда, пытающегося оттащить Эндрю подальше, кричащего что-то Эндрю прямо в ухо. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Эндрю распознаёт свой собственный голос. Ему семь, девять, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, а лицо второго из трёх под слоем крови внезапно похоже на лицо Джеймса, Тайлера, Дрейка. Эндрю пинает снова, снова и снова. — Эндрю, хватит. Остановись. Вызывай скорую, чего стоишь, — вопит Роланд кому-то. А следующее, что Эндрю помнит — короткий импульс в ягодице от внезапного укола диазепама. - Под таблетками мир кажется иным. Флюоресцентная лента вдоль бара может и не ослепляет — Эндрю же не вампир, — но рябит в глазах, словно яркий песок. Его тошнит, — то ли побочный эффект от таблеток, то ли ненависть к самому себе прорывается изнутри отвратительным комом, требующим выхода через пищевод. Роланд смотрит на него с жалостью. Пошёл к чёрту, ублюдок. Эндрю не нужна жалость, ему нужен виски и что-то покрепче, чтобы вырубиться в подсобке на диване и проспать до утра. Желательно ещё и не проснуться. — Пошёл к чёрту, — озвучивает Эндрю. Не добавляет «ублюдок» из ощущения, что после этого Роланд передумает трахаться с Эндрю в подсобке, а он этого не хочет. Он ничего теперь не хочет. — Я ещё ничего не сказал, — Эндрю и не нужно ждать, пока Роланд откроет рот, он видит всё по его взгляду и сжатым губам так хорошо, будто у него бегущая строка над бровями, транслирующая его мысли. — Это профилактика, — Эндрю не угрожает, ему это не нужно, но он очень хочет, чтобы все вокруг заткнулись и дали ему возможность просто остаться одному. — Налей и заткнись. Роланд действительно наливает и даже ничего не говорит, молча оставляет Эндрю едва начатую бутылку и отходит к другим посетителям. Методично напиваться не то чтобы совсем не в духе Эндрю, но теперь у него хотя бы есть цель, — попытаться алкоголем заглушить мутную пелену и полное непонимание в голове. Он пытается оставаться цельным, не разваливаться на части «до», «после» и «сейчас», полностью потерявшееся в каком-то вязком тумане. Он не чувствует ничего, кроме равнодушия. Никогда не чувствовал, но теперь основательно, будто дерево, которое он из себя представлял, не просто срубили, а выкорчевали. Осталась лишь яма, глубокая и пустая, которую нечем заполнить. Так может получится залить. — Роланд, — зовёт он несколько долгих — или нет — десятков минут спустя. Роланд слышит его и подходит, успевая поймать полупустую бутылку виски у самого края, куда её подталкивает Эндрю. Следом за ней по поверхности барной стойки тянется смазанный след от прямоугольного дна, и Эндрю смотрит на блики, играющие в янтарных разводах. — Что? — Я жду, — просто говорит Эндрю и слезает с барного стула. Его мутит, а головокружение устраивает скачки внутри черепной коробки вместе с синдромом отмены. Ему мерещится фантомный глухой перезвон колёс в маленькой оранжевой баночке, спрятанной в его кармане, — напоминание о собственной никчёмности. Он не дожидается ответа Роланда — знает, что тот придёт, — а направляется в подсобку. Комната кажется меньше, чем раньше, а может он впервые вообще обращает внимание на её размеры. Сейчас это будто имеет значение: полки, забитые коробками, трещина на покраске вдоль дальнего угла, расхлябистый замок на задней двери и след от кровавой ладони чуть выше него. Может кровь Ники, а может самого Эндрю. Его губа всё ещё кровоточит иногда, а рана на брови не хочет затягиваться. Будто весь организм подстраивается под состояние хозяина. Эндрю мерещится её запах, и он касается отпечатка пальцами. Сухой. Осыпается, когда Эндрю царапает его ногтями. — Что ты делаешь? — раздаётся позади вместе с щелчком двери. Эндрю не оборачивается, продолжает сцарапывать кровавый отпечаток с двери ногтем, пока Роланд не перехватывает его руку за запястье. Крошки от крови под ногтем большого пальца превращаются в лужу, стекают по бледной коже, вдоль ладони к запястью, к порезам на предплечье, скрытым чёрными нарукавниками. Роланд стирает кровь пальцами и всё исчезает. А может и не было. Может ничего этого никогда и не было. Может и Эндрю не существовало. Может есть только Аарон, который никогда не доставлял Ники проблем, не влезал в драки, не принимал наркотики. Может. Может. Может. Эндрю ни в чём не уверен. — Где Ники? — Эндрю ожидал другого, но Роланд продолжает строить из себя опекающего парня, коего Эндрю совершенно не требует. — Оставь моего кузена в покое, — говорит он. — Позволь ему медленно разлагаться от жалости к себе. — У него вообще-то травмы, — напоминает Роланд, будто Эндрю действительно мог забыть, будто не видит Ники каждый день своей чёртовой жизни. У него самого всё ещё ноют рёбра. — Да какие там травмы, — Эндрю вырывает руку из чужой хватки, — слабой, если честно, потому что Роланд не удерживает, он просто пытается не позволить Эндрю двигаться слишком быстро. — Сломанное ребро, отбитые органы, разбитое лицо, — Эндрю и сам это знает. Он хотел бы забыть, но он помнит, всегда помнит так чётко и ясно. Он молчит. Потому что нет сил на то, чтобы сражаться. Таблетки вытягивают из него не только агрессию, но и всё остальное, в том числе желание жить. — Хоть иногда подумай о том, что кому-то тоже может быть тяжело. — Серьёзно? Роланд через секунду понимает, что совершил ошибку. Он смотрит на Эндрю виновато и надеется, что тот попросту позволит ему остаться с этим, а не выслушивать ещё что-то. Прошлый Эндрю бы так и сделал, но не этот, не нынешний. — Хочешь поговорить о том, почему мой кузен сейчас лежит в своей постели, а не в морге? — Нет, — конечно нет. Потому что Эндрю просил не говорить об этом, и Роланд будет исполнять его просьбы. — Тогда заткнись, о чём я и прошу тебя весь вечер, — у Эндрю голова кружится и кости ноют, но он упрямо толкает Роланда на диван, без слов давая понять, с какой целью он вообще позвал его сюда. Роланд не сопротивляется. Опускается на диван, усаживается поудобнее и разводит колени в стороны, давая Эндрю возможность усесться между ними. Почему-то мысль о том, чтобы заняться сексом сейчас кажется неуместной и глупой. У Эндрю всё тело болит и ноет, но мысль в голове всё равно навязчивая и громкая. Он хочет выцарапать её ногтями, но заменяет собственный мозг ширинкой Роланда. Раскрывает её, тянет штаны вниз, чтобы не перекрывали доступ, и прикладывается губами к члену. Боксеры пахнут кондиционером для белья, и Эндрю ведёт носом вдоль очертания члена, вдыхает глубоко и вязко, надеясь насытиться раз и навсегда. Тщетно. Что-то продолжает шелестеть на подкорке, надоедливое и дикое. Эндрю отвлекается от этого тем, что скользит ладонями по чужому животу, подцепляет резинку чёрных боксёров и стаскивает их ниже. Роланд едва возбуждён, и Эндрю обхватывает его член пальцами, скользит вдоль ствола медленно и с нажимом, доводя до края. Что-то меняется. Под таблетками мир ощущается иначе, и желание почувствовать тепло и вкус чужого тела тоже становится чем-то не тем. Эндрю тошнит. Впервые не от прикосновений — нет, Роланд не касается его, даже не пытается, лишь смотрит, — а просто от того, что сам Эндрю будто преобразовывается во всех тех, кого так ненавидит. Будто он сам причиняет боль. Его тошнит и голова тяжёлая. И кожа будто не его, колючая и сухая, словно лопнет и закровит от любого неверного и неловкого движения. Что-то такое впервые. И Эндрю не знает, что с этим делать, как бороться, в каком направлении стоит двигаться. Он снова не принадлежит самому себе. И спасает лишь то, что Роланд согласен принадлежать ему. Даже если на самое короткое время. - Эндрю успевает только снять футболку и защиту, когда дверь раздевалки позади него открывается. Входят двое или трое, судя по шуму, который они создают. Аарон, стоящий рядом, оборачивается. Эндрю пытается отследить по его реакции, насколько сильно следующие несколько минут кто-то будет иметь его мозг. Сильно, если судить по оторопелому взгляду. — Эндрю Миньярд, — зовёт незнакомый голос. Эндрю оборачивается. Первым позывом оказывается желание сделать вид, будто он не понимает, кто перед ним, но двойка на его скуле слишком узнаваема для всех, кто когда-либо держал в руках клюшку для экси. А учитывая, что Эндрю делает это прямо сейчас, играть на публику нет смысла. Да и желания. — Я здесь, чтобы поговорить с тобой о твоём будущем, которое ты методично простаиваешь на воротах, как полный идиот. Эндрю хочет отвернуться и сделать вид, будто вообще не слышит, что кто-то говорит с ним. Кевин Дэй подходит ближе. — Мне понадобилось немало труда, чтобы приехать сюда. И ты хочешь сказать, что это, — красноречивый взгляд скользит по телу Эндрю и возвращается к его глазам, — то, ради чего я проехал полстраны? — Бесполезная трата времени, — просто говорит Эндрю. Он сам бесполезная трата времени. — Так бывает, мы все совершаем ошибки. Ты — в третий раз. — Не говори мне, что тебе всё равно, — судя по разгневанному взгляду Кевина, он на самом деле верил в то, что в мире не существует людей, которым плевать на экси. — Мне всё равно, — просто говорит Миньярд. — Я сказал об этом, когда вы отправили свои бумажки, и теперь говорю это лично тебе. — Я не уйду, пока ты не скажешь мне «почему»? Ты не можешь играть так хорошо и ничего не чувствовать, ты не можешь просто сказать мне, что тебе плевать. — Мне плевать, — повторяет снова. И отворачивается, потому что ему действительно плевать. Возможно, впервые за несколько месяцев он говорит правду, не лукавит, не лжёт и не храбрится. Ему просто нет дела до чего-то такого, как экси. Нет дела до глупого спорта, потому что нет дела до собственного будущего. До сейчас и до завтра, до Кевина Дэя, Рико Морияма или Аарона, чёртового, Миньярда. — Ты не можешь играть за «Воронов», если относишься к экси так посредственно. — Дошло наконец, — пожимает плечами Эндрю и оборачивается. Его команда замирает у своих шкафчиков, смотрит внимательно и с интересом. Каждый из них, скорее всего, мечтает о том, чтобы Кевин Дэй и Рико Морияма приехали за ними через полстраны, но вместо них эти двое выбирают неудачника Эндрю Миньярда, которому совершенно всё равно. — Ты не можешь продолжать играть так, как играешь, если хочешь добиться хоть чего-нибудь. Я не смогу взять тебя с собой. — Удивительно слышать это от тебя — того, кто строит карьеру на втором месте. Эндрю замечает, когда взгляд Кевина меняется. От нелепой злости на Эндрю до нескрываемой ярости из-за его дерзости. Он наступает ближе. Толкает Эндрю к шкафчику, наклоняется почти вплотную. Эндрю замечает, как Аарон тоже двигается ближе к ним, готовый вмешаться в любой момент. Ещё один идиот, не смирившийся с тем, что Эндрю ничего не чувствует. — Ты не можешь так говорить. Ты не можешь сознательно вести себя в пропасть, когда у тебя есть все шансы, — шипит Дэй. Но всё, о чём Эндрю может думать — то, насколько Кевин близко. Он не касается, его рука прижимается к шкафчику Эндрю рядом с его головой, но тем не менее Миньярд будто чувствует его вес всем своим телом. — Нет у меня никаких шансов, — просто выдыхает Эндрю. — Почему ты?.. — Потому что он Миньярд, — отвечает за него Аарон, почти срывает реплику Эндрю с его губ, — а Миньярды не поднимаются выше дна. Кевин смотрит на Аарона в упор, стоящего совсем близко. Чёрт возьми, отойдите подальше, дайте ему вдохнуть поглубже, почувствовать себя в собственном теле, а не на маскараде, где все присутствующие напялили маски с его лицом. Он не чувствует себя целостным, не чувствует себя живым, не чувствует себя вообще, будто расщепленный на атомы, на частицы, на осколки. — А теперь оставь нас в покое, — снова просит Аарон. — Я мог бы снять тебя с этой дряни, которую тебе прописали, — Кевин понижает голос, но Эндрю, если честно, сомневается, что его никто не слышит. Все присутствующие заглядывают ему в рот, ловят каждое слово, слушают и внимают, будто Кевин Дэй не приехал к ним из Западной Вирджинии, а спустился с Олимпа, не меньше. — Это так не работает, ворон, — тянет Эндрю. — Это не недельный курс. Это на всю жизнь. — Для нас, — он не показывает пальцем, но Эндрю и не нужно, он понимает, что речь о том, на чьей скуле цифра «один», — это не проблема. — Лишний автограф, лишняя фотка с адвокатами и их дочерями и все двери открыты, — цедит Миньярд. — Подозрительно похож на проститутку. — Тренер, — зовёт Кевин, игнорируя прямое оскорбление. Неужели так хочет заполучить Эндрю. Его взгляд всё ещё направлен прямо на Эндрю, но за спиной Дэя возникает тренер Фельдер, и Кевин переключается. — Мне нужно ваше поле и снаряжение, я ничего с собой не привёз. — Поле в твоём распоряжении, Кевин, — тут же соглашается тренер. — Защитника тоже возьму с собой, — обращается Дэй к Аарону. — Обувайся обратно, без вопросов. — Не указывай мне, что делать, — огрызается Аарон. Кевин собирается сказать что-то, но тренер опережает его. — Надень обувь и иди на поле. - И именно из-за этого тупого состязания, итог которого Эндрю знал ещё до его начала, он теперь чувствует себя так отвратительно. После начала приёма таблеток его состояние граничит где-то на грани ходячего трупа. Он иногда не чувствует собственных конечностей и ждёт, что однажды просочится сквозь стену, словно призрак. — Выглядишь паршиво, — говорит Роланд. Эндрю приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на то, как тот приваливается плечом к косяку открытой задней двери и закуривает. Первый дым вырывается из его рта плотным потоком, кружится в весеннем воздухе незамысловатыми формами и в итоге растворяется. Роланд смотрит внимательно и изучающе. Пытается анализировать Эндрю, хоть и знает, что после начала приёма таблеток у него едва это получается. — Ты тоже, — возвращает Миньярд колкость. Роланд не выглядит паршиво, ни сейчас и никогда, он в привычной белой рубашке и жилетке с ёбаным белым платочком в кармашке и отполированным бейджиком, на котором ровным почерком подписано «Роланд». Роланд фыркает и отворачивается. Продолжает методично выдыхать дым в тёплый ночной воздух, словно снимается в чёртовой рекламе. Красивый, — думает Эндрю, и осознание того, насколько много власти над собственным телом Роланд передал в чужие руки будоражит. Кожаная обивка дивана хрустит, когда Эндрю поднимается и подходит ближе. Роланд не смотрит на него, но по его выпрямившейся спине Эндрю понимает, что он готов к прикосновению. Пальцы касаются поясницы, и это почти похоже на нежность, почти на заботу, — было бы похоже, если бы принадлежало не Эндрю, а кому-то, кто умеет это чувствовать. Это обычная потребность Эндрю прикоснуться так же, как он хотел бы, чтобы прикоснулись к нему. Хотел бы, но не позволит, не сегодня. Ладонь двигается вдоль позвоночника к лопаткам, к шее, пальцы ныряют за воротник. Кожа прохладная и покрывается мурашками, когда Эндрю надавливает на неё. — У нас не больше пятнадцати минут, а потом Ники пойдёт искать, — предупреждает Роланд, будто Эндрю уже не знает об этом. Эндрю знает, но ему всё равно. — Тогда не будем терять время, — выдыхает он и тянется, чтобы забрать сигарету из пальцев Роланда. Затягивается, чтобы ароматный туман заставил мысли потеряться окончательно, и точным и быстрым взмахом отправляет окурок в тёмный переулок за Райскими сумерками. — Правила те же, — напоминает Эндрю. Роланд послушно кивает. Его член напрягается, когда Миньярд упирается коленом в стену позади, аккурат между ног Роланда, и наваливается всем телом. Руки Роланда висят вдоль тела, хотя Эндрю каждый раз напоминает ему убрать их назад, чтобы не было соблазна воспользоваться ими. То ли Роланду просто нравится доводить Эндрю, то ли он надеется, что однажды он позволит оставить руки на месте. Эндрю не позволит. Никогда и никому. — Ты согласился соблюдать правила, — снова говорит Миньярд. Взгляд Роланда красноречиво кричит о том, насколько его бесит всё это, но он всё же отводит ладони назад, упирается в стену и наваливается на них задницей. Эндрю кивает. Их губы встречаются где-то в плоскости, на которой бесконечное, невыносимое желание граничит с горьким осознанием паршивой действительности. Они целуются влажно и жадно, как изголодавшиеся друг по другу влюблённые, хоть это и не так. Они оба знают. В этих поцелуях не более, чем молниеносная тяга к облегчению, утоление того возбуждения, что накапливается в теле за то время, пока они далеко друг от друга. Это что-то на грани полного безразличия и лёгкого налёта на интерес. Роланд просто пробует то, что вызывает эмоции, Эндрю всего лишь доказывает себе, что может — и способен — получать удовольствие. Ладонь Эндрю ищет пряжку ремня на брюках Роланда, цепляет с двух сторон и раздвигает застёжку, чтобы освободить пуговицу. Роланд пахнет чем-то свежим, почти океаническим, акватическим, искрящимся, и Эндрю слизывает этот аромат с его кожи, прямо под подбородком, втягивает запах глубоко, будто пытается расщепить на атомы и молекулы где-то глубоко внутри себя. А затем всасывает прохладную кожу, прихватывая губами, размазывая языком запах и пробуя на вкус, — ничего особенного, кожа и лёгкая горчинка. Эндрю прикусывает сильнее, будто пытается пробраться глубже, попробовать кровь на вкус, — наверняка горячая и солёная. — А мне следы оставлять не позволяешь, — шипит Роланд. Эндрю отстраняется, стискивает пальцами чужой подбородок и заставляет заткнуться. Бельё Роланда чёрное и мягкое, и Эндрю оттягивает резинку в сторону, чтобы через мгновение отпустить обратно, позволить ей шлёпнуться о кожу. Это не больно, но Роланд шипит сквозь зубы, словно пытается напомнить Эндрю о себе. Миньярд делает так ещё раз. Пока на коже не появляется продольный розовый след от ударов. Роланд откидывает голову назад, стучит затылком о поверхность, устраивается чуть ниже, готовясь к удовольствию. Движение совершенно бездумное, — как у человека, которому нечего скрывать, который не прячется. В отличие от Эндрю. Он опускается ниже, сосредоточенный только на том, что делает. Стягивает брюки вниз по бёдрам, возвращается ладонями по тёплой коже, чтобы подцепить резинку тёмных брифов и спустить их следом. Возбуждённый член упруго выскакивает из трусов прямо перед лицом Эндрю. Он обхватывает его пальцами и гладит вдоль ствола, сдвигая крайнюю плоть, обнажая головку. Вкус — сухой, металлический, безликий. Привычно. Тепло, влажность, натяжение кожи под языком. Тяжесть приятна, и Эндрю отдаётся ей и этому ощущению. Он не то чтобы думает о Роланде. Скорее о процессе, о механике и о том, как тело отзывается на ритм. Ему кажется, что раньше всё было иначе. Раньше не было тошноты и шума в голове, мутного сознания и дрожащих пальцев. Желания убивать кого-то или убить себя. Он пытается заглушить все эти мысли плотным обхватом губ вокруг члена. Пустота и свист внутри заполняются размеренным покачиванием головы и натяжением мышц в челюсти. Где-то в горле что-то сжимается и напрягается, когда Эндрю берёт глубже, сглатывает и проталкивает головку в горло. Тошнота уже привычна, и он просто игнорирует это ощущение. Держит ритм — ровный, выверенный, почти механический. Роланд дёргается, бедро невольно подаётся вперёд. И Эндрю мгновенно перехватывает движение ладонью, жёстко фиксирует, прижимая к стене. Его пальцы врезаются в ткань и кожу с одинаковой грубой силой — плевать, если это больно. Он не подстраивается под реакции и не стремится усилить удовольствие. Удовлетворение Роланда для него — побочный эффект, не цель, сопутствующая награда за конкурс, в который он вписал своё имя из-за скуки. Нижняя челюсть начинает ныть от нагрузки, в висках отзывается тупая пульсация. Ощущения привычные, но всё равно другие, будто острее и ярче. Горло режет жгучее, горячее напряжение, и Эндрю хочет вытащить его собственными пальцами. Избавиться, чтобы не мешало. Он не человек, он пустой сосуд, манекен, пластиковая кукла, не имеющая прав чувствовать хоть что-то. Он задыхается. Втягивает носом воздух, со свистом и тяжестью, хотя уверен, что вообще не должен уметь дышать. Таблетки вытягивают из него не только эмоции, но и человечность. Всё, что он делает — фантазии. И мурашки на коже не от близости, а от чего-то другого, он не знает. Каждый повтор движения обостряет ощущения в собственном теле: натянутая кожа губ, давление в челюсти, резь в горле. Он удерживает темп с хладнокровной настойчивостью, будто это не секс, а упражнение на силу и выдержку. Здесь нет места эмоциям, нет пространства для чужого восторга. Только контроль. Только физическая разрядка, и ничего более. Он уговаривает себя поверить, что это действительно так. Эндрю зажмуривается, сглатывает, когда Роланд кончает ему на язык, и отстраняется, стирает подушечкой пальца кажущуюся реальной влажную каплю в уголке рта, прежде чем подняться. Ноги кажутся ватными, и дело возможно не в возбуждении, — его и нет, как такового, эфемерное ощущение удовольствия схлынет через мгновение, будто никогда и не приходило. Эндрю тошнит. Не от себя — впервые, — а просто физически. Оно подступает к самому горлу и не хочет уходить. — Оставь меня, — хрипит Эндрю и почти вываливается через заднюю дверь в переулок, ударяет по двери в попытке открыть с такой силой, что ладонь начинает гореть. Он не уверен, что Роланд успевает заправить член в штаны и вернуть себе нормальный вид, чтобы вернуться за барную стойку, прежде чем Эндрю рвёт прямо с небольшой лестницы перед входом на тёмный асфальт. В горле вспыхивает кислота и соль, и он пытается сплюнуть противный вкус, идущий из самого желудка. Зажмуривается. Давление в глазах такое сильное, что заводит головную боль где-то в затылке. Эндрю теряется между слоёв пространства, расклеиваясь вместе с ним на части, пока его плеча не касается что-то холодное, склеивая воедино его тело и сознание. Он дёргается, как от удара, оборачивается, стремясь тут же отмахнуться от прикосновения, но Роланд просто стоит позади, держа бутылку воды в левой руке, зависшей в воздухе. — Я сказал оставить меня в покое, — огрызается Миньярд. — Ну а я не послушал, — возвращает колкость Роланд и сует Эндрю бутылку прямо в руки. Стенки влажные и прохладные, остужают разгорячённое тело. — Тебе не обязательно глотать, — тупо тянет он. Эндрю едва не давится водой, только-только попавшей в пищевод. Кислота и соль теперь где-то в носу. — Так люди обычно пьют воду, иначе не насытишься, — он делает вид, будто не понимает, о чём Роланд говорит. Хотя может действительно не понимает. — Я не про воду, идиот, — закатывает он глаза. — Ты можешь не глотать, когда я кончаю. — Ну а ты можешь заботиться о том, что тебя касается, — тянет Эндрю. — А это не твоя проблема. — Это моя сперма, это меня касается, — он фыркает и смеётся, хотя Эндрю не видит ни грамма искренней радости, которую Роланд пытается ему демонстрировать. — Не ной, ты прекрасно знаешь, из-за чего это происходит. — Из-за лекарств? — По-моему, я попросил оставить меня в покое. Роланд недовольно вздыхает, но действительно разворачивается и уходит, оставляя Эндрю одного. Он не собирается обсуждать с Роландом вещи, которые его не касаются. Более того, он вообще не собирается обсуждать с Роландом хоть что-то. Они не друзья и никогда ими не станут, они просто трахаются друг с другом, пока Эндрю это не надоест — или пока Роланд не поймёт, что Миньярд использует его. Пальцы дрожат, когда он собирается открутить крышку на бутылке — оказывается, что та уже открыта, оказывается, что Эндрю уже отпил из неё, — несколько капель скользят по пластику и тыльной стороне ладони Эндрю. Он стряхивает капли с кожи и прикладывается губами к горлышку. От чёртовых таблеток ужасная сухость в горле, настолько, что Эндрю постоянно хочется кашлять. Побочные действия продолжают проявляться с завидным постоянством. Лёгкая горчинка после минета полностью испаряется, когда Эндрю осушает бутылку до последней капли и мнёт её в гармошку. Баки почти в десяти метрах от входа, но Эндрю всё равно попадает в открытую крышку, когда замахивается бутылкой и кидает. — Пошло нахуй, ёбаное экси, — шипит он и возвращается в подсобку, плотно закрыв дверь. - Эндрю ненавидит, когда к нему подкрадываются сзади, даже если это не попытка подкрасться. Он предпочитает, чтобы к нему вообще никто не обращался, но это ощущается как что-то из разряда фантастики. Так что он хочет, чтобы его хотя бы окликали издалека, дабы дать ему возможность либо спрятаться, либо смириться со своей участью. Однако, из раза в раз, кто-то принимает решение тихонько подходить к нему сзади и молча ждать, пока Эндрю сам его увидит. Тренер Фельдер в это число не входит, так что Эндрю решает, что тяжёлая поступь принадлежит не ему. Он оборачивается. В пустой раздевалке — что за высшие силы задержали Эндрю в душевой настолько, что он остался один — широкоплечая фигура взрослого мужчины сразу бросается в глаза. Эндрю смотрит на него секунду — анализирует, насколько тот продумывает план-захват, — а когда не обнаруживает угрозы, снова отворачивается, чтобы захлопнуть шкафчик и повесить рюкзак на плечо. — Эндрю Миньярд, — говорит незнакомец. Пламенные татуировки и футболка-поло совершенно не сочетаются, но мужчина выглядит уверенным в себе и решительно настроенным. — Ошиблись, — выдыхает Эндрю и собирается обойти его широкой дугой, чтобы ненароком не вызвать внезапной агрессии. — Эндрю Джозеф Миньярд, четвёртое ноября тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, игровой номер «тринадцатый» в команде «мейконских орлов», основной вратарь, — Эндрю замирает и слушает, невпечатлённый конечно, но и не равнодушный. — Что-то мне подсказывает, что я не ошибся близнецом. — Подготовились, — говорит Эндрю и оборачивается. Мужчина смотрит внимательно и сжимает в руках, только сейчас замечает Эндрю, тонкую папку. Он уже догадывается, что там и готов послать очередного идиота в то же пешее турне, куда ранее отправил Кевина Дэя. — Не буду ходить вокруг да около, — начинает мужчина и присаживается на лавку в центре раздевалки. Чёрная папка летит туда же, приглашая Эндрю заглянуть под титульный лист. — У меня есть предложение. Эндрю бросает рюкзак на пол и присаживается. Он надеется, что не выглядит заинтересованным, хотя и знает, что вряд ли кто-то может понять его истинные эмоции. Первое, что бросается в глаза, когда Эндрю отгибает обложку и заглядывает внутрь, это эмблема университета Пальметто. Это ближайший университет, если не считать колумбийского, так что Эндрю конечно же слышал о нём раньше. Что ещё он слышал, так это о «Лисах» Пальметто, и приглашение к ним значило лишь одно. — Считаете, что я вам подхожу, тренер Ваймак? — тренер Ваймак тихонько приподнимает уголок губ, несомненно чувствуя довольство тем, что был узнан. — А ты так не считаешь? — Я не такой, как ваши чёртовы животные, — он не злится, но, возможно, возвращает папку на место чуть громче положенного. — Я не одержим наивными мечтами о победах и не нуждаюсь в жалости тех, кто знает, какие цели вы преследуете. — Тогда расскажи, какой ты, — довольно опрометчиво со стороны Ваймака давать Эндрю возможность быть честным. Мало кому это нравится. — Мне плевать на экси, — вот, что действительно честно. Ваймаку, похоже, всё равно. Он смотрит на Эндрю своими тёмными карими глазами, будто пытается вытащить наружу всё, что хранится где-то внутри. — И на команду плевать. Я не подхожу. — Если ты знаешь меня, то также и знаешь, что за ребят я набираю в команду, — он ждёт секунду, чтобы дать Эндрю возможность отреагировать, но не учитывает, что Миньярду на самом деле всё равно, он не играет. — И я буду честен. Им, как и тебе, нужно дать хоть какой-то стимул, чтобы выбраться из дерьма. — Считаете, я в дерьме? — Ты принимаешь лекарства, предписанные судом, — напоминает Ваймак так, будто Эндрю мог забыть. — Ты не считаешь, что всё хуёво? — Довольно прямолинейно для тренера, пришедшего вербовать человека. Не удивительно, почему у вас так мало игроков, — хмыкает Эндрю. — Ты создаёшь впечатление человека, предпочитающего честность. — Вы ничего обо мне не знаете. — Я знаю, что ты должен согласиться на моё предложение, — кивает он, пальцы снова подталкивают папку ближе к бедру Эндрю. — Или у тебя уже есть альтернативный вариант? Когда я проверял в последний раз, ты отклонил заманчивое предложение «Воронов» и не получал иных предложений. — А что можете предложить мне вы? Ваймак оживляется. — Место в команде, стипендию в хорошем университете, жильё, следующие пять лет, которые ты можешь спокойно жить и не бояться загреметь за решётку. — Таблетки? — спрашивает Эндрю. Не задаёт прямой вопрос, но уверен, что Ваймак поймёт. — Нет, извини, — ожидаемо говорит он, — это не в моих силах. Но я хочу пригласить и твоих братьев. У меня катастрофически не хватает защитников, а у тебя как раз есть двое. — Что взамен? — очевидно, что-то должно быть. Эндрю намерен выбить эту информацию. — Играть. Комитет вынесет «Лисов» из чемпионата, если я не наберу игроков. Им только повод дай. Они и так-то не в восторге от того, что мы коптим воздух. — И в чём они не правы? «Лисы» — убожество. — Но может с тобой они станут лучше. Ваймак улыбается одним уголком губ. Игнорирует прямое оскорбление собственной команды, лишь бы не провоцировать Эндрю. Вряд ли он обманывается лживыми доводами, — он не из тех, кто верит в какую-то абстрактную надежду на лучшее. Но он похож на того, кто хватается за возможности. — Почему пришли ко мне, а не к моему брату? — вдруг спрашивает Миньярд. — Он бы уже продал и меня, и Ники за возможность свалить в колледж. — Вы нужны мне все, — признаётся тренер. — И что-то мне подсказывало, что с тобой договориться будет сложнее всего, — он дожидается хоть какого-то ответа от Эндрю, но его не следует. Так что он поднимается, подталкивает папку ближе к бедру Миньярда, будто думает, что он мог забыть, и направляется к выходу. — Оставь досье у себя. Отправишь факсом вместе с документами братьев. И пообещай, что я не пожалею о своём решении. — Дать обещание? Вам же не двенадцать, тренер Ваймак, — саркастично тянет Эндрю. — До пятницы или буду расценивать, как отказ, — он уходит так же внезапно, как и появился, оставляя Эндрю наедине со своими мыслями и папкой с его фотографией на первой странице. - Секс с Роландом ограничивается до одного раза в три-четыре недели, когда Эндрю, наконец, поступает в Университет Пальметто. Они никогда не договариваются, потому что Эндрю не из тех, кто будет звонить и справляться о делах, а Роланд всё ещё пытается доказать, что ему всё равно. Может ему действительно всё равно, Эндрю не знает, да и не хочет знать. Он тонет в бесконечном водовороте новых будней, чередующихся с выживанием среди новых людей, от которых можно ожидать всё, что угодно, отстаиванием своих границ, защитой братьев и попытками влиться в атмосферу учебных будней и экси. Так что встречи с Роландом становятся не то чтобы редкими, а скорее вынужденными. Эндрю хочется дышать и всё ещё понимать, что он принадлежит самому себе, а не тренеру Ваймаку, Аарону или, чёрт возьми, Ники. Четырём стенам комнаты в общежитии, оранжевому корту, очерченному прямоугольнику ворот и этим чёртовым таблетками. Нет. Нет. И нет. — Руки или надену наручники, — снова напоминает он. Роланд сжимает край дивана, стискивает в пальцах кожаную обивку и ждёт, пока Эндрю стянет с него джинсы. Он смотрит пронзительно, с явным нетерпением в глазах, словно желание действительно настолько велико, что он едва держится. — У тебя стоит. — У меня с тобой всегда стоит, — признаётся Роланд. Эндрю ухмыляется, совершенно безумно довольный слышать это. У него самого стоит так, что сложно держаться, и он сдвигает колени вместе, чтобы давление на член стало чуть сильнее. Приятнее, вынужденнее, жарче. Вкус кожи и тяжесть члена на языке становятся чем-то, что заземляет. Эндрю возвращает себе ощущение себя прошлого, свободы и хоть каких-то возможностей выбора. Ему нравится ничего не чувствовать — это становится привычным и даже приятным, когда альтернативой является лишь постоянный поиск собственных смыслов и беспричинный страх. Монстров нет, теперь он сам — монстр. И это ощущение присутствует постоянно, становится его частью и уже не пугает. Он заталкивает его глубже, когда обхватывает член Роланда у основания и насаживается сильнее. Давление на язык становится сильнее, а стоны Роланда громче. Ему хочется сказать «заткнись», но он терпит, потому что когда-то позволил Роланду наслаждаться. Это справедливо, учитывая, что он пытается исполнять прихоти Эндрю. Не всегда получается, но он старается. Эндрю двигается сильнее, насаживается ещё глубже, касается губами ребра ладони, обёрнутого вокруг ствола, и зажмуривается, когда головка упирается в заднюю стенку горла. Он давится не столько распирающим его горло ощущением, сколько пониманием, что он сам контролирует это, упивается возможностью самостоятельно решать, что делать дальше — доводить себя до иступления или отстраниться, вздохнуть, вздохнуть, вздохнуть. Он отстраняется, и Роланд не останавливает его. Роланд разваливается на части благодаря Эндрю, и Эндрю позволяет ему это. — Можешь коснуться вот здесь. Это впервые. Эндрю не то чтобы учится доверять, ему это не нужно. Да и пальцы Роланда в его волосах ощущаются почти эфемерно. Он неожиданно нежен, хоть и смотрит с нескрываемым удивлением и волнением. Что-то плещется на дне его зрачков, что Эндрю не знает, как расценивать. Ему не хватает слов, чтобы в полной мере ощутить то, что Роланд пытается сказать ему одним взглядом. Благодарность за оказанное доверие, — единственное, что сознание Эндрю в этом состоянии подобно воспроизвести. — И никуда больше, уяснил? — закрепляет Эндрю и снова берёт в рот. Язык скользит вдоль напряжённого ствола, вниз, до самого основания и обратно. Губы плотно обхватывают скользкую головку. Вкус предэякулята касается рецепторов и заставляет Эндрю ускориться. Он насаживается сильнее, опирается о бёдра Роланда с обеих сторон, неожиданно доверяет ему процесс контроля. Его ладонь ощущается тяжелой и крепкой, несмотря на то, что он не давит. Эндрю двигается равномерно, но с нажимом. Насаживается до комфортной глубины и замирает на секунду, чтобы втянуть щёки и сжать член плотным вакуумом. Роланд нетерпеливо стонет и тянется второй рукой, чтобы запутать пальцы в волосах Эндрю. Слишком много. Миньярд перехватывает её на полпути. Прижимает к дивану за запястье и смотрит на Роланда с осуждением и злобой. Наверняка выглядит достаточно комично с его членом во рту, но Роланд всё равно кивает и расслабляется. Эндрю додрачивает ему ладонью. Головка остаётся во рту до тех пор, пока горячая струя спермы не ударяет Эндрю в нёбо и не стекает по языку. Он сглатывает, делает несколько поступательных движений вдоль ствола и отстраняется. Пальцы Роланда пропадают с его затылка. — Ещё раз провернёшь такой финт, останешься либо без члена, либо без руки, — рычит Эндрю. Его голос хрипит и это прямо сейчас играет ему на руку. Роланд послушно кивает. Эндрю зачем-то тоже, пока чиркает зажигалкой. — Странно слышать от тебя угрозы, — внезапно говорит Роланд и поправляет на себе одежду. — Обычно ты сразу переходишь к пыткам. — Возможно, мне нужно, чтобы сегодня ты не истекал кровью, — дым обжигает горло и прокатывается по пищеводу. Бесячая сухость во рту возвращается. — Причина? — Если кто-то вдруг пожалуется, заверь, что так и надо. — Что это значит? — Эндрю чувствует, как Роланд останавливается прямо за его плечом, смотрит и ждёт ответа. — Эндрю. — Надо перевоспитать одного чувака, — это очень обтекаемый ответ для того, что Эндрю планирует сделать, но Роланду не обязательно быть в курсе. Это всё ещё остаётся делом Эндрю и Рэнди Бойд, даже не делом Мэтта. И он не планирует посвящать в это парня, с которым Эндрю не связывает ничего, кроме минетов и места работы в прошлом. — Ты берёшь на себя слишком много, — Эндрю хочет рассмеяться. Наверняка, он так и сделал бы, если был способен. — Где твои таблетки? — Ты прямо как мой тренер, — усмехается Миньярд. — Тебе пора возвращаться. Роланд уходит минуту спустя, потратив её на нелепые потуги омораливания натуры Эндрю. Зря. Эндрю нащупывает в кармане пакетик с порошком, белым с желтоватыми вкраплениями, мнёт его пальцами сквозь ткань. Хочет надавить так сильно, чтобы расщепить на атомы и молекулы, чтобы даже следов присутствия дряни не осталось, но сдерживается, потому что дал обещание и намерен его сдержать. Он докуривает и дрочит себе торопливо и грубо. Цель проста — избавиться от возбуждения и отправиться по делам с пустой головой и полным отсутствием каких-либо раздражителей. Он чувствует на себе взгляд Роланда всю ёбанную ночь, пока оглушает Бойда алкоголем и переходит к волшебному порошку, оттягивающему карман. Ему не хочется разбираться с многозначительным взглядом Аарона, направленным на пакетик в руках близнеца, но и совершать ошибок Эндрю тоже не намерен. Он занимает самый дальний и самый тёмный столик, растягивает две дорожки по липкой поверхности и суёт скрученную «десятку» в руки Бойда. Аарон смотрит с осуждением, Ники с ужасом, Мэтт — слишком сложно, чтобы Эндрю смог разобрать. — Давай, — командует Миньярд. — В последний раз. Он понимает, насколько кошмарным выглядит его поступок, насколько просто ошибиться прямо сейчас, но его собственное «в последний раз», брошенное отражению в зеркале в доме Спиров с лезвием в руке почему-то всплывает так ярко, будто было только вчера. Это был последний раз, он выжил, так может и с Мэттом сработает. Второго шанса не будет. Эндрю — не Ваймак, у него нет столько веры в человечество и в потрёпанных подростков. Он просто полагается на наитие и доверие Рэнди Бойд. — Какой же ты еблан, — раздаётся голос Аарона, прежде чем он уходит в сторону танцпола. Ники смотрит с осуждением, качает головой, но молчит. Эндрю тоже молчит, давит широкую улыбку, от которой скулы сводит в наслаждении от происходящего. — Либо со мной, либо проваливай, — говорит он. Ники остаётся. Эндрю, в целом, плевать. Он просто принимает это, как данность, стирает ладошкой прилипшие остатки порошка со стола, чтобы не привлекали внимания, и хлопает Мэтта по плечу. — Готов к самой отвратительной ночи в своей жизни? Мэтт смотрит на него, моргает невпопад, будто пытается сморгнуть пелену с глаз, и внезапно глупо улыбается. — А ты? — наивно тянет Бойд. Эндрю скалится шире. — А я всегда, — уклончиво отвечает Миньярд и не врёт. Ночь превращается в монотонное дребезжание музыки, вкус виски, запах пота и рвоты и отдалённо витающий аромат парфюма Роланда. — Я знал, что ты кретин, но чтобы настолько, — в какой-то момент говорит он. В самый неподходящий, потому что Эндрю контролирует то, как Ники тащит на себе повиснувшего Бойда, медленно доходящего до конечной точки, в которой либо полная эйфория, либо отключка. Мэтт говорил, что давно не принимает. Врёт конечно, Эндрю не слепой. — Если он сдохнет, я тебя сдам, — ворчит Роланд и подхватывает Бойда с другой стороны. — Пусть немного поваляется в подсобке, — говорит Эндрю и игнорирует недовольный взгляд Роланда. Пять утра. Он устал, потому и зол. — Ники, оставь нас, пожалуйста, — Эндрю пропускает мимо ушей очевидную провокацию и занимает себя тем, что открывает заднюю дверь, пока Роланд и Ники укладывают едва шевелящегося Мэтта. Хэммик уходит, хоть и не без недовольства. — Объяснишь, что за хрень здесь происходит? — Профилактика, — вряд ли это похоже на объяснение, но Эндрю не хочет — и не собирается — давать ему ещё что-то. — Ты накачал своего одногруппника, — напоминает Роланд, будто Эндрю вообще мог об этом забыть. — Он не мой одногруппник, он идиот. — Не веди себя, как мудак, — вопит Роланд. Действительно вопит. Эндрю оборачивается. Он впервые слышит, чтобы Роланд позволял себе повышать голос по отношению к нему. Это веселит. — Какого чёрта происходит? — Мне кажется, ты кое-что забыл, — хочется закурить, но Миньярд лишь мнёт пачку в кулаке и делает пару шагов вперёд, почти вплотную к Роланду, внезапно обретшему смелость. — Ты мне никто. Мы не бойфренды, мы даже не друзья. И читать мне нотации всё равно, что верить в обратное. — Эндрю, — устало тянет Роланд, сжимает переносицу двумя пальцами и вздыхает. — Ты ошибаешься, когда думаешь, что всем вокруг на тебя плевать. Ты путаешь собственную ненависть к себе с чувством ненависти от других. Посмотри на Ники, чёрт возьми, — пальцы Роланда сжимают плечо Эндрю, встряхивают с такой силой, что Миньярд на самом деле на секунду отпускает мысль о том, что кто-то касается его. Всего на мгновение, потому что в следующее он стряхивает руку Роланда со своего плеча и отстраняется. — Прости, — сдувается он. Выглядит так, будто не может поверить, что на самом деле позволил себе коснуться Эндрю. — Свали, — выплёвывает Миньярд. — Можешь пожалеть Ники или моего идиота-близнеца, они с удовольствием воспользуются твоим дружеским плечом, чтобы излить душу, но от меня отъебись. Роланд уходит тихо, едва-едва щёлкает замком двери, оставляя Эндрю наедине с почти бессознательным телом Мэтта. И собственными мыслями. Всё разваливается. - Машина останавливается у вывески «Райские сумерки». Они снова здесь лишь две недели спустя, и Роланд, похоже, ненавидит Эндрю ещё сильнее, потому что ситуация повторяется — рядом с ним, помимо Ники и Аарона, ещё и Рене Уокер, — говорит она, когда Роланд спрашивает её имя. Он проталкивается вперёд сквозь толпу, не оглядываясь, но Рене догоняет его быстрыми, уверенными шагами. Для неё это место явно не выглядит доброжелательным, не для набожной девушки, предпочитающей не расставаться с крестиком даже на тренировках. У барной стойки не протолкнуться. Эндрю втискивается между высоким парнем и его сегодняшним уловом и протягивает сжатую в кулак руку. Роланд на мгновение замирает, прежде чем принять то, что Эндрю отдаёт. Он смотрит на улыбающуюся Рене, восторженно оглядывающуюся по сторонам, и качает головой, не скрывая недовольства. — Что будешь? — спрашивает Эндрю, и Рене наконец возвращает на него взгляд. — Виски, водка, пиво? — он предполагает, хотя не рассчитывает на многое. — Я не пью, — улыбается она. Её цветастые кончики почти теряются в клубном свете, и волосы кажутся практически ослепительно белоснежными, светящимися вокруг её головы ореолом. Рене очаровательна, но Эндрю не позволяет себе обмануться. — Газировка? — спрашивает он. Рене с улыбкой кивает. — Где Аарон и Ники? — интересуется она. Эндрю оборачивается, пытаясь найти их в толпе. Но тщетно. — Скорее всего, сначала отправились на поиски возможных знакомых. Знаешь, эти социально-активные индивидуумы. Рене смеётся и кивает. Роланд наконец останавливается напротив. Смотрит вопросительно, дожидаясь заказа. — Нам как обычно, ей — газировку, — кивает он на Рене. Роланд молча отходит в сторону, захватив поднос. Это почти забавно, насколько Рене выглядит типичной белой вороной на фоне Эндрю Миньярда. Эндрю не знает её историю — не успел узнать, — но он почему-то уверен, что Ваймак не принял её в команду лишь потому, что нуждался в голкипере. И это становится причиной, по которой Рене вдвойне опасна. Он попросту не знает, что от неё ожидать. Они занимают столик в углу, — тот самый, что занимали, когда привозили Мэтта. И Ники и Аарон накидываются на выпивку так, будто только что закончили назначенный против их воли курс лечения от алкоголизма. Эндрю достаёт с подноса две рюмки и пузатый стакан, наполненный янтарной жидкостью. Стакан Рене пуст, но бутылка газировки вскрыта. Эндрю наполняет её стакан. Она берёт его, подносит к губам, делает паузу. Глаза остаются на Эндрю — прямые, насмешливые, расслабленные. Но она не пьёт. — Ты правда думаешь, что это сработает? — её голос тихий, но режущий. Она ставит бокал обратно. — Мне это знакомо, Эндрю. Эндрю не меняется в лице. Ники и Аарон замирают. Его пальцы барабанят по столешнице в ровном ритме. Внутри — лёгкое раздражение и что-то похожее на уважение. Рене смотрит прямо и признаётся без страха. Его рассекречивание о многом говорит, и Эндрю даже не чувствует разочарования от того, что ничего не получилось. — Значит, ты не купишься, — произносит он, и это не вопрос. Нет смысла играть отведённую роль, если его признали худшим на пилотной серии. Она усмехается. — Никогда дважды на одно и то же. Между ними повисает пауза. Эндрю чувствует, что впервые за вечер не тратит усилий на игру. Она не прячется, не строит из себя жертву или врага. Она слишком честна, может даже больше, чем Эндрю готов был увидеть. Он откидывается на спинку сиденья, впервые позволяя себе замедлиться. — Ты не лучше остальных, — говорит он ровно, но в этой ровности есть оттенок признания. Рене поднимает свой стакан снова, на этот раз не торопясь. — Нет, — отвечает она, — но по крайней мере пытаюсь быть, — и всё-таки делает глоток. Эндрю смотрит на неё и внезапно осознаёт, что способен разговаривать. Это странно, он не чувствует, что переступает через себя, как не чувствует, что должен давить и ставить ловушки. Ему нравится то, в какую сторону Рене раскрывается. Впервые за долгое время он думает, что и сам может сказать правду. Музыка глухо вибрирует из колонок, кто-то смеётся за соседним столом, но вокруг них будто появляется пустой карман тишины, особенно когда Аарон и Ники исчезают из поля зрения. Эндрю смотрит на неё через край стакана. — Ты знала, что я попробую, — говорит он. Это звучит скорее как констатация, чем как упрёк. Рене чуть улыбается уголком рта. — Ты бы разочаровал меня, если бы не попробовал. Она говорит это легко, но её взгляд тяжёлый, будто проверяет его — и что-то находит. Эндрю отводит глаза, разглядывает своё отражение в янтарной жидкости. Внутри поднимается раздражение: он привык ломать чужие маски, а здесь маски нет. Она сразу дала понять, что её нельзя провести. И вместо злости это вызывает что-то другое — осторожное уважение. — Видишь свои ошибки в чужих решениях? — тихо спрашивает он. Рене делает глоток, ставит бокал обратно — второй, уже без добавок, — её пальцы остаются на холодном стекле. — Всех, кто был слишком глуп, чтобы заметить. Чаще всего — потому что приказали. Иногда — просто ради контроля. Слова звучат без оправданий. Она смотрит прямо, и в этом взгляде нет вины. Эндрю кивает медленно, будто принимает это. — Контроль — это важно, — соглашается он тихо. — Для тебя особенно, — отвечает она. — Я заметила, как ты держишь дистанцию. Он замирает на секунду, пальцы перестают барабанить. Обычно на этом месте он обрывает разговор, уходит, оставляет собеседника в тишине. — Я не люблю, когда меня трогают, — признаётся он. Голос ровный, будто это простое наблюдение, но внутри дрожит тонкая нить напряжения. Рене кивает — просто кивает, — в этом нет ни удивления, ни жалости. — У каждого свои правила. Молчание снова заполняет паузу, но теперь оно другое. Не враждебное, а плотное и внимательное. Эндрю думает, что впервые за вечер его слова не ушли в пустоту. Что она не оттолкнула и не уколола. И это странное ощущение внутри связано не с неизвестностью, а со спокойствием. Эндрю позволяет себе короткую, невидимую никому усмешку. Рене делает глоток и смотрит на него. — Я не могу указывать тебе, как жить, но хочу дать совёт, можно? — она поворачивается вполоборота. Пальцы соскальзывают с высокого стакана, наполненного сладкой газировкой. Эндрю смотрит ей в глаза, она смотрит в ответ — одна из немногих людей, кто совершенно его не боится. — Попробуй, — говорит он и лишь после этого Рене продолжает. — Бежать от самого себя — очень плохое решение. — Говорит мне та, кто хранит набор складных ножей под слоями цветочных платьев, — саркастично тянет Миньярд. Рене будто не удивляется, будто давно знала или, по крайней мере, догадывалась, что он прошерстил её шкаф. — Всё просто, всегда. — Да? — Некоторые люди рождены, чтобы быть дерьмом и в итоге стать простым удобрением для новой жизни. — Ты считаешь, что ты должен стать удобрением для почвы, в которой растёт твой брат? Раскусила. Конечно же. Эндрю ненавидит то, что она понимает, будто с полуслова, читает его, как раскрытую книгу, чего не делает никто другой. Возможно, всему виной их общая боль из прошлого, а, возможно, то, что они оба всё ещё не могут отпустить. — Это не твоё дело, — Эндрю не готов. Раскрывать свои карты, разнеживать травмы, искать понимания, — ему всё это не нужно. Он не собирается заводить дружбу с кем-то, похожим на Рене, но, вероятно, он понимает и принимает её. — Хорошо, — кивает Рене без сожалений, что разговор не сложился. А может это только Эндрю так считает. Может быть она получила свою порцию ответов. — Поедем домой? В любой другой ситуации — и с любым другим человеком вообще-то — Эндрю бы послал его нахер и отправился с Роландом в подсобку, оставив гостя на кузена и брата, но с Рене почему-то хочется согласиться. — В Пальметто завтра с утра, а пока действительно домой, — кивает он и взмахом руки даёт Роланду знак, что уходит. Он игнорирует удивление в его глазах, задающее прямой вопрос «никакой подсобки?» и отворачивается. Не сегодня. - Действительно не сегодня, но на следующей неделе, потом еще на следующей и на следующей. Это не заканчивается, хотя Эндрю иногда задумывается о том, что следует всё свернуть. Поддаваться соблазнам просто. Он делает это из раза в раз, словно действительно испытывает хоть что-то по отношению к Роланду. Это не так. Это безумное влечение, тяга, физиологическое возбуждение от разглядывания его тела и возможности касаться его каждый раз, когда заблагорассудится. Но не чувства, не привязанность и не любовь. Эндрю не кажется, что он на такое способен. Да и Роланд тоже. Таблетки делают своё дело: тело тяжёлое, будто из бетона, разум вязкий, как будто его протащили через густую патоку. Мысли тянутся медленно и лениво. Шелестят пчелиным ульем где-то у затылка. Любовь — это то, что существует где-то вне его границ. Как звук за стеной: он есть, но до него никогда не дотронешься. Как монстры в темноте, которые ещё не готовы напасть, но уже скалят свои клыки. Он не умеет любить, и никогда не научится. Слишком поздно и слишком сломано то, что должно испытывать эти чувства. Роланд — это кто-то рядом. Контакт ради разрядки и тишины в голове. Секс между ними — как механика, как привычка, как что-то вроде доказательства: он может отдать себя, но это всё, что у него есть. Ни привязанности, ни желания большего. Потому что большего не бывает. Не для него. Никто никогда не посмотрит на него так, как нормальные люди смотрят друг на друга. Никто не скажет, что он им нужен. Никто не выберет его. Эндрю не поверит. Потому что поверить в это — значит снова остаться с пустыми руками, а пустота внутри и так громкая и невыносимая, чтобы позволять этому становиться ещё больше. Он думает, что, может быть, так правильно. Есть люди, созданные для отношений, и есть он. У него нет будущего, или тепла, или вариантов. Есть только лекарства, которые давят волю, и есть Роланд, который не требует невозможного. Есть апатия, которая щёлкает замок на каждой двери, за которой другие люди могли бы что-то обнаружить. Эндрю для всего этого, и не более. Веки тяжелые, мысли ещё тяжелее. «Ты не умеешь любить», — напоминает он себе. «И никто не станет любить тебя». Повторяет он снова и снова, пока слова не теряют форму и становятся шумом, сливающимся с гулом в голове. И в этом шуме нет ни надежды, ни боли. Только пустое, знакомое спокойствие. - Дверь подсобки с грохотом ударяется о стену, Эндрю привычным движением вталкивает Роланда внутрь. Место пахнет сигаретами, пролитым алкоголем и прохладной ночью. Здесь всегда так — свежо, гулко и грязно. И в этом есть что-то правильное и нужное: никаких иллюзий, никаких красивых декораций. Безэмоциональность Эндрю и наивное желание Роланда добиться от него хоть чего-то. Роланд ухмыляется так, будто знает всё. У него вечно эта ухмылка — растянутая, лениво-презрительная. Он не задаёт вопросов напрямую, но всегда копает куда-то внутрь. — Ты притащил новенького, — говорит он, пока Эндрю захлопывает дверь. — Милый мальчик. Эндрю молчит. Молчание теперь — его лучший ответ. Руки работают быстрее, — избавляют от ремня на джинсах, открывают доступ к гладкой коже на животе. Он хочет побыстрее оставить Роланда без одежды, чтобы забыл, что значит думать и говорить. — Ты тоже на него пялишься, — продолжает Роланд. Его тон небрежный, но глаза острые, внимательные. Он пытается добраться до тех уголков угашенного сознания Эндрю, к которым прежде не имел доступа. — Обычно тебя никто не интересует. Эндрю бросает на него взгляд — холодный, плоский, не утруждается возражениями. — Реально промолчишь? — усмехается Роланд. — Это у тебя любимая игра, да? Молчать, будто всё под контролем. Делаешь вид, что плевать, а на самом деле уже борешься с поводком на шее. Эндрю замирает, чуть отстраняется. Губы горят от тяги к поцелуям, пальцы покалывает от потребности в прикосновениях. Ему нужно это, чтобы не чувствовать того, что ворочается внутри несколько последних дней — тревога, желание избавиться от проблемы, интерес. — Я прав? — Роланд ухмыляется шире, наклоняется к нему, почти шепчет: — Он интересный, да? Не такой, как все, кого ты привозил до этого. Эндрю не отвечает, потому что слова не работают в должной мере. Он опускается на колени. Контроль. Контроль. Контроль. Больше у него нет козырей в рукаве. Его бесит, что Роланд прав. Нил Джостен — угроза, но он из тех, кого хочется разгадать, прежде чем раздавить. Разложить по полочкам и подписать красным маркером все его части, к которым можно вернуться, когда будет настроение. Когда-нибудь, когда Эндрю перестанет — что? — жить? Роланд вздрагивает, когда Эндрю дёргает его джинсы вниз, но быстро приходит в привычное состояние — полунасмешливое, полурасслабленное. Он знает, что делать ничего не придётся, потому что Эндрю не позволит. — Когда-нибудь мне надоест говорить за двоих, — выдыхает он, запрокидывая голову к стене. Похоже, Роланд пьян. Других объяснений его глупому желанию потрепаться Эндрю попросту не находит. — Тогда заткнись, — выдыхает он и прижимается губами к члену, обхватывает его у основания пальцами. Эндрю пытается сосредоточиться на ритме, на ощущениях, на том, чтобы не думать. Но мысли всё равно прорываются наружу. Туда, где Нил Джостен, который не ломается под напором. Нил Джостен, который рядом, в стенах «Райских сумерек». Нил Джостен в этой же ночи. Нил Джостен существует — и этим рушит привычный выстроенный порядок. Эндрю двигается чуть резче, чем обычно. Может даже жёстче. Пытается выдавить из себя мысли об угрозе вместе с монотонным покачиванием головы. Роланд впервые совершенно молчалив. Замолкает, словно действительно желает исполнить приказ Эндрю, а не продолжать болтать о том, что его не касается. Эндрю не останавливается. Берёт глубже и жёстче, будто пытается за тянущим ощущением в горле спрятать сложный калейдоскоп из ненависти, отчаянья и боли, скомковавшийся в самой глубине, в сознании, под слоями из противоречий и сомнений. — Чёрт, — хрипло усмехается Роланд, — мне нравится твой новый стиль, Миньярд. Эндрю смотрит снизу вверх пустым, холодным взглядом. И продолжает. Не хочет думать о том, насколько Роланд самонадеянно глуп, когда пытается кольнуть Эндрю. Задеть за живое, наивно полагая, что в Эндрю ещё осталось что-то. Что внутри не серый вязкий туман вместо души. Когда Роланд кончает, Эндрю поднимается на ноги, вытирает рот тыльной стороной ладони и просто молчит. Роланд улыбается, слишком довольный — даже самодовольный, — наблюдательный, неожиданно дерзкий, готовый потерять всё, чего они добились. — Похоже, появился кто-то, кто может выбить тебя из равновесия. Интересно будет посмотреть, как ты с этим справишься. Эндрю ненавидит это. Ненавидит, когда кто-то настолько самонадеянный рядом с ним. Он открывает дверь и выходит — с совершенно пустым взглядом и уверенными шагами. Хотя изнутри и пылает и звенит, резонирует с бетонными стенами «Райских сумерек». В зале свет режет глаза. Ники подскакивает к нему словно из ниоткуда, взвинченный, взволнованный, глубоко дышащий, почти сразу, как только Эндрю появляется в основном зале. — Ты не поверишь! — говорит он с сиянием в голосе. — Нил только что сунул «сотку» официанту, чтобы тот вырубил его. Эндрю замирает. Если Нил рассчитывал, что это станет его спасением, то он глубоко ошибается. Вопросов становится куда больше, чем ответов. Возможно, лимит на спокойную жизнь исчерпывается быстрее, чем Джостен может предположить. У Эндрю нет столько терпения. На мгновение внутри кипит что-то странное. Словно совпадение ритмов: его собственное разрушение и разрушение Нила, совпадающие по частоте. Нил Джостен бьёт себя руками чужих людей, Эндрю Миньярд предпочитает саморазрушение. Возможно, он ошибается. Но это интересно. Роланд прав. Он смотрит с другой стороны зала, привычно спрятавшись за барную стойку, и ехидно улыбается. Эндрю салютует ему двумя пальцами, — это ничего не значит, разве что «пошёл к чёрту», «я ухожу», «ещё встретимся». Он думает о том, что Роланд был прав во всём сегодня вечером. И, возможно, лишь возможно, бывает прав насчёт Эндрю и в другие дни. Они ещё поговорят об этом. И Эндрю будет удивлён, что действительно просто поговорят. Больше их ничего не связывает.