Видение

      Гул голосов остается где-то позади, приглушенные биты какого-то популярного — в подобного рода заведениях – трека звучат теперь лишь на периферии сознания, и единственное, что остается столь же реальным — неразборчивое бормотание у собственного уха с периодичными возгласами, полными самоуверенности от попавшей в кровь приличной доли алкоголя. С трудом затолкав едва переставляющее ноги тело на заднее сиденье машины, ключи от которой, благо, нашлись у пьяницы в одном из карманов, юноша со вздохом захлопывает дверь, слыша, как заглушается вскрик взбунтовавшегося узника собственного транспорта. Дальше всё на автоматизме: провернуть ключ в замке зажигания, тронуться, выжав педали, и попутно подбирать слова для беспокойного и бунтующего дебошира позади, так и норовившего зацепиться за хоть малость неаккуратно подобранные фразы. Вскоре это надоедает, а в пятый раз звучащий аргумент о том, что это, между прочим, его машина и не позволит он никакому сопляку так нагло занимать его извечно почётное место у руля, и вовсе почти душит, заставляя устать даже демонстративно закатывать глаза.       Обитель пьяницы, как оказалась, была точкой не близкой. По крайней мере, надежда на то, что обозначенные координаты в онлайн картах это не очередной ночной бар, а всё же дом одного несчастного агента, не знающего меры в алкоголе, всё же витала где-то в воздухе салона авто. Буян тем временем, не то наконец утомившись, не то начав хоть малость рационально мыслить — во что, по правде говоря, верилось с трудом, — теперь вёл себя куда тише, и преимущественно валялся на заднем сидении, откинувшись на спинку кресла, что замечалось, когда глаза падали на зеркало заднего вида, чтобы убедиться: этот неадекватный пассажир, едва отдающий себе отчет в действиях, ещё не успел вытворить ничего из ряда вон выходящего. Досталась же юноше, ни в чем не повинному, участь! И нет, дело совсем не в том, что напарник в целом был ему противен, напротив, он питал к старшему товарищу самое глубочайшее уважение, однако не мог его придерживаться, когда наружу вылезал самый страшный грех — граничащая с безумством страсть к алкоголю. И младший агент был готов поклясться, что сорвется — и срывается — хоть среди ночи, если напарнику понадобится его помощь. Однако настолько же он был уверен, что, если бы за каждую такую беспокойную ночку, когда приходилось помогать старшему агенту совсем не в тех вещах, из-за которых можно было пренебречь собственным сном и нервами, ему давали по баксу — он бы был безмерно богат. Конечно, быть может, его утомленный выходками напарника мозг, страдающий от недостатка достойного отдыха, просто гиперболизирует, и на самом деле никакого состояния он выручить вовсе не сумел бы, однако, даже если абсолютно всё в его представлениях не было действительным, то в искренности всевозможных и, как правило, отрицательных чувств от всего происходящего можно было не сомневаться.       Плавная остановка у незнакомого дома, а дальше — точно как в тумане. Уже и не помнится, как с напарником, едва шевелящим языком по делу и больше — по глупостям, он всё же добрался до чужой квартиры, выудив — слава всем богам! — и этот ключ в одном из карманов. Едва ли такое пренебрежение безопасностью столь значительных вещей показалось юноше правильным, однако отчитывать старшего товарища за столь откровенную беспечность сейчас вовсе нет смысла. Первостепенными задачами тогда стали попытки затолкать почти безжизненную, но упрямую тушу в стены родной ему квартиры, а после и уложить пьянчугу на собственную постель, чтобы наконец проспался. И спустя безумно огромное количество попыток ему это удалось. Не без объявленной взаимно войны, однако битва точно осталась за единственным в этих стенах трезвенником.       За окном час поздний — это не нужно даже проверять, ведь срывался с уютной кровати и из приятной пелены сновидений он далеко за полночь, а сейчас, должно быть, почти стучится в окно утро, подытоживая прошедшую бессонную ночь — и это кажется чем-то сродни насмешки. Но сейчас всё кажется до ужаса раздражающим и несправедливым: от напарника-пьяницы до быстро утекающего сквозь пальцы времени. Но теперь, когда его «миссия» — одна из самых ему ненавистных, пожалуй, — была выполнена, можно было с чистой совестью возвращаться в уют собственного жилища. Взять машину он не мог, ведь напарник, едва придя в себя и обнаружа пропажу авто — которое он, если что, не шибко-то ценил, по личным наблюдениям и опыту первой их встречи, — тотчас бы явился к юноше на порог, чтобы, вместо благодарности, поддать разок подзатыльника: «чтоб не брал в следующий раз без разрешения». Оттого нужно было вызвать такси. И накладно же обходится ему этот пьянчуга. Однако, не иначе как подговоренные самóй госпожой Удачей, правящей под всеми известными законами подлости, таксисты будто в воду канули. То не отобьешься от навязчивых, то вообще ни одного. Тихо и раздраженно промычав себе под нос, парень прокручивает в голове варианты, как бы поскорее вернуться домой и успеть поспать хоть с несколько часов, ведь сбитый теперь напрочь режим — пусть не то чтобы у него вообще когда-либо был режим — восстанавливать вновь пришлось бы непросто. Юноша устроил свой опорный пункт на кухне: вот так просто сел на первый попавшийся на глаза стул, то посматривая в приложение такси на телефоне, замечая, как стремительно падает процент заряда в верхнем правом углу экрана, то, чтобы скоротать время, поглядывая в окно рядом, облокотившись подбородком о подставленную ладонь, пока локоть упирался в лакированную поверхность стола.       — Илья? — голос — резкий, неожиданно громкий, пусть говорящий и не поднимал тона, несколько хриплый, отчего кажется ещё ниже, чем обычно. Тембр его бьет по ушам, заставляя мелко вздрогнуть всем телом, когда слух улавливает собственное имя, слетевшее с языка уже в какой-то привычной манере.       Взгляд бежит по убранству кухни, не обращая внимание на её очевидное содержимое, и останавливается на застывшей в проходе фигуре, чьи черты проглядывались в полумраке. Он опирается рукой о стену, видимо, всё ещё не до конца придя в себя после алкогольного опьянения — впрочем, скорее всего, он даже толком и не протрезвел, — однако в глазах теперь читается больше осознания, чем прежде. Он не шумит, не кичится, не пытается зацепить, вынудить, раздражить, теперь, напротив, будучи слишком молчаливым и даже безучастным, пусть взгляд зелёных глаз слишком пристальный, чтобы признать его абсолютно безразличным к окружению. С излишним скепсисом Илья бежит по очертаниям в полумраке, останавливается на знакомом лице, покрытым щетиной, а после закатывает глаза, пусть и всё же встаёт со своего места, подходя ближе и без лишних церемоний хватая едва что-то успевшего понять напарника, чтобы увести того обратно в его собственную спальню, попутно причитая:       — Ну и чего ты встал? — недовольные нотки проскальзывают в голосе юноши, что явно не был в восторге возиться со взрослым мужчиной. — Проспись, алкашня. Серьезно, Невер, это в последний раз, когда я ведусь на твои звонки среди ночи.       Насильно усаживая всё ещё расслабленное от алкоголя тело на постель, Илья останавливается напротив, демонстративно складывая руки на груди. Он понимал, что напарник может быть совершенно непредсказуем в подобном состоянии, а тот факт, что мужчина был куда лучше сложен физически, нисколько не прибавляло уверенности и оптимизма. Однако был ли у него ещё выбор, кроме как пытаться, пока шансы судьбы не израсходуются, а он наконец не получит по лицу от неконтролирующего себя Невера за своё нахальство.       Старший агент в ответ лишь по-глупому хлопает глазами, щурится, стараясь сфокусировать взгляд на одном объекте — стоящем напротив человеке. И, кажется, только сейчас он признает его окончательно, вопреки тому, что ещё с минуту назад верно позвал по имени своего напарника. Теперь он вглядывается в черты юноши пристальнее, но уже не от желания распознать в нём знакомую личность, а из какой-то своей, неясной прихоти, однако Илье под этим взглядом становится не по себе, пусть он и старается держаться ровно, уверенно. Но облегчённый выдох всё же наполняет пространство, когда взгляд зелёных глаз наконец исчезает: Невер протирает пальцами глаза, будто в желании избавиться от какого-то наваждения. Он вновь поднимает взгляд, и Илья с некоторой забавой замечает, что с каждым таким разом понимания на лице мужчины становится больше. Недолгий сон, быть может, и не избавил от опьянения полностью, но точно позволил протрезветь на лишние капли.       — Ты… опять, — его пьяное бормотание едва разборчивое, но долетает до слуха младшего агента, позволяя расслышать единственно брошенные слова.       И он не понимает их смысла, однако растерянность и некоторая обречённость, пляшующие в глазах говорившего, будто бы стараются подсказать, или, быть может, предупредить. Илья хмурится своей догадке: неужто понял, что напарнику вновь пришлось подрываться среди ночи, мчась к нему по совершенно идиотскому поводу? И он хочет что-то сказать, упрекнуть, но не успевает: его неловко, неаккуратно, совершенно бесцеремонно хватают за запястье, притягивая ближе к себе. Первые мгновения юноша, потерянный, по-глупому, непонимающе хлопает глазами, а после, едва придя в себя, пытается выдернуть руку из стальной хватки. Он причитает что-то, скорее себе под нос, чем для Невера, но упрямо не отступает от своей цели, прекрасно понимая, что пьяница едва ли отдает себе отчет в действиях, вопреки тому, что минутой назад, казалось, в его глазах можно было прочесть нечто схожее с осознанностью, а потому сейчас попытки договориться — излишняя трата времени.       — Невер!.. — и всё же в раздражении срывается с языка имя, однако тут же и обрывается: Илья резко замолкает, в абсолютном ступоре уставившись на напарника. — Какого хера ты…       Теперь голос куда тише, а полный непонимания взгляд опускается куда-то к собственной талии: там совершенно неестественно расположилась мужская ладонь, сжимающая кожу на боку сквозь слой одежды. Свободная от крепкого хвата рука юноши сжимается на его запястье, предпринимает попытки высвободить ещё и собственную талию из цепких пальцев, однако встречается с очевидным провалом, даже не сопротивлением: Невер куда сильнее даже сейчас. И его ладонь, будто бы и не замечая никакой преграды, опускается к бедру, заводится назад, останавливаясь на ягодицах, заставляя Илью почти задохнуться — не то от возникшего негодования, не то от взвишегося в груди волнения, чья природа пока не была ясна до конца. Приглушенное «блять» слетает с губ как-то непроизвольно, стоит только грубым, пусть и пытающимся казаться осторожными, рукам притянуть юношу ещё ближе к сидящей в полумраке фигуре. Но Невер, вопреки всем успевшим пролететь в голове мыслям, вопреки всем не слишком приятным фантазиям, успевшим образоваться в сознании за считанные мгновения, не предпринимает ничего ужасного: он лишь как-то неестественно смиренно и отчаянно жмется ближе, отпускает схваченную некогда им руку, перемещая свою ладонь к талии, чтобы «рядом» и «близко» перестали тесниться в рамках хоть какого-то оставшегося приличия. Он утыкается лицом куда-то в районе солнечного сплетения, всего раз вздыхает, а после совсем затихает. Илья, не то от поразившего его ступора, не то по какой-то ещё, ему точно неведомой причине, оставался неподвижен, позволяя напарнику завершить желаемое — если это было завершением, в чем юноша очень сильно сомневался. И всё же он морщится — не столько от испытываемого в действительности отвращения, сколько от нужды заставить себя отреагировать «нормально», но это «нормально» всегда теснилось лишь в общепринятых нормах, никак не собственных, — не отрывая взгляда от напарника, и наконец вновь предприняв попытки вырваться из его крепкой хватки. Ладони оказываются на широких плечах, пальцы впиваются в кожу сквозь слой ткани, находя в этом опору, чтобы попытаться оттолкнуть от себя мужчину, однако безуспешно.       Глубокий вдох и медленный выдох, оба рваные, приглушаются где-то у собственной груди, служа скорее предупреждением. Невер поднимает взгляд. И он всё ещё лишён обыкновенной ясности, лишён и прежней самоуверенности, но слишком знакомые черты приобрели новую особенность — почти немая просьба, отразившаяся во все еще пьяном блеске зелёных глаз. И это заставляет Илью замешкаться. Но этим и пользуются — совершенно нагло, но с тем же наивным видом. Юноша под воздействием собственного напарника в считанные мгновения оказывается поверх смятой постели, едва успев осознать происходящее в моменте. Перед ним — угрожающе нависающий Невер, бегающие огоньки во взгляде которого Нео совершенно не нравятся. Под всё столь же пристальным взглядом становится до одури неуютно, а оттого Илья стремится оказаться подальше: отползает к спинке кровати, но не спускает глаз с фигуры напротив в ожидании каких-либо действий. Он всё ещё упрямо не показывает и толики беспокойства, и уж тем более — страха. Неверу, пусть даже пьяному, пусть даже странному в эти моменты, он всё равно доверял больше, чем, должно быть, кому бы то ни было ещё, а оттого не видел смысла столь рано и безосновательно бить тревогу.       — Невер? — всё же осторожно зовёт Илья, следя за тем, как всего на мгновение напарник замер, а после, не медля, стремительно приблизился, теперь нависая непосредственно над юношей.       Нео и успевает только, что неожиданно резко — даже для самого себя — вдохнуть в легкие столь желанного во всем этом бреду отрезвляющего кислорода. Он нервно сглатывает, но не теряет прежнего достойного вида, пусть в глазах теперь мечется искорка скорее удивления, чем действительной тревоги, и норовит слезть с постели с наиболее «незащищённой» её обладателем стороны. Медленно, постепенно, шаг за шагом, не прерывая нужного в этом деле зрительного контакта. И у него это выходит: Илья быстро спрыгивает с края кровати. Однако, едва он исполняет в жизнь часть своего плана, как последующие — отскочить и держаться на расстоянии — приходится отложить на неопределённый срок: Невер хватает напарника за все то же запястье — совершенно бесцеремонно, без толики прежней осторожности, сжимая пальцами кожу до боли и покраснений, а после тянет обратно к себе, не давая и шанса сбежать. Теперь юноша оказывается едва не поверх совершенно наглого и, как Илье хотелось заметить, абсолютно точно невменяемого агента. И всё же Невер не оставляет их всё в том же положении. Он с хлопком о постель резко укладывает Нео на спину, прежде перехватив его ладони своими, а теперь прижимая их по обе стороны от него самого. У Ильи взгляд бегающий, растерянный, теперь обретший капельку страха, что, впрочем, почти сразу сменился пылающим раздражением. Он дергает руками, предпринимая попытки — в какой раз за эту ночь! — высвободиться, однако терпит поражение и сейчас.       — Невер! Серьезно, отпусти! — его негодование выливается в негромкие возгласы, однако они не дают нужного результата. — Нихрена не смешно.       Но мужчина всё столь же неподвижен, всё с тем же пристальным вниманием разглядывает лицо перед собой, скрытое в полумраке. Или, как подметил про себя Илья: «Задрал уже в гляделки играть». И, точно слыша мысли напарника, Невер наконец разрывается зрительный контакт, опускаясь к искривленным в недовольстве губам, чтобы без промедлений накрыть их своими. Поцелуй выходит со свойственным Неверу во всём напором, но совсем мимолётный, даже с угадывающейся лаской, что не желала вредить или вынуждать — только предлагает. Тихо, осторожно, но неизменно настойчиво. Нео готов поклясться, что глаза у него едва на лоб не полезли. Он не пытался высвободиться, не пытался разорвать прикосновение, лишь по-глупому хлопал ресницами и смотрел перед собой: на Невера, успевшего отстраниться, смотрящего с тем несвойственным ему немым вопросом. Илья молчит и, должно быть, его бездействие было принято за согласие — хотя бы к тому, чтобы попробовать, дать шанс рассмотреть это странное и немое предложение. Старший напарник вновь опускается, припадает губами к коже у шеи, чувствуя, как вздрогнуло тело под ним от неожиданности. Юноша теперь молчит, кажется, потеряв на эти моменты возможность сказать хоть что-то. Он больше не сопротивляется, становится наблюдателем, но, увы, вовсе не сторонним – непосредственным участником. Илья почти задыхается, ощущая ещё один мимолётный поцелуй у ключицы, когда напарник оттягивает край футболки, а после — безболезненный укус, пришедшийся на тот же самое место. Он шипит скорее не от боли, а по велению рефлексов — машинально, не задумываясь. Все конечности, которыми можно было попробовать вырваться, отрезвить неточным, но размашистым ударом, оказываются придавлены к постели весом тела без возможности шевельнуться.       Всё происходящее едва ли укладывается в сознании: разве было правильно происходящее? Илья был уверен в том, что столь странное поведение напарника обусловлено исключительно опьяняющим свойством алкоголя, в котором он не знал меры. Почти уверен. Под его касаниями, под этим несвойственным ему взглядом почти убеждаешься в ином. Однако это всё ещё едва ли дотягивает до хотя бы отметки «приемлемо»! Как бы то ни было — они партнеры, товарищи, друзья, мужчины в конце концов! И всё происходящее никак не вписывалось ни в одно из перечисленных понятий. Только если не исказить смысл партнерства — Илья, впрочем, возможно, мог найти в этом лазейку. Он знал, искренне верил, что испытывает к напарнику глубочайшее уважение, было место в его чувствах и для любви, но не той трепетной, а почти братской. Но была ли в этом честность? Был ли он сам до конца с собой откровенен? Эта ночь будто намеренно давала шанс.       — Ты… в этот раз неразговорчивый, — хрипота в его голосе, снова неестественно тихом, томном, в котором путались и плелись пьяно слова, заставляет оторваться от собственных мыслей и погрузиться в них вновь.       Что означало «в этот раз»? Он мог говорить о предыдущих их моментах совместного времяпровождения, однако сознание упрямо противилось такому объяснению, интуитивно подсказывая, что истина куда глубже, чем может казаться с первого взгляда. Нео молчит, смотрит перед собой, невольно напрягая все мышцы в теле от испытываемого волнения. Невер мягко касается губами у скулы, ещё пару раз утыкается куда-то в линию челюсти, оставит поцелуй у уголка рта, а после отстранится, смотрит словно несколько растерянно, выжидающе — точно искренне надеялся на ответные действия, пусть и все еще нисколько не расслаблял своего крепкого хвата. Теперь Илья сменяет удивление с раздражением на скепсис: смотрит с прищуром, словно желая выцепить какой-то подвох, укрытый озорными искрами в зелёных глазах, будто в надежде зацепиться за последний шанс к тому, что всё это — не по-настоящему и лишено искренности, однако, к своему ужасу, ничего не замечает.       Глубокий вдох — медленный выдох. Кислорода в лёгких отчего-то становится так мало, что начинает кружиться голова — вот-вот, кажется, и в обморок упадет. Нео бежит глазами по окружению, упрямо не пересекаясь теперь с другим пристальным взглядом, не давая шанса на зрительный контакт, который точно безмолвно взывал к принятию решения. Но он словно не способен на это сейчас. Кажется, несколькими минутами ранее так отчаянно рвался выбраться из крепкой хватки напарника, а теперь и не был до конца уверен, чему именно из испытываемого подчиняться, представ перед извечной дилеммой, известной ещё за многие поколения до него: разум или… сердце. Сознание рьяно противилось всем мимолетным мыслям, которые допускали хоть крохотную возможность — возможность принять. Не столько Невера, сколько себя самого, ведь трудно, конечно, признать то, что хочется выжечь с корнем из самогó своего существа. Шрам, возможно, останется, но время унесёт боль — и это успокаивало наедине с собой, когда до смешного просто себя провести. Не сейчас.       И Невер, к удивлению, не напирает, слишком неестественно смиренно ждет — даёт шанс, выбор, право, всё, чтобы суметь остановиться прямо сейчас, пока еще можно было проглотить да засунуть поглубже всё неправильное и импульсивное, то, о чем они оба, вероятнее всего, будут позже жалеть. Противостояние здравого смысла с глубокими, но сдерживаемыми желаниям заведомо провально — Илья знает, но отчаянно цепляется за призрачный шанс. Но он, что неудивительно, не оправдывает надежд. Быть может, в эту ночь он сделает самую ужаснейшую ошибку в своей жизни, но он позволит импульсу взять вверх: просто чтобы хоть раз стать честным перед самим собой.       Взгляд наконец прекращает увиливать, встречается с другим — внимательным, выжидающим, и замечает в нём волнение. Более откровенное, чем еще сотня слов, которые они могли бы друг другу сказать. К тому, что глаза в действительности могут быть зеркалом души, Илья раньше относился с осторожным скептицизмом, но теперь, пожалуй, видел в этом истинный смысл, ведь чувствовал почти интуитивно: в собственных отразилось ровно то же самое. Нео тихо выдыхает, кажется, ведёт борьбу с самим собой еще с несколько секунд, а после наконец позволяет всем до единой мышце в своём теле ощутить блаженный покой. В глазах мелькает смирение — немое согласие, не вынужденное, а выстраданное собственными предрассудками. И это — точно мерцание зелёного света, призыв к действию.       Его ладони уже не прижимают с прежней силой собственные в поверхность постели, пальцы сплетаются скорее из какой-то необъяснимой прихоти — хватит и единого рывка, чтобы высвободиться. Но теперь имеет ли смысл? Невер умел быть чувственным — это узнавалось в ласковых касаниях губ о чувствительную кожу на шее; умел он быть и чутким, аккуратным — не только в работе, но и теперь, с особым трепетом глядя на Илью после каждого собственного действия, будто в желании убедиться, что всё в порядке. И Нео почти плавится: не столько от будоражащих сердце ощущений близости, сколько из-за мелькающего периодически взгляда, ищущего успокоения; из-за чувственных прикосновений, в которых невозможно было не уловить ту предельную осторожность, с которой обычно обращаются с чем-то неимоверно дорогим — и суть не в материальном. Разве может сердце так волноваться, так трепетать от прикосновений того, кому дóлжно быть лишь другом, напарником, товарищем — кем угодно, но только не закопанным подальше, в глубине души, но абсолютно откровенным «возлюбленным». Илья был готов покляться: если Невер не остановится, то, вероятно, он сойдет с ума, так и не справившись с тем, чтобы держать внутри сердца всё неистовое и бушующее, очнувшееся от нового тепла, разлившегося по телу, вынуждая подчиниться моменту.       Сопротивления не следует, и тогда зелёные глаза скрываются где-то у шеи. У её основания остается смазанный поцелуй, за ним, в сопровождении из негромкого и болезненного «ай», — отпечатывается укус ровно в том же месте. Илья уже собирается возмутиться, однако его совершенно бессовестно лишают этой возможности, накрывая его губы своими — не то действительно в желании не дать вставить слово, не то принося свои своеобразные извинения таким незамысловатым, но, без сомнений, работающим способом. Черты лица Нео, что уже успел сдвинуть брови к переносице, заметно смягчаются, стоит только ощутить всё передаваемое через это касание.       Он всё ещё сомневается в правильности происходящего, всё ещё ощущает мерзкое, липкое ощущение в груди — отвращение. Не от Невера — к нему он питал слишком глубокие для этого чувства, — а от себя, коря за слабохарактерность: он не должен был позволять себе идти на поводу у своих желаний, и уж тем более у пьяного напарника. Однако они уже здесь: на одной кровати, с единым на двоих и сбившимся дыханием, с трепетом в глазах и прикосновениях, лицом к лицу, телом к телу. Илья и не замечает, как теперь беспрепятственно и мягко высвобождает ладони, тянется, оплетает руками шею, притягивает ближе, едва успевая уловить неестественный жар на щеках из-за прилившей крови: он вновь непроизвольно уступает своему импульсивному желанию. А Невер не противится нисколько: поддается, опускается ниже, не теряет возможности, чтобы, оттянув ворот домашней серой футболки, в которой приехал Илья, едва успев накинуть нечто приличное после сна, прикусить кожу у ключицы, оставить парочку расцветших засосов, и только тогда успокоиться. Он рвано выдыхает, обдавая кожу жаром, чем вызывает мелкую дрожь, прошедшую по всему телу младшего агента.       — Невер, — зовёт негромко, пользуясь кратковременной заминкой и обращая на себя внимание зелёных глаз. Надеяться на внятный ответ не приходилось, однако попробовать, быть может, действительно стоило. — Что ты имел в виду… под «этим разом»?       Мужчина смотрит перед собой, заглядывает в смоляные зрачки напротив, обрамлённые карими радужками, как-то растерянно и по-глупому хлопает ресницами, словно обрабатывая в голове слишком затруднительный вопрос — быть может, он и вовсе уже просто забыл о своих словах? Однако в его взгляде вскоре мелькает осознанность, что вселяет надежду.       — Ты… снишься мне, — с запинкой отвечает Невер, переместив ладони к телу под ним, оглаживая сквозь ткань футболки впалый живот. — И сейчас снишься. Всегда, когда я…       Последние слова он произносит вполне внятно, однако не заканчивает, и Илье на миг кажется, что в его голосе мелькает тень усталой печали — почти вымученной. Речь у него, на удивление, вопреки тому, что заметно пьяная, всё же связная и даже понятная — непродолжительный сон всё же внёс свою лепту. В глазах Нео поселяется непонимание. Снится? Похоже на глупость — пьяную глупость. Однако что за такого рода сны приходят его напарнику, что Невер столь обыденным считает повалить Илью на кровать и совершать действия, совершенно далекие от того, что можно было бы ограничить «дружеским».       Юноша вздрагивает неожиданно даже для себя, оставляя прочие раздумья, когда тёплые, грубоватые ладони, поддев край футболки и оттянув его к груди, касаются оголённой кожи живота и боков. Однако на этом они не останавливаются: ведут дальше, под неплотную ткань одежды, оглаживают грудь, наконец заставляя руки Ильи отцепиться от шеи напарника, чтобы благополучно избавиться от уже давно мешающей футболки. Нагой торс обдает мимолетным холодом, однако ласковые касания быстро компенсируют неприятные ощущения, заставляя в первые мгновения ощутить этот странный контраст — странный лишь от того, что тепло ему было доселе вовсе незнакомо.       Губы опускаются к груди, словно в желании изведать нечто новое, проверить, испытать, невесомо касаются светлой кожи, а после оставляет на том же месте уже более болезненный укус, заставляя Илью сдавленно промычать нечто нечленораздельное — не столько от боли, сколько от банальной неожиданности. Нео в целом мало представлял, что ещё могло произойти этой, на первый взгляд, самой обыкновенной, пусть и беспокойной, ночью, а потому непроизвольно вздрагивал и неоднозначно реагировал на каждое из непривычных и новых ощущений. И Невер тогда, непременно, поднимал взгляд к его лицу, точно желая убедиться в том, что всё в порядке, не замечая протестов со стороны напарника. Это всё ещё слишком непривычно. Странно. Но уже в меньшей мере — неправильно. Но, быть может, только в том, что Невер некоторое время назад был безбожно пьян, и даже нынешнее состояние не гарантировало ему ни абсолютного сохранения памяти, ни ясности разума в эти мгновения.       Однако всё странное и непривычное постепенно вытесняет желанное и до одури приятное в своей новизне и будто бы даже какой-то необъяснимой выверенности. Невер знал, куда «жать», и, стоит отдать должное, делал это с искусностью мастера. Так, что от одних ласк у Ильи почти закружилась голова. Его дыхание, сбившееся, рваное, горячее, обожгло щеки и нос приблизившегося к его лицу мужчины. Мгновения их зрительного контакта кажутся вечностью, прежде чем Нео, не выдержав, сдается под гнетом собственных желаний окончательно, и добровольно подчиняется возникшему в груди импульсу. Он проявляет инициативу: подаётся вперёд, впивается в суховатые и потрескавшиеся губы своими, искусанными в днях и месяцах волнений, точно пробует на вкус, смакует каждое мгновение, сначала — из любопытства, теперь — из желания растянуть удовольствие, которое он едва сумел распробовать. И Невер не отбирает у него эту возможность: позволяет брать из этого незамысловатого действа всё, пробовать, узнавать, желать больше — и это в чём-то схоже с возникновением зависимости. Отстраняются они тоже по инициативе Ильи, но лишь потому, что ему, слишком взволнованному всем происходящим, катастрофически не хватало воздуха. Его грудь тяжело вздымается и резко опускается, пока губы судорожно вбирают воздух в желании заполнить легкие необходимым количеством кислорода. Карие глаза обводят застывшие в полумраке черты: пристально следящие за ним зрачки, обрамлённые зелёными радужками, островатые нос и скулы, несколько опухшие в поцелуе губы, слегка выпирающая щетина у подбородка и щёк. Илья едва успевает словить себя на мысли, что все эти черты ему до одури нравятся только в совокупности. И только в напарнике они смотрятся столь гармонично.       Ладони слегка подрагивают от переполняющих чувств, однако Илья дрожащими пальцами тянется к пуговицам на уже привычной белой рубашке, оставшейся на Невере — ведь раздевать напарника, конечно, всего с час назад казалось чем-то не столько неприличным, сколько излишним. Теперь это казалось необходимым. И мужчина вновь проявляет терпение: он смирно нависает над Ильёй, пристально глядит в карие глаза напротив в ожидании, пока все до единой пуговицы окажутся расстегнуты. Рубашка расходится в разные стороны, оголяя и демонстрируя пытливому взгляду юноши открывшийся торс. Вопреки всем своим дурным привычкам, Невер обладал неплохой, даже отличной формой — оно, впрочем, и неудивительно: как иначе с такой-то работой? Всё в нём было в меру, словно намеренно прежде высчитанное и выверенное, однако Илья почти уверен, что напарник, пусть и следит за своей физической формой, доводит её до обыкновенного состояния почти по наитию. Да и была ли разница? Абсолютно плевать, как Невер поддерживает собственные мышцы в рабочем состоянии и презентабельном виде, когда чувства перекрикивают мысли, а ладони непроизвольно тянутся к оголившейся груди. Это происходит на каком-то необъяснимым автоматизме: мгновение — и руки уже оглаживают торс мужчины, чертят линии, изгибы, ощупывают те самые заинтересовавшие его мышцы, пока взгляд не замечает, как лицо напротив расплывается в слишком самодовольной улыбке. Илья почти машинально пытается одернуть руки, однако напарник мягко оплетает одно из запястий своими пальцами, оставляя ладонь всё на том же месте — на груди. Он ни на секунду не прерывает зрительный контакт, отчего Нео ощущает, как по телу необъяснимо проходится мелкая дрожь.       — Невер, — собственный голос теперь кажется каким-то чужим, инородным — едва не дрогнувшим, хриповатым от волнения и долгого молчания, слишком тихим.       Напарник отзывается коротким мычанием и вопросительным взглядом. Ладонь наконец отпускает запястье, однако Илья теперь не собирается убирать руку с желанного тела перед собой, и это, кажется, в полной мере удовлетворяет нависающего над ним мужчину. Невер ждет ответа, однако Нео и сам едва ли может ответить на вопрос, почему с языка столь неожиданно сорвалось имя старшего напарника: он лишь снова действовал в интересах собственных импульсов. Нео отрицательно качает головой, давая понять, что ничего конкретного не имел в виду, и это даёт Неверу шанс продолжить начатое: лицо, губы, шея, ключицы и грудь, не спаслись от участи и бока — всюду смазанные поцелуи, а укусы и засосы в равной мере делят участки некогда чистой и нетронутой кожи. Илья протяжно мычит, ощущая, как в очередной раз смыкаются зубы, подобрав для новой отметины свободное местечко. Иногда он, когда Невер не рассчитывает совсем сил, приглушённо постанывает в ответ его действиям, свободной рукой стараясь прикрывать рот. И тогда мужчина непременно мягко обхватывал его запястье, отводя руку в сторону, открывая вид на припухшие губы.       Нео судорожно сглатывает скопившуюся во рту слюну, с каким-то необъяснимым упоением и почти невинным любопытством в глазах следя за действиями напарника и вытягивая шею, чтобы рассмотреть получше. Невер периодически бросал к его лицу взгляды — порой проверяющие, иногда — лишь для удовольствия, но чаще — неоднозначные, многозначительные — поди разбери, что его опьяненный разум этим добивается. Мужчина ведёт губами выше, касается мимолетно ключиц, но не останавливается на них, припадает к шее, носом задевая линию челюсти. Его горячий и влажный язык неожиданно мажет по коже на шее, вызывая мелкую дрожь, прошедшую вдоль всего тела под ним.       — Невер, — теперь имя с губ слетает не столько по наитию, сколько осознанно — по крайней мере юноша начинает понимать причины, подсказываемые не то собственными ощущениями, не то разумом, не то их невероятным симбиозом, когда ни от чего конкретного отказываться не приходилось в пользу только одного.       Напарник поднимает взгляд, пересекается с его глазами, словно в желании выцепить в них объяснения действиям и потаённые желания, и видит. У Ильи написано всё на лице. Его почти страдальческое выражение, недвусмысленные касания ладоней к оголённому телу, скованное в ткани брюк возбуждение, не только давящее на мозг, но и, должно быть, в полной мере ощущаемое подставленным меж ног коленом, в совокупности производили нужный эффект: губы мужчины наконец отрываются от тела под собой, дав немного времени, чтобы попытаться перевести дыхание.       Пальцы обхватывают пуговицу на ширинке брюк, за ней — тянется вниз молния, демонстрируя выпирающий из ткани нижнего белья бугорок только отчетливее. Невер — быть может, и не намеренно — мимолетно касается уже ноющего в скованности члена сквозь тонкий слой последней оставшейся на теле юноши вещи — потому как брюки он стянул едва не сразу. Илья, пусть и ощутил неприятный холодок на оголённом теле, не почувствовал ни капли уязвимости — под уверенным и будто бы опытным в таких делах взглядом зелёных глаз он не волновался вовсе. Быть может, наивно, но разве могло быть иначе? В их деле доверие многого стоит. И оно, увы, редко остаётся запертым лишь в одной сфере жизни того, к кому вера уже была слишком крепка.       Ладони тянутся к краю нижнего белья, однако Нео быстро перехватывает его руки, не давая закончить начатое. Он, ощущая себя несколько неловким, но до одури желающим, отводит пойманные запястья в стороны, намекая повременить с его первоначальными планами, а после, добиваясь смирения, приподнимается, заставляет напарника отпрянуть чуть назад, чтобы дать себе выпрямиться и расположиться непосредственно напротив для большего удобства. Илья льнет к широкой груди, пробирается под полуспавшую рубашку, обхватывает руками его стан, проведя ладонями по спине, чтобы ненавязчиво стянуть вещь. Его губы невесомо касаются шеи — точно вторят, вновь пробуют, но теперь совсем по-другому. Пальцы пробираются к ширинке и его брюк, проделывают всё тот же самое, что провернули с его собственной одеждой, не без помощи самого напарника стягивая с его бедер мешающие вещи. Теперь они на равных. Но и Невер больше не желает терпеть: слишком много он дал юнцу свободы. Мужчина обхватывает руками тело перед собой, оставляя едва краснеющие следы сжавшихся ладоней на доселе светлой коже. Илья отзывается тихим, но протяжным мычанием, растворившимся где-то у плеча напарника, понимая: на этом инициативу у него нещадно отбирают. К своему ужасу Нео ловит себя на мысли: он совсем не против. Впрочем, была ли именно эта мысль самой ужасной за всё прошедшее рядом с Невером время? Пожалуй, самые страшные терзания уже остались позади, пусть и грозились вырваться из глубин сознания в неверный миг, однако точно не сейчас. Точно не рядом. А оттого признать, что предпочёл бы перевесить всю ответственность за происходящее на плечи старшего напарника, а самому без сожалений отдаться его рукам и ощущениям, становится куда легче.       Невер наконец заканчивает начатое: стягивает с ягодиц мешающую ткань, не встретив сопротивления и, более того, получив в этом деле непосредственную помощь. Илья чувствует, как тает под пытливым взглядом, едва не растекается от ласковых, пусть и порой резковатых, касаний, и сейчас, абсолютно откровенный и открытый, он мог без опаски и предрассудков наслаждаться напарником целиком, пока тот, переняв на себя ведущую роль, ощупывал границы дозволенного, ещё не зная, что юноша готов ему позволить всё и, возможно, даже чуточку больше. Возбуждение завязывается в клубок, тянет внизу живота, отражается в подрагивающем и истекающем предэякулятом члене, но самое искреннее — оно всегда в горящих глазах и случайных рваных вдохах. Невер не торопится: не то решает, насколько ему позволят, не то и вовсе просто дразнится. Нео не знал ответа, однако не мог не поторопить.       — Невер, — голос хриповатый, томный, негромкий, даже стыдливый, однако совершенно точно просящий, — пожалуйста.       Мужчина бросает взгляд к знакомым чертам, словно убеждаясь, что это действительно сорвалось с губ Нео, и, видя вторящее его тону выражение, решает. Ладонь обхватывает член под глухой стон, большим пальцем ведёт по головке, собирая естественную смазку, на пробу мучительно медленно проводит рукой вдоль всей длины сначала вниз, а после вновь возвращаясь к исходному положению. Илья постанывает уже громче, ощущая, как Невер пальцами оглаживает все неровности, как стимулирует вновь оголённую головку, слегка поддевает крайнюю плоть, теперь определённо намеренно оттягивая момент, с особым упоением наблюдая за тем, как тело перед ним мелко вздрагивает, отстранившись и слегка откинувшись назад, упираясь руками о смятую постель. Вскоре мужская ладонь и вовсе пропадает с члена под неудовлетворенные вздохи Нео. Взгляд с трудом фокусируется на чертах лица напротив: Илья едва ли не готов распрощаться с реальностью, оставив действительными одни лишь ощущения.       Глаза огибают линии оголённой груди, мажут по широким плечам, спускаются ниже, мазнув и по больно рельефному торсу, особенно для человека, создающего в повседневности будней впечатление того, кто придерживается не самого правильного образа жизни. На работе он другой — Илья знает лучше прочих. Не настолько, чтобы вовсе не узнать, но достаточно, чтобы удивляться столь поразительным метаморфозам, происходящим в считанные мгновения. Невер всегда казался неоднозначным, даже странным, порой непонятным, но в большей степени — исключительным. Он всегда выступал в качестве опоры, в редкие моменты позволяя себе уязвимость, однако в нём оставалось слишком много неизведанного и утаенного, но даже это начало таять в ладонях с прошествием времени. Теперь он казался то невероятно простым, то слишком сложным, недосягаемым — таким, что хотелось коснуться — только руку протяни, однако желание всегда разбивалось о звонкое «нельзя», когда разум быстро подбрасывал реалистичные мысли: не поймет. Илья и сам мало понимал, а оттого предпочитал игнорировать, ведь люди, конечно, боятся того, чего не могут понять. Теперь страх пропал, словно снятые с рук и отворённые ключом оковы, и ключ, без сомнений, — сам Невер. Быть может, ненадолго. До рассветных лучей и ударившей пронзительной болью в голову напарника трезвости. Однако, зайдя столь далеко, было бы глупо отказываться от, возможно, единственной за всю жизнь мимолетной возможности быть честным с самим собой.       Нео едва замечает, как мужчина быстро избавляется и от своего нижнего белья, небрежно забрасывая его куда-то в сторону — туда, где покоились и другие их немногочисленные вещи, которые в моменте слишком хотелось снять, словно в ней в какой-то момент стало слишком тесно. Взгляд не успевает даже мазнуть по открывшейся плоти: Невер оказывается рядом слишком быстро. Он едва не прижимается всем телом, смотрит точно в карие глаза напротив, оставив между их губами не больше пары сантиметров. Илья не видит — просто не может, — но чувствует, как ладонь мужчины возвращается на прежнее место, а до собственного члена коснулось нечто ещё — горячая, возбуждённая плоть, приставленная вплотную к органу самого Нео. Грубоватые пальцы обхватывают их обоих, прижимают друг к другу, заставляя ощутить: Невер разделял его желание ничуть не меньше, но не то по привычке, не то по и вовсе неведомой причине с Ильёй осторожничал. Было что-то более интимное и откровенное в том, что напарник беспокоился о его самочувствии даже сейчас, будучи как не в том состоянии, так и не в том положении.       Ладонь проводит разок вниз — для Нео совершенно резко и неожиданно, отчего с языка слетает несдержанный, но всё равно тихий стон. Невер, поддавшись вперед, накрывает несколько опухшие и иссохшие губы своими: сминает, кусает, прижимает, но всё ещё не решается отречься от аккуратности, стараясь не доставлять напарнику неприятные ощущения. Илья от такого только млеет: тянется вперед, опирается ладонями о крепкие плечи, нисколько не сопротивляясь тому, что свободной рукой его, подхватив за талию, притянули ещё ближе. Они отстраняются спонтанно. На губах играют остатки горьковатого привкуса алкоголя, перенятые от напарника — фантомные, едва настоящие, созданные по большей мере фокусами обоняния. Этот вкус никогда не казался приятным, однако он принадлежал ему — это сглаживало все острые и колющие углы.       Рука, обхватившая оба члена, двигается в неясном, рваном ритме, пусть и пытается придерживаться ровного темпа. Илья опускает голову к плечу напарника, сжимает в пальцах его оголённые кожу, оставляя на их месте красные пятна. Дыхание давно сбилось, уподобившись движениям ладони, отчего приходилось лишь судорожно вбирать ртом воздух. Темп постепенно увеличивается, заставляя раскрепостившегося Нео несдержанно постанывать в такт движениям по члену.       — Илья, — низкий, слегка дрогнувший голос привлекает внимание едва успев прозвучать, даже если тон был заметно тихим. — Посмотри на меня.       Для Нео просьба звучит только где-то на периферии, однако он не может проигнорировать её даже тогда: он немного отстраняется, поднимает взгляд к зелёным глазам Невера, неопределённо бегая от одного зрачка к другому, а после наконец находит общую точку опоры — приоткрытые губы, с которых срывались томные вдохи и судорожные выдохи. Свободная мужская ладонь касается теплом щеки, проводит по коже одними кончиками пальцев, точно обращаясь с необычайно редким или, быть может, даже единственным в своём роде и баснословно дорогим предметом искусства, пусть ассоциировать себя с вещью было чем-то неверным. Его губы невесомо касаются местечка под левым глазом, находят пространство для невесомого поцелуя где-то на лбу, после — у скулы, с оставленным там же безболезненным и едва ощутимым укусом. Мысли бесконтрольно мечутся в черепной коробке, путаются и вьются, образуя сотканный из абсолютного беспорядка клубок, распутывать который — дело нескольких дней мучительных раздумий. Всё происходящее казалось далёким, каким-то до странного нереальным, словно не Невер сейчас глубоко был убеждён в том, что всё окружающее — сновидение, а сам Нео готов был поверить в то, что его сознание, сговорившись с больно живой и извращённой фантазией, создавало ненастоящие образы и картины в желании лишний раз потревожить и без того беспокойный разум, а вместе с ним — сердце.       — Блять, — Илья приглушённо мычит, стискивая зубы и резко закрыв веки, но не стремится спрятать лицо так же, как прежде, стоит только напарнику сильнее сжать ладонь на членах. — Невер, быстрее.       Произносит он всё на одном дыхании, распахивает глаза, всё ещё цепляется пальцами за надежную опору в виде мужчины напротив, однако старается держаться ровно настолько, насколько позволяет нынешнее положение. Нео, разомлённый лаской, со сбившимся дыханием, с просьбой лишь во взгляде, что языком была озвучена, пожалуй, только на честную половину, со свойственным ему одному упрямством, чтобы продолжать смотреть, даже если всё внутри него кричит от желания укрыться и расслабиться, Невера с ума сводит. Свободной ладонью он блуждает по телу, притягивает ближе, не давая отстраниться ни на дюйм, ловит вздохи, стоны — любые непристойные, но ласкающие слух звуки, кричащие лучше прочих слов о том, как хотелось продолжения. И это желание уже давно стало общим.       Разум давно расплавился под гнётом чувств и ощущений, а оттого полное осознание происходящего уже не посещало его вовсе. Но иногда, на жалкие мгновения, в черепной коробке стучала мысль: перед ним Невер, собственный напарник, чьи прикосновения стали более чем приемлемы и, более того, желанны даже слишком быстро. Да, должно быть, его привязанность к товарищу и не была сугубо дружеской. Не такой, как к хорошему коллеге по работе, не как к близкому приятелю и не как к наставнику — как к кому-то большему, но эта истина всегда выскользала из рук, стоило только хотя бы задуматься. Просто потому, что привык и приучен с ранних лет он к другому, а потому чувства, явно не укладывающиеся в общепринятое «дружеское», он отвергал и оправдывал незаметно даже для себя самого, словно инстинктивно пытаясь защититься от того, чего не удавалось понять. Но сейчас, смотря в полные какого-то странного благоговения зелёные глаза напротив, ощущая шероховатые пальцы на собственном теле, ловя каждый неровный вздох, Илья позволяет признаться себе в чём-то доселе запретном, даже если всё собственное естество уже позволило стать честным перед самим собой, принимая даруемую ему ласку от рук напарника. Теперь смиренно стало и сознание. И Нео готов поклясться: он давно не чувствовал себя настолько раскованным и откровенным.       — Невер, — снова зовёт, и голос у него томный, несколько хрипловатый из-за пересохшего горла, однако всё это вкупе с его видом, несомненно, горячо. Илья обхватывает руками его щёки, слишком резко, даже отчаянно впечатывается в его губы своими, ощущая уколовшую нежную кожу щетину, но не отводит взгляда. Отстраняется он на жалкие миллиметры, и его дыхание, сбивчивое, горячее, опаляет. — Только не останавливайся.       Мужчина, кажется, и вовсе не слушает — только смотрит, любуется, ловит и запоминает. Однако, вопреки этому, темп ладони, обхватывающей оба члена, становится заметно быстрее. Теперь и сам Невер подаётся вперед, утягивая напарника в возобновившийся поцелуй — тягучий, томный, всё с тем же привкусом алкоголя, въевшегося в кожу, но теперь он кажется приятным, даже каким-то до странного сладким. Разрывают его оба нехотя, и Илья даже, едва заполнив лёгкие минимальным количеством необходимого кислорода, тянется вновь, но получает лишь невесомое касание губ. И тогда Нео не знает, куда себя деть: извивается, ёрзает на месте, дышит часто, едва отведёт взгляд, как тут же возвращает его к лицу напротив — выглядит, словно загнанный в ловушку зверёк. Он ощущает, как выверенные, пусть и кажущиеся совершенно хаотичными, движения постепенно приближают его к столь желанной разрядке. Тогда Илья вновь цепляется за крепкие плечи напарника, слегка выгибается в спине, приглушённо мычит, уже едва ли контролируя срывающееся с языка имя.       Ладонь ведёт вверх, после — резко вниз, и это становится отправной точкой: Нео с особенно звонким стоном кончает, пачкая руку напарника эякулятом. По телу, словно током, распространяется настигшее в несколько мгновений удовольствие, за ним — нега, истома, растекшаяся по венам и мышцам, когда Невер дожимает из юноши последние капли. Тогда хватка с собственного члена пропадает, а взгляд, расфокусированный, точно застланный пеленой, падает к всё ещё явному возбуждению мужчины. Быть может, он был просто из тех, кто мог похвастаться долгим процессом, однако причиной мог стать и ранее выпитый алкоголь, притупляющий чувствительность, что было наиболее вероятно. Ладонь на его члене приняла совершенно рваный темп. Взгляд карих глаз скользит к лицу Невера, слишком сосредоточенному и точно отчаянно жаждущему, а после обратно, вниз, к паху. Дыхание постепенно выравнивается, разум — проясняется, позволяя теперь беспрепятственно мыслям проникать в голову. И прежде, чем сознание, возможно, вопреки собственному спонтанному принятию, решит всё же усомниться в правильности произошедшего, Нео решается: он мягко кладёт поверх ладони напарника свою, встречаясь с недоумением зелёных глазах. Однако напарник позволяет отвести собственную руку в сторону, позволяет юноше взять контроль и, обхватив пальцами член, вести по своему желанию. Илья проходится по всей длине, ощущая все неровности, выпирающие венки на возбуждённом органе, восстанавливая прежний темп почти сразу же. Невер откидывается слегка назад, опираясь руками о постель, опрокидывает голову, прикрыв в нескрываемом удовольствии глаза, ощущая, как на местечко где-то у груди приходится робкий, но чувственный поцелуй. Ладонь Нео движется в определённом, выверенном и точном темпе, без хаотичности и спонтанности, свойственной мужчине, но Невера ведёт и от этого. От того, как открыв глаза, он замечает сосредоточенное выражение на юношеском лице, от того, с каким откровением он тянется за новым поцелуем или чтобы оставить свой собственный у шеи, ключиц, на плечах, щеке или дотянуться до висков.       — Илья, — произносит имя он на выдохе, выдавая в голосе мелкую хрипоту с несвойственной ему дрожью. — Ты такой…       Однако договорить он не успевает: с глухим стоном изливается в кулак, что, проведя ещё пару раз по всей длине органа, наконец пропадает с члена, прежде заставляя Невера ощутить в красках желаемую им разрядку. Нео даёт тому время, чтобы прийти в себя после испытанного оргазма, лениво пробегаясь глазами по обнажённому телу: подкаченному прессу, вздымающейся груди, приоткрытым и опухшим губам. Этот вид хочется запечатлеть, вынуть из памяти, распечатать и расположить на самом видном месте, куда бы взгляд падал чаще всего. «Невероятный» в собственной голове звучит точно дополнением к прерванной прежде фразе напарника. И он почти на интуитивном уровне уверен: он не далёк от истины.       — В душ нужно, — тягуче констатирует Илья, замечая, что напарник возвращает себе хоть какую-то ясность разума, вопреки тому, что доля алкоголя в крови всё ещё не давала произойти этому окончательно.       Они, не сговариваясь, встают вместе с постели, оба не без некоторого труда стоят на ногах, ощущая, как липкая усталость растекается в теле и мышцах, требуя незамедлительного отдыха. Они плетутся в сторону ванной комнаты, Невер — по привычке, Илья — по пятам за напарником, мало зная о планировке его квартиры. Ладонь дёргает ручку двери, распахивает, предоставляя путь в небольшое и лишённое света пространство. Мужчина на ощупь находит выключатель, заставляя комнату озариться холодным светом ламп, приходит вглубь и оборачивается, словно ожидая, что Нео пойдет следом. Тот же скептически поглядывает внутрь, остается на месте, подумывая, что перспектива принимать душ вместе кажется сомнительной, пусть скрывать уже и нечего — и духовное, и физическое оголилось ещё в той комнате, на той кровати. Однако теперь ему выбора и не дают: утягивают, схватившись за запястье, вглубь ванной, не удосужившись даже прикрыть за собой дверь — да и было ли от кого прятаться?       Уезжать уже, лёжа в тёплой постели, ощущая приятную усталость во всём теле, никто не собирался. Быть может, на утро кто-то из них пожалеет о случившемся, но не сейчас. Не тогда, когда чувство искренней и личной близости отражалось в касаниях, в тихих, шепчущих словах, в брошенных взглядах с плещущимся в них откровением, в разделяемом желании прижаться и отпечатать в памяти совокупность этих ощущений.

***

      Лучи заглядывают в комнату сквозь незавешенное оконное стекло, игриво бегают по стенам, полу, предметам мебели, забираются на кровать, касаются щёк и лба, сверкая у закрытых век. И это заставляет лениво разлепить сонные глаза. Илья щурится, вертит головой, пытаясь укрыться от назойливого света, и находит «убежище» в виде лежащей рядом фигуры, когда поворачивается на бок. Взгляд мажет по укрытым пеленой сна и им умиротворённым чертам: разглаженные линии на лице, слегка приоткрытые губы, мерно вздымающаяся грудь с ровным дыханием. Его вид заставляет ощутить прокравшийся в сердце покой. Нечто схожее с тем, что принято называть по-домашнему уютным. Юноша, поймав себя на том, что уже слишком долго пялится на спящего напарника, пытается приподняться с постели, однако встречается с сопротивлением: его тело оплетает мужская рука. Странно, что не заметилось раньше. Словно это ощущение стало за короткий срок слишком привычным.       Невер, потревоженный движениями, ерзает на месте, хмурится сквозь сон, а после продирает не без труда глаза. Он щурится, хлопает ресницами, с некоторой растерянностью озирается по сторонам, ловя присутствие в его постели кого-то ещё. Взгляд фокусируется на лице напротив и в нём проскальзывает искреннее удивление. Нео глядит в ответ, ожидает, пока к напарнику вернется осознанность, а вместе с тем — память о прошедшей ночи. Едва ощутимая тяжесть на собственном теле пропадает, когда Невер подносит к лицу ладонь, чтобы потереть пальцами глаза, а после вновь уставиться на юношу перед собой. Нео же не теряет времени: ощутив свободу, поднимается на локтях, принимая сидячее положение. Зелёные глаза с особым вниманием следят за каждым его движением, но вскоре мужчина поворачивается на спину, прикрывает лицо ладонью, негромко, но точно вымученно промычав нечто нечленораздельное. Теперь единственным наблюдателем становится Илья, не до конца понимая, что сейчас мучает напарника больше: возвращающиеся воспоминания или похмелье.       — Как самочувствие? — первым нарушает молчание юноша, вложив в свои слова явно больше усмешки, чем искреннего беспокойства, а потому ловит на себе пронзающий взгляд, полный негодования и возмущения. — Голова болит, наверное?       — Да иди ты, — негромко отвечает Невер, ладонью прикрыв глаза обратно.       Нео не может сдержать смешка, пусть и скорее нервного, чем озорного. Он не знал, чем всё закончится, а оттого сознание само собой отвлекало его всякими глупостями, одной из которых стала возможность поиздеваться над наверняка страдающим от похмелья напарником.       — Вот так ты обращаешься с единственным человеком, который может тебе помочь, — уголки губ приподнимаются в слабой улыбке, пусть голос пару раз мелко дрогнул, выдавая собственное волнение, но вряд ли это сейчас могло быть замечено.       Илья перекидывает ноги на край кровати, собираясь подняться постели, однако он неожиданно ощущает на своём запястье не столь крепкую, но хватку. Он немного поворачивается корпусом, чтобы не пытаться вывернуть голову и оглянуться назад, ловя на себе непривычно потерянный взгляд. Затихает дыхание, за ним тише становится стук сердца, да и всё окружающее их, казалось, будто бы застыло, будто бы само время давало им шанс использовать ранее слишком быстро утекающие мгновения бесконечно долго, пока все чувства не будут преобразованы в слова.       — Илья, — голос у него тоже нисколько не ровный, пусть и пытается казаться привычно твердым, но это отчего-то только успокаивает, давая понять: беспокойство они разделяют на двоих. — Нужно поговорить.       Слова, пусть и выходят тихими, звучат в голове громовым раскатом, напоминая: всё произошедшее и не могло быть просто проигнорировано — им в любом случае придётся это обсудить. Однако Нео этому противится, подозревая, что едва обретённый покой может разбиться об этот откровенный разговор. Он мягко освобождает своё запястье от хватки шероховатых пальцев, согласно кивает, но всё же решает оттянуть момент.       — Принесу таблетки, — негромко оповещает о своих намерениях, поднимаясь с кровати и ощущая пробежавший по оголённой коже холодок, когда одеяло окончательно спадает с тела, — и поговорим.       Невер кажется в ещё большей растерянности, но ничему не противится, позволяет напарнику покинуть постель, пусть и понимает: Нео лишь тянет время.       — На кухне, в верхнем шкафчике, — быстро инструктирует мужчина в ответ, после откидываясь спиной обратно на мягкую поверхность кровати.       Слова долетают до слуха уже на выходе из комнаты. Ноги по памяти несут в необходимую сторону. Не сказать, что Невер был обладателем квартиры, сравнимой с лабиринтом, но Илья не сомневался, что по незнанию запутаться в немногочисленных комнатах для него было бы просто. Однако он достигает цели довольно скоро, пробегаясь глазами по той же спокойной обстановке, что и часами ранее. Парень проходит вглубь, открывает необходимый ему, по всей видимости, верхний шкафчик, рыщет в нём почти на ощупь, ведь рассмотреть содержимое удаётся лишь поверхностно, даже если Нео никогда не страдал недостатком в росте. Однако поиски его проходят без заметного воодушевления, более того, с явным нежеланием слишком быстро находить искомое. Волнение прокралось в сердце, заставляя его чаще обычного отбивать свой такт о рёбра. Едва ли удаётся смириться со странным осознанием: он боится. Реакции, слов, целого разговора или того, что может из него вылиться позже. Могло ли произошедшее раздробить их связь — бережно выстроенную не только этой ночью, но и ту, что существовала давно, начиная с самой первой встречи. Стук сердца отбивает свой ритм уже в висках, эхом отражаясь о стенки черепной коробки. Илья делает глубокий вдох, за ним — медленный выдох: не время поддаваться совершенно глупой и безосновательной панике. Невер не выказывал ни отвращения, ни недовольства, и это позволяло цепляться за надежды на лучший исход.       В комнату он возвращается уже со скромным набором таблеток и стаканом воды, замечая, едва войдя, как Невер, всё ещё лежа на постели, пялится в одну точку — к выходу в коридор. Ждал, храня в глубине то же отражённое волнение, усугубляющееся с каждым мгновением лишнего ожидания. Едва ловя в своём поле зрения юношу, он приподнимается на локтях с постели, следя не столько за принесёнными им спасительными средствами, сколько за его чертами, не иначе как пытаясь выловить в них тень сидящих в глубине души чувств, прятать которые, по правде говоря, Илья никогда и не умел. Сначала он протягивает упаковки всех найденных и хоть сколько-то подходящих таблеток, ждет, пока Невер сам определится с тем, что ему нужно принять, а после — предоставляет и стакан. Всё это сопровождено молчанием, несколько неловким, натянутым, словно струна, норовящая вот-вот порваться с противным скрежетом, но это, возможно, поможет перестать прятать всё невысказанное, но особенно необходимое. Мужчина быстро справляется со всем незамысловатым процессом: закинуть необходимые таблетки, сделать вместе с тем несколько глотков воды, а после осушить весь стакан от невыносимой и естественной жажды и, наконец, оставить всё принесённое на прикроватной тумбе рядом. Он садится на край кровати, хлопает ладонью по месту рядом с собой, приглашая Нео устроиться тут же, ведь тянуть уже совсем некуда. Он и сам понимает — беспокоится, но понимает. И тем не менее располагается по правую сторону от мужчины.       — Ты знаешь, я не… мастер таких разговоров, — неопределённо разрушает тишину Невер, и тут же замолкает, видимо, и впрямь не представляя, как продолжить.       Они оба ощущают, как в воздухе витает до странного глупая неловкость. Тут, кажется, и обсуждать почти нечего, у них не так много выборов, как хотелось бы. Они не смогли бы делать вид, что ничего не было — по крайней мере Илья уверен, что он точно не сумел бы, — но и оборвать все связи, стать в один миг незнакомцами, которые знают друг о друге всё — тоже выше их сил. Был и другой выход, но в нём слишком много нюансов, слишком много сомнений, слишком много противоречий, слишком много «если он думает, что это была ошибка?».       — Ты сказал, что я снился тебе, — неожиданное бросает Нео как-то необычно обыденно и даже просто, пусть голос его едва предательски не дрогнул. — Опять.       Напарник головы не поворачивает, только в каком-то смущённом жесте прикрывает глаза ладонью, ощутив тяжесть в груди и попытавшись её выдохнуть — получается совсем дурно. И Илья пытается заглянуть в его лицо, хочет увидеть отражённые в его чертах чувства, но, не сумев, отводит взгляд куда-то в сторону, молчит в ожидании ответа, не желая торопить мужчину, пусть тянущиеся в тишине секунды кажутся почти мучительными.       — Я знаю, что это… странно, — на выдохе произносит всё же Невер, позволяя ладони соскользнуть с лица, оперевшись подбородком о сцепленный пальцами замок, прежде расположив локти на коленях. — Слушай, я не хочу, чтобы это как-то повлияло…       — Ты забить хочешь? — неожиданно резко перебивает его Нео, обернувшись к напарнику.       Мужчину от этого заявления заметно корёжит, отражаясь на лице каким-то слишком живым отвращением, словно на язык попало нечто до жути горькое и не менее противное. Эта реакция Илье не предназначалась, но вызвана была точно его словами — больше нечему. Разве что последствия весёлой ночи в опьянении могли напоминать о себе. Но ему, казалось, не впервой, чтобы корчить настолько эмоциональные рожи.       — Я не хочу, чтобы это испортило наши отношения. Ты всё ещё мой напарник и… — Невер внезапно затихает, будто запнувшись, но быстро собирается с мыслями, осмелившись взглянуть на рядом сидящего парня. — Слушай, я не хочу, чтобы ты думал, будто мне всё равно, ладно? Но и нагружать тебя этим — тоже.       — Говоришь так, будто это касается одного тебя, — возмущённо отвечает Нео, выгнув дугой правую бровь. — Мы не сможем игнорировать… это.       Вздох, полный искренней усталости и даже какой-то обречённости, вырывается из лёгких, как тяжёлый груз, но легче отчего-то не становится ни на йоту. Но теперь оставаться без ответа и секундой дольше не выходит: оттягивать уже и нечего.       — Не сможем, — соглашается мужчина, быстро пробегаясь глазами по обстановке в комнате, словно не зная, за что бы уцепиться, чтобы заставить мысли прийти в порядок.       — Скажешь, что это была ошибка? — как-то нервно усмехается Илья, искоса поглядывая на напарника, зная, что одним своим вопросом сократил все их неловкие разговоры до минимума.       Теперь Невер находит объект своего внимание: парень рядом. Он слишком пристально вглядывается в его черты, слегка прищурившись, словно подозревал в чём-то, но, видимо, не найдя ничего лживого и непривычного в его виде, смягчается.       — Если ты так считаешь… — осторожно продолжает мужчина, не давая никаких определённых ответов, и это уже начинает несколько раздражать совершенно теряющего терпение Нео.       — Не считаю, — выпаливает он на одних эмоциях, не дав и шанса напарнику закончить свою речь. — Знаешь, я, в отличие от тебя, был трезв и если бы… Короче, для меня это не ошибка, и всё.       Несколько смутившись собственных слов, Илья отводит взгляд куда-то в сторону, надеясь, что его слова воспримут правильно, надеясь, что теперь сам Невер сделает выбор, ведь юноша свой сделал только что. Со свойственным ему импульсом, едва подумав, но сделал — и это стало самой большой его искренностью. В зелёных глазах мелькает удивление, за ним — настороженность, смешанная с ничтожной каплей надежды.       — Серьезно? — недоверчиво переспрашивает мужчина, на жалкие сантиметры подавшись к Нео. — То есть… я тоже.       Всё это со стороны звучит и выглядит невероятно глупо, а им ещё и до одури неловко, пусть тяжесть в груди стала полегче. Илья смотрит на напарника в ответ, недоверие в его взгляде пропадает едва не сразу, сменяясь облегчением: всё это время они до нелепого зря осторожничали, испытывая одно и то же, но не решаясь выразить это в словах, боясь, что другой не поймет. Нео, едва это осознав, смеётся — несколько нервно, но наконец свободно, искренне. Невер выглядит недоумённым, глядя на юношу, но позволяет себе приподнять губы в совсем слабой, едва заметной улыбке. Их беспокойства оказались глупостью — смешно настолько же, насколько жаль лишних, проведённых в волнении мгновений.       — И что теперь? — задает неожиданный вопрос Илья, когда наконец успокаивается, но сохраняет прежнее веселье в своём тоне.       — Станем привилегированными друзьями? — Невер предлагает не всерьез, только забавляется — это становится очевидным по его больно озорному тону, — однако он всё равно получает толчок в бок от сидящего рядом парня, который оценил шутку совсем не по достоинству.       — Я серьёзно, — наигранно хмурится Нео, особенно пристально заглядывая в зелёные глаза.       Мужчина с ответом не торопится, только переплетает их взгляды, с какой-то неестественной ему теплотой пробегаясь прежде по линиям лица Ильи. И Невер поворачивается к нему всем корпусом, подаётся вперёд, в мгновения сокращая между ними расстояние и сжимая окружение до глаз и черт напротив.       — Не пожалеешь, если дашь мне шанс? — голос у него тягучий, томный, пробирающийся в самую глубину сознания, взгляд — с прищуром, больно хитрый, даже заговорщический, но это только больше забавляет.       Нео смеётся, но принимает этот своеобразный вызов, пусть и ощущает, что его пытаются взять на какую-то до нелепого глупую и очевидную уловку. И он поведётся. Без сожалений, потому что готов пойти на это добровольно. Готов остаться в дураках, только если это будет Невер.       — Посмотрим, — выдаёт всё же неопределённое, но столь же несерьезное, озорное, не желая оставаться единственной жертвой извилистых ответов, истина которых, впрочем, всегда находилась на поверхности и витала в воздухе.       Илья сам сокращает оставшееся между ними расстояние, накрывает его губы своими в совершенно мимолетном, невесомом, но чувственном поцелуе, вобравшем в себя всю некогда скрытую искренность. Но он тут же отстраняется, неожиданно скривившись и ловя на себе недоумённый взгляд. Нео до последнего не хотел портить столь эмоциональный и важный для обоих момент, но теперь, когда всё разрешилось, можно было вернуться к насущным вопросам.       — От тебя перегаром разит до ужаса, — неожиданно откровенно, не пытаясь смягчить собственные слова, выдаёт юноша, отстранившись ещё немного.       Мужчине только и остаётся пялиться на постепенные попытки Ильи оказаться подальше от прибывающего во всё ещё не лучшем виде напарника после прошедшей ночи. Он подносит ладонь ко рту, разок выдыхает, а после принюхивается, пусть и нехотя, но мысленно соглашаясь с Нео: от него и впрямь-таки разит. Он с самым что ни на есть измученным видом падает спиной обратно на постель, закрывает веки и выдыхает, видимо, желая теперь посвятить всего себя столь желанному сейчас отдыху. Пусть он и давно привык, похмелье мало кого щадило.       — А про сны мне рассказать не хочешь? — разрезает словами молчаливое пространство Илья, звуча для мужчины подобно слишком громкому биению в колокол у самого уха — не столько от голоса на пару тонов выше, сколько от сути вопроса.       Невер устало вздыхает, приоткрыв глаза и бросив искоса взгляд на юношу. Последнее, о чём он сейчас хотел говорить — это о собственных не самых приличных и выходящих за грань нормального сновидениях, которые удавалось хранить обрывками в глубине собственной памяти ровно до того момента, пока они совершенно неожиданно не стали реальностью по его невольной инициативе. И этот факт только больше отбивал желание делиться доселе никому не известной и слишком личной правдой о тех ночах, когда разум утопает в пелене алкогольного опьянения, а мысли заняты, как бы ни было странно это осознавать, собственным напарником. Не случайно ведь раз за разом он с точным намерением пытается дозвониться именно до Ильи. Да и было ли до кого ещё? Едва ли кто-то хотя бы возьмёт трубку, а Нео был надёжен, пусть иногда казался до жути в этом наивным, но в нём можно было вовсе не сомневаться. И этим, пожалуй, нравился. Конечно, не только: у напарника было достаточно преимуществ, которые успел Невер подметить даже за столь относительно недолгое их знакомство, но этого хватило, чтобы глубоко проникнуться юнцом. Даже слишком, чем то в самом деле было необходимо им для успешной командной работы.       Однако Невер ощущает, слышит, видит, как Нео, ведомый любопытством, со свойственной ему навязчивостью, когда ему что-то особенно было необходимо, залезает обратно на кровать, подползает ближе, нависнув прямо перед его лицом, явно не собираясь отступать без ответа. Илья ждёт с явным предвкушением, мелькнувшим в глазах, и нетерпением, очевидным по его настойчивым и лишённым стыда касаниям ко всё ещё оголённой коже. И мужчина лишь закатывает глаза, но не может не сдаться, действительно ощущая, как все попытки воспротивиться разбиваются о самое простое осознание: не отстанет ведь, пока не добьется либо не выест всю душу.       — Ну… Знаешь, часто… и особенно, когда я пью… — начинает он сбивчиво, пытаясь подбирать слова аккуратнее.       — Да-да, когда напиваешься в хлам, я в курсе, — намеренно указывает юноша, возможно, желая напомнить, что, между прочим, из-за этого его «пью» часто срывался среди ночи, чтобы забрать бессознательное тело напарника к себе домой, ведь доселе не хотел разбираться с тем, как добраться до квартиры пьяницы.       — Очень остроумно. Сейчас передумаю и хрен что ты от меня узнаешь, — грозится Невер, демонстративно сведя брови к переносице, явно недовольный столь бестактным указанием на его наибольший грех. Он не замечает в выражении лица Ильи и толики смирения, только скепсис, однако тот не пытается теперь заговорить, и этого вполне хватает, чтобы мужчина сменил гнев на милость. — Ты снился мне. Так ярко и реалистично, что и в этот раз я не… сомневался в происходящим.       Нео, с предельно удовлетворенным видом, внимает словам напарника особенно желая ничего не упустить. Он улыбается, и в этом читается какое-то несвойственное ему самодовольство, словно попадание в сон напарника — сугубо личная заслуга, а не происки даже не собственной богатой фантазии. Однако неполноценность ответа едва ли устраивает юношу. Он намерен узнать всё и, если выйдет, даже больше.       — Нет, о том, что именно мне снилось, я не расскажу. Даже не смотри так, — вопреки желаниям Ильи отрезает Невер, взглянув на того с особенной твердостью, точно демонстрируя свою непоколебимость в этом решении. — Ты ведь умный парень, Илья, сам догадаешься.       Нео в недовольстве закатывает глаза, по тону напарника прекрасно понимая: он действительно своего не добьется. По крайней мере не сейчас. Быть может, позже, выудив подходящее для этого мгновение. И это заставляет его безудержное любопытством поутихнуть. Илья падает на кровать совсем рядом, выдыхает в новообретённом облегчении и покое, а после поворачивает голову на бок, в сторону лежащего подле мужчины, скрещивая их взгляды. И эта их незримо возникшая связь успокаивает, подначивает дать себе ещё хотя бы несколько мгновений, чтобы запечатлеть их в памяти, позволить слишком утомлённому всеми прежними волнениями разуму чуть больше отдыха. Но это заставляет его постепенно цепляться за новые и новые мысли: о том, что стоит вернуться домой, о том, что Джек там, верно, извелся, за что ощущается укол вины где-то под рёбрами. Радует только одно: в штаб Эпсилона сегодня торопиться не нужно — отпуск. И Нео, возможно, чувствует, как внутри клокочет искреннее желание остаться, растянуть точно сошедший с самых глупых фантазий момент, когда всё, кажется, решено, всё в порядке, можно быть честным не только перед самим собой, но и перед тем, кому искренность и должна быть посвящена. Однако дольше нельзя, иначе перспектива наплевать на всё прочее станет слишком заманчивой — настолько, что отказаться будет почти невозможно.       — Домой нужно, — Илья приподнимается на локтях, намереваясь принять вновь сидячее положение, но его совершенно бесцеремонно, схватившись за плечо, утягивают обратно.       — Не потерпит? — Невер, явно разделяющий мысли юноши, пристально глядит в его глаза, словно желая вынудить поддаться желаниям больше, чем здравому смыслу и недоевшему «нужно».       Нео выглядит удивлённым — от неожиданности, но после сменяет недоумение плещущим в глазах спокойствием. Он отрицательно мотает головой, но не спешит предпринимать ещё одну попытку подняться с постели, пока не убеждается, что мужчина свой трюк не повторит, выражая своё смирение в наигранно опечаленном вздохе.       — Джек с ночи один в квартире, — объясняется Илья, пусть в этом будто бы уже и не было необходимости, наконец окончательно поднявшись и сев на край кровати.       — Ну не умер же он там, — демонстративно закатывает Невер глаза, позволяя веселым ноткам проскользнуть в его тон, из-за чего он получает брошенный в его сторону серьёзный взгляд: не впечатлил. Тогда приходится вынужденно перевести тему. — Подвезти?       На лице Нео читается насмешливый скепсис, и сомневаться было в чём. С каких пор напарник стал таким щедрым на предложения? Удивительно, даже готов поступиться собственным желанным отдыхом в угоду нуждам Ильи, пусть и пускать того сейчас за руль юноша всё равно считал сомнительной идеей.       — Мне казалось, в твои планы входило только валяться, — парирует Илья, явно желая скорее поддразнить, чем в действительности убедиться в искренности предложения.       Мужчина расплывается в несдержанной улыбке, прекрасно понимая, что его лишь вновь пытаются намеренно подцепить за самое болезненное. В этот раз вестись нет смысла.       — Обижаешь, — отвечает он в чрезмерно наигранной манере, словно юноша только что нанёс ему непростительное оскорбление и с особой жестокостью уколол его самолюбие.– Я в отличной форме.       Невер в одно движение поднимается с постели, намереваясь оказаться подле Нео, однако движение выходит слишком резким: загудело внутри черепной коробки, в ушах — белый шум, перед глазами плывёт окружающее пространство, заставляя схватиться за голову и приложить усилия, чтобы не упасть обратно спиной на тёплую кровать. Мужчина приходит в себя через секунд шесть, ловя на себе пристальный взгляд. В совокупности сложившаяся ситуация могла бы сравниться с ироничным, но до одури глупым моментом из какой-то дешёвой комедии, а потому Илья смех сдержать не может.       — Заметно, — в дразнении отвечает он, не упустив возможности поддеть напарника, особенно когда тот сам так удачно предоставил ему шанс.       И Невер тогда поворчит немного себе под нос, погрозится дать наглецу подзатыльник, чтобы неповадно издеваться над несчастным было, но всё же в жизнь воплотит совсем не это. Они и впрямь вскоре покинут стены этой квартиры, займут свои привычные места в салоне авто, в дороге бросая друг на друга мимолетные, но многозначительные взгляды в перерывах между их негромкими — потому как у Невера голова всё ещё побаливает, — бессмысленными, но живыми разговорами, а после, остановив машину у давно знакомого и полного воспоминаний подъезда, коротко попрощаются, со всё ещё какой-то неловкой осторожностью оставив в уголках губ короткие поцелуи, прежде убедившись, что никаких посторонних зрителей поблизости нет. И тогда же они договорятся о новой встрече, ведь теперь своими желаниями можно делиться со всей честностью, зная, что они, непременно, разделят их на двоих.