Напалм

      Сонхун уже заканчивал с работой — как обычно, педантично и со всей врождённой осторожностью сортируя планы, задачи и домашние задания по папкам, проверяя документы учеников, чтобы точно быть уверенным, что все родители подписали бумаги о выборе профиля — когда в окошко учительской постучали. Сонхун обернулся, и его глаза сперва сразил яркий луч света от фонарика, разрезавший полутьму, в которой он находился такое долгое время, а потом и пятно чужого лица. Охранник, многоуважаемый в школе господин Сон, отдавший этому заведению, без шутки, всю свою жизнь, не был человеком, сильно требующим от людей. Сонхун узнал это, когда стал чаще засиживаться на работе, и засиживаться так долго, что на город уже спускались тёмные сумерки, и охранник делал свой первый обход.       Сонхун хорошо знал, чем был этот стук в стекло — дружеским напоминанием (пока что именно только дружеским, ведь после бы издержки выбранной профессии заставили бы господина Сона выпроводить Сонхуна, чего бы ему это не стоило) о том, что Сонхуну следовало бы давным-давно идти домой, а не просиживать такой прекрасный вечер (старик называл все вечера прекрасными) в стенах школы, и без всего забирающей у молодого учителя математики всю гордость и время. Сонхун в таких ситуациях только осторожно улыбался немолодому мужчине, заверял, что точно скоро закончит и уйдёт, но позже они снова встречались, и старик подхватывал его под руки, приговаривал что-то нравоучительное в путь и просил бедного Сонхуна всё же вернуться домой — не бездомный же он, да и работа никуда не убежит!       Когда Сонхун неторопливо повернулся к охраннику лицом в этот раз, на его губах играла лёгкая, уже подготовленная извиняющаяся улыбка. Господин Сон заглядывал в учительскую через небольшое окошко, в которое и стучал ручкой фонарика, режущего темноту, а Сонхун, не издавая ни слова, уже и привык общаться со стариком жестами. Он кивнул, что означало уважительное приветствие, ладонью указал на уже выключающийся компьютер, что значило: «Как раз ухожу, господин», и виновато пожал плечами, так и говоря: «Мне жаль, что это произошло снова». Хоть Сонхун и не был точно уверен, было ли ему в самом деле жаль, или он постоянно делал всё это намерено, старика это вполне устраивало. Постучав фонариком ещё раз по небольшому стёклышку, господин Сон покачал головой и ладонью указал дальше по коридору.       Скользнул свет, мигнула лампа в учительской, и Сонхун вышел, натягивая куртку и навязывая на шее шарф.       — Это место не стоит ваших таких стараний, учитель Пак. — Старик шёл чуть впереди. Сонхун плёлся за ним, точно лишённый выбора.       — Мне не хочется, чтобы из-за моей лени подопечные испытывали дискомфорт. — Сонхун не знал, что должен был сказать. Нейтральный ответ нашёлся как-то спонтанно, и Сонхун был благодарен, что рабочая этика заговорила в нужный момент.       — Эти сорванцы не заметят ваших усилий, — старик цокал языком и раскачивал головой в несогласии.       — Мне бы хотелось, чтобы они видели во мне хорошего педагога и классного руководителя.       — Может и так, — согласился Сон. — Но школа не оценит ваших заслуг. Посмотрите на меня, — он грустно усмехнулся, — я отдал этому месту больше шестидесяти лет, но не получил и маленькой благодарности. — Математика не сходилась, старик хоть и был человеком древним, но не настолько! Сонхун знал ответ этой проблеме:       — Вы учились здесь, не так ли?       Он задал вопрос с лёгкой улыбкой, пытаясь вывести старика на ностальгию и сентиментальность, присущую большинству людей его возраста, и у него получилось. Господин Сон чуть вздрогнул, в трясущихся руках фонарь едва не скатился вниз по лестнице, по которой они оба спускались с одной только целью выпроводить Сонхуна, а после в глазах немолодого мужчины разлился тёплый свет. Он чуть поджал губы, подсознательно возвращаясь в те дни, когда был молод, когда его тело дышало уверенностью и силой, когда был свеж разум и занимался тот совсем дивными вещами. В виду возраста старик забывал, что рассказывал эту историю Сонхуну каждый раз, когда тот упоминал об этом факте личной жизни охранника, а Сонхун в виду воспитания и всё той же выдержки педагога слушал его с тёплой улыбкой на губах.       — Тогда здесь всё было по-другому. Другие коридоры, классы, совсем другой подход к учёбе, если вы понимаете, о чём я. — Старик снова заходился воспоминаниями и из-за того, как чувства захлёсвалали его уже несколько почерствевшее сердце, он тянул слоги и немного шипел на согласных. — Мы тогда учились только в мальчишеских классах и непомерным удовольствием было бегать через весь корпус, чтобы поговорить с девчонками. Дети нынешнего поколения лишены всех этих забот и утех. Для них всё теперь подносится на блюдечке. Нас же учили выгрызать себе путь самостоятельно. — Он вздохнул. Сонхун так и не понял, от того, что тяжёлыми были воспоминания, или от факта, что немолодому мужчине всё же удалось одолеть ступени. — Теперь всё поменяли, перекрутили и переворотили.       — Вас это огорчает?       — Возможно. — Сон пожал плечами. С полминуты он подумал, а потом продолжил: — Дети в любом случае разберутся, но меня расстраивает, что эти изменения заставляют вас, учитель Пак, так зверски перерабатывать.       Сонхун хотел сказать что-то в собственное оправдание или хотя бы защиту, но не смог. Он уже без препятствий мог видеть открытые двери, ведущие в школьный двор, да и старик продолжил:       — У вас же есть семья, дети, другие интересы, как никак! — Сонхун чуть оторопел, не зная, что должен был сказать. Было и без объяснений ясно, что Сон судил своими мерками; возможно, в возрасте Сонхуна Сон уже этим всем обладал.       — Это не так, — чуть растянул Сонхун.       Старик обернулся на него. Они всё ещё шли, не останавливаясь, и проскользнули в открытые двери. Школьный двор был пуст и тих, где-то неподалёку только шуршали и шипели по дороге покрышки, выл клаксон и мигал уличный фонарь. Сонхун виновато улыбнулся в ответ на подобную реакцию мужчины, а тот быстро стушевался, цокнул языком в дань привычки и быстро сконфуженно заговорил:       — В любом случае, вам, должно быть, есть к кому возвращаться.       Сон сказал это без задней мысли, лишь бы только выкрутиться из неловкого положения, в котором оказался ценой собственного невежества, а в груди Сонхуна кольнуло. Мыслями он вернулся к своей квартире, тёмным холодным стенам, вспомнил того, кого любил всем сердцем и разрывался на части от этих чувств, а потом задал себе вопрос. Правда ли было ему к кому возвращаться?       Чёрт, он бы хотел, чтобы это по правде было именно так.       Сонхун не нашёлся, что сказать в ответ. Впрочем, ситуация и не вынуждала его. Старик подвёл его к самым воротам, звякнула цепь, замок, а после заскрежетал и метал — тогда для Сонхуна отворили проход. Они расходились с господином Соном на этом месте множество раз — когда раньше, когда позже, но чаще всего никогда не вовремя, — и Сонхун не испытывал никаких ни положительных, ни отрицательных чувств к этому. В этот раз отчего-то всё было несколько по-другому. Когда старик Сон в привычной манере кивнул Сонхуну, тем самым прощаясь и желая удачи, Сонхун испытал неизвестную ему ранее безысходность. В учительской он мог скрыться от того, что его тревожило; там он мог ещё раз перебрать все бумаги, которыми владел, решить уйму уравнений, чтобы быть готовым к следующему занятию с математическим профилем, а здесь — под открытым небом, где не было видно даже звёзд, — он чувствовал себя так, будто душу взяли и оголили в один миг.       Сонхуну подумалось, что подобное впечатление на него справлял диалог со стариком Соном, уже гулко закрывшем ворота и медленно ушедшим по своим делам (все знали, что после обхода старик засыпал перед камерами). Он так отчаянно не хотел принимать своего положения, что всё в нём тут же отзывалось протестом. Вот только правда была той, которой была, и Сонхуну мало-то, что оставалось в самом деле. Он мог только принять её или жить в собственных иллюзиях.       Он не мог точно объяснить, что случилось, что им вдруг овладело такое настроение. Ещё утром он чувствовал себя жизнерадостным и приподнятым, точно вот-вот мог взлететь на седьмое небо, а к вечеру всё быстро затянулось угрюмой тенью печали. Произошёл этот сдвиг тогда, как Сонхун был у доски. Он показывал ученикам быстрый способ решения уравнения с переменной, шкрябал мелом по доске, вдыхая карбонатно-кольцевую пыль, зная, что от этого годам к сорока с постоянной периодичностью у него будет проседать голос. Формула уже тогда разрослась на две трети пространства, отведённого для потока мысли Сонхуна, а потом в его кармане завибрировал сотовый. Сонхун знал чем это было: в рабочее время включенным оставался только один-единственный чат, — и от осознания этого, всё в нём дрогнуло и сжалось от предвкушения.       Сонхун остановился, так и не решив уравнение до конца, а после осмотрел класс. Взгляд тут же уцепился за ряды отличников, сидевших прямо перед доской, и Сонхун схватил заинтересованный и в то же время самодовольный взгляд Кан Суна — молодой отличницы, знающей, чего ей хотелось в жизни. Они обменялись взглядами, он понял, что девушка уже закончила с поиском решения, и Сонхун с театральной напыщенностью, но доброй улыбкой, пригласил её к доске закончить то, что начал он.       Пока девушка скоро царапала мелом на доске буквы и цифры, Сонхун отошёл к кафедре, за которой ему было положено стоять, скользнул ладонью в карман брюк, выудил телефон и, как школьник, спрятал его в тетради. Не хотелось дразниться перед учениками — Сонхун боялся бунта, — а потому лишняя осторожность не была его недостатком. Сонхун тогда скоро разблокировал устройство и с дрожащим сердцем заглянул в полученное уведомление.       Джеюн писал ему в своей привычной манере — тогда, когда сам хотел этого, коротко, не тратя время на лишние, как казалось ему, объяснения, — а Сонхун только чувствовал, как сжималось его сердце от одной только новости о том, что Джеюн думал о нём.       Сонхун заглянул в сообщения, прочитал строчки, теперь смотревшие на него в несколько усмехающейся манере, и вот тогда и произошёл сдвиг в его настроении. Сонхун поджал губы от досады, скользнувшей вдоль позвонков, больно прикусил губу, но тут же проглотил всё то, что чувствовал — ученикам не было позволено заподозрить.       «Сегодня не получится. Давай в другой раз?»       Сообщение неприятно резало душу. Причиной утреннего душевного подъёма Сонхуна было осознание, что этим вечером пятницы его должно было ждать умопомрачительное свидание. Сонхун не сомневался в исходе: все встречи с Джеюном всегда заканчивались чем-то умопомрачительным и животрепещущим. Джеюн имел ту способность, которую не имело большинство людей: он вызывал в Сонхуне чувства. Сонхун загорался ими, вспыхивал теми мыслями и ощущениями, в которых никогда не смыслил, и только когда Джеюн был рядом.       Он понял это ещё с момента их первой встречи, когда после молчаливых взглядов и частых поглядываний друг на друга со стороны, Джеюн всё же набрался смелости подойти, заговорить и, в конце концов, утащить Сонхуна из пучины разочарований.       В ночь, когда они впервые встретились, оказавшись рядом с Джеюном, Сонхун почувствовал, как всё в его душе запылало — вот она, искра, способная породить в нём неведомые ранее чувства. Вот они чувства! Вот они: любовь и обожание!       Отдавшись этим чувствам тогда (Сонхун ещё помнил, насколько ярким всё это было год назад), он беспамятства влюбился, ответил на протянутую руку и позволил Джеюну сотворить с собой то, что ранее никто с ним не делал. И дело было даже не в том, что в ту ночь Сонхун впервые переспал с мужчиной, совсем не жалея о подобном выборе, ведь ещё с подросткового возраста знал, что не вписывался в общепринятые рамки, когда дело касалось ориентации, а в том, что без колебаний запрыгнул к Джеюну на мотоцикл, сильнее схватился за горячее тело и позволил тогда ещё незнакомцу протащить себя через весь ночной город, нарушая все известные правила на скорости ста пятидесяти километров в час.       Это было в первый раз, когда в душе Сонхуна всё вспыхнуло и загорелось.       Он ждал этого свидания будто целую вечность, и ещё с раннего утра при подъёме на работу размышлял, чем же они займутся в этот раз. Ему до последнего хотелось провести этот вечер с Джеюном, но Сонхун никогда так и не смог заявить свои права на него. Они встречались, но всё это было слишком сложно, чтобы объяснить. Сонхун тянулся к нему, точно мотылёк тянется к свету, ещё не зная, что обожжёт крылья и больше не сможет улететь, а Джеюн появлялся только тогда, когда ему самому этого желалось. Находились причины, почему он пропускал совместные ужины, почему не приходил, когда сам назначал встречу, почему оставлял Сонхуна в одиночестве, когда он так просил задержаться. Но после этого всего всегда были извинения, раскаяние в чужих глазах, касания, поцелуи, новая вспышка в душе Сонхуна, и… он забывался. Прощал Джеюну всё на свете, лишь бы только тот зажёг его душу ещё раз.       И Джеюн, кажется, об этом знал так же хорошо, как и Сонхун. Но он решил отменить встречу. Снова долгожданное свидание было сорвано, и Сонхун хоть и попытался узнать причину, так и не осмелился довести это до конца. Он написал тогда Джеюну только короткое «ничего страшного. значит, в другой раз», но душа его изнывала. Сонхун хотел окунуться в безумство, которое одолевало его рядом с Джеюном, ещё раз этим вечером, но оказался обречён на тоску и уныние.       Вот поэтому Сонхун и постарался засидеться в учительской — думал, это ему поможет, но не помогло. Он замер там, где его в одиночестве оставил охранник Сон, и, выдыхая, поднял голову к небу. Тёмное, непроглядное и даже неосвещённое звёздами — казалось, оно было так же одиноко, как и Сонхун.       Прежде чем пойти вдоль унылой улицы, где в такой час изредка скользил автомобиль, а, может, два, если повезёт, Сонхун взглянул на время. Он вытащил сотовый из кармана, отчего-то думая, что мог бы испытать судьбу в этот раз, но столкнулся с новым разочарованием. Идя по направлению к дому изученным маршрутом, Сонхун уныло обнаружил только то, о чём в глубине души догадывался. Отправленное Джеюну сообщение осталось так и не прочитанным, и Сонхун не получил ответ на вопрос, так тревожащий его душу.

«Тебя ждать сегодня? Мне бы хотелось увидеться.»

      И математика здесь снова не складывалась. Ещё час назад Сонхун видел, что его возлюбленный был в сети — тогда-то Сонхун думал, что ему ответят, — но сейчас он осознал, что снова ошибся. Джеюн был вне зоны доступа, и Сонхун сразу же сделал то, что делал уже машинально — проверил Чонсона. Давний друг Джеюна всегда помогал Сонхуну косвенно или напрямую найти зацепки. Он заметил, как рядом с нужным чатом мигал зелёный, будто разрешающий, огонёк, окончательно развеявший все сомнения Сонхуна. Возможно, они и не знали, что ему хватит смелости наблюдать, но Сонхун, кажется, был в лёгком отчаянии. Он видел, что Чонсон поделился новой локацией — паб в другой части города, — и точно был там. А где был Чонсон, там был и Джеюн. Вот здесь уравнение всегда сходилось.       Не осталось сомнений, что в неофициально провозглашенной гонке «друг-возлюбленный», Сонхун снова оказался на втором месте, в то время как Джеюн отдал приоритет университетскому товарищу. Конечно, их связывало больше, чем связывало Сонхуна и Джеюна, но Сонхуну верилось, что они могли бы и не вести подобную гонку. Ему не без оснований чудилось, что приходилось делить Джеюна, и эти отношения на троих его совсем не устраивали! В глубине души Сонхун хотел, чтобы искрящийся уверенностью и тем неописуемым обаянием Джейк был только для него. Тогда бы он мог чувствовать тот огонь, его охватывающий каждый раз, стоило только оказаться рядом и не прикладывать для этого вселенских усилий, и может…       Вдруг он осознал, насколько ревнив в самом деле мог быть.       Джеюн отменил свидание, промчавшись на всех парах к лучшему другу. Сонхун снова оказался позади — вторым выбором… чёртово клеймо. Здесь и сейчас Сонхун боролся со своими чувствами, показавшиеся ему слишком задетыми, а возлюбленный без тени сомнений прожигал жизнь в чужой компании. Джеюн снова не ответил на протянутую руку Сонхуна и не пришёл на зов.       Подходя к дому и всё осмысливая, Сонхун не знал точно, что чувствовал от этого всего. Он не был зол, более сказать был просто подавлен и разочарован сам в себе. Он всё думал, что не его достаточно для Джеюна. В конце концов, Сонхун считал себя достаточно заурядным до того, как не открыл в себе эту сторону, которую в нём порождал Джеюн своей искрой. В те счастливые моменты он хорошо осознавал для себя, что вся его жизнь в самом деле была зажигательной смесью, ему просто не хватало искры, а Джеюн мог дать её, породить в нём всё это и не оставить Сонхуну разочарований. Сонхун так и не знал ответы на многие свои вопросы.       Он шёл неторопливо — а куда ему было спешить? — разрезая темноту светом от своего сотового и пряча нос в шарфе, не чувствуя ни запаха, ни воспоминаний. Сонхун вышел на знакомую улочку, здесь он провёл долгие семь лет жизни, притупив амбиции съехать в более безопасный и обустроенный район. Он вдруг осознал, что привязался к снимаемому жилью, обустроив его по своему вкусу, и зная, что стены впитали множество воспоминаний. Чего стоил только первый раз, когда Сонхун завёл Джеюна к себе. Тогда у них был умопомрачительный секс на кухне под древний альбом Бритни Спирс, который Сонхун всегда включал, когда готовил. Может, Бритни и была права, когда пела «Малыш, мне нужна доза, дай мне её» и «Ты опасен, я люблю это». Может, всё это и вправду было про них.       Сонхун скользнул в полумрак перекрёстка, а после вышел к подъездной дорожке, уходящей вверх под крутым наклоном. Он приложил последние усилия, чтобы подняться, и думал, что в теле больше не останется сил, когда вскарабкался к подъезду, чуть освещённому уличными фонарями, но после его тело прошибло дрожью. Былая усталость резко испарилась, будто никогда и не существовала, и Сонхун живо выровнялся, всё ещё не сильно веря тому, что видел. Играли ли воображение и отчаяние с ним злую шутку?       Он смотрел перед собой, и всё казалось достаточно реальным: ветер, перебирающий его волосы, дрожь предвкушения, скользящая по позвонкам, бегающий взгляд и тёплый свет от фонаря — всё было реальным. Реальной была и знакомая гоночная Хонда, оставленная точно у входа в дом. Сонхун знал этот чёрный мотоцикл, помнил и ярко-жёлтые вставки на дисках, на которых когда-то сам настоял и Джеюн послушал, добавив и их при последнем тюнинге. Сонхун знал, у него на было сомнений, и он точно не мог перепутать — это должен был быть Джеюн.       Его Джеюн рядом с его домом.       Сонхун осмотрелся, всё в его груди сжалось. Ему не потребовалось долго искать — Джеюн стоял чуть поодаль от мотоцикла и докуривал сигарету. А потом оттлел конец, и Сонхуна вновь прошибло той вспышкой, которой он не знал названия. Их взгляды встретились — они стояли не так далеко друг от друга, чтобы не заметить, когда посмотрели один на другого, — колени Сонхуна дрогнули, и он тут же забыл о своей раздосадованности. Джеюн затушил сигарету о здание, оставив пепельный круг на стене, а после поманил Сонхуна на себя.       Будто лишённый воли, вновь наполненный эмоциями, Сонхун тут же сорвался к нему. Он шёл быстрее обычного, меряя расстояние парковки, и всё в его душе переполнялось. Джеюн не пошёл к нему на встречу, только покорно ждал — там, у своего мотоцикла.       Сонхун оказался рядом быстрее, чем рассчитывал — настолько велико было желание увидеть Джеюна, и Сонхун не стал этому противиться. Он чуть угомонил свои чувства, когда оказался лицом к лицу с возлюбленным, и снова ощутил, как подкосились колени. Здесь и сейчас важным показалось не то, что Джеюн без объяснений отменил их свидание, а то, что всё же пришёл. Он был здесь для него, разве Сонхун мог просить о большем?       Всё пытаясь перевести дыхание, Сонхун сильнее сжал в руках сотовый. Он заглянул Джеюну в глаза и заметил в тех всё знакомое искрящееся пламя. Он оценил Джеюна и помимо того, что снова убедился в том, насколько красив и очарователен был его возлюбленный, осознал, что вопреки своему нахождению в пабе с Чонсоном — не было сомнений, что они были вместе, — Джеюн не пил. Для Сонхуна это могло значить только одно: Джеюн пришёл к нему по собственному желанию и воле. Впрочем, подобный уклад для них был нормой.       — Ты приехал, — только и сказал Сонхун, наконец найдя в себе силы заговорить. В мгновение он снова испытал досаду, ранее его изводившую весь день.       — Ты меня уже не ждал? — Джеюн подошёл чуть ближе, Сонхун заметил, как тот выгнул бровь.       — Хорошо отдохнул с Чонсоном? — Он отвечал вопросом на вопрос, хоть и ненавидел это в других. Сонхун толком-то и не знал, что заставило его это спросить. Он точно чувствовал ревность. Джеюн снова выбрал лучшего друга, а не его.       Стоило Сонхуну сказать это, Джеюн тут же поменялся в лице. Сонхун мог заметить эту перемену: взгляд несколько потускнел, Джеюн провёл языком по нижней губе, прежде чем прикусить чувствительную кожу. Тогда Сонхун подумал, что хотел бы его поцеловать, но остановил эту мысль, вспомнив, что в самом деле он был несколько зол.       Джеюн шумно вздохнул, причмокнул, раскрыв губы и покачал головой. Его волосы рассыпались по лбу, и Джеюн убрал их рукой — Сонхуна это вновь заворожило, он ощутил, как всё в нём сжалось в ответ. Он снова сделал шаг, а Сонхун так и не подумал сдвинуться — он ведь так долго шёл ему навстречу! Их разделяли жалкие сантиметры и мотоцикл, застывший между ними. В общей сложности — не больше метра, но даже это расстояние навевало на Сонхуна тоску, ведь точно значило, что Джеюн мог уйти в любой момент. Он хотел Джеюна для себя, прижимать его ближе к себе и держать вплотную, чтобы тот и не думал сбежать. Сонхун знал, что не обладал подобной силой.       Но Джеюн всё же сделал то, о чём Сонхун так отчаянно мысленно просил. С шумным вздохом он обошёл мотоцикл, тонкими пальцами ведя по полированному корпусу, отражающему свет. Сонхун на секунду задержал дыхание, а когда вдохнул, в нос забился приятный запах чужого тела — индикатор того, что Джеюн наконец был достаточно рядом. Он заглянул Сонхуну в глаза, а Сонхун пожелал испытать его ещё немного, и тогда Джеюн медленно опустился на мотоцикл. Он сел, теперь оказавшись чуть ниже Сонхуна, и его лицо было точно там, где терялся взгляд затерянного в чувствах идиота. Джеюн чуть выпрямил ноги и развёл их в сторону, создавая открытое пространство перед собой, а после во тьме скользнула ладонь, и к Сонхуну протянули руку.       С дрожащим сердцем, стучащем где-то в горле, Сонхун взглянул на бледную протянутую ладонь. Джеюн снова поманил его на себя, но всё это читалось только в его взгляде исподлобья, в котором Сонхуну, к собственному удивлению, вдруг удалось прочитать раскаяние и нежность.       — Извини, — Джеюн тянул слоги. Сонхуну на секунду показалось, что голос возлюбленного дрожал. — У меня совсем не получилось отказаться, а когда согласился, то слишком поздно вспомнил о нашей договорённости. Ты же знаешь Чонсона. Он не принимает отказ ни в какой форме.       Джеюн раскаивался, его голос приобретал неопределённо нежные нотки, чуть дрожал, и взгляд его бегал по лицу Сонхуна. Но вот Сонхун не шевельнулся. Он не сдвинулся с места, хотя сознание так и кричало о том, что он хотел сделать это: вложить свою руку в руку Джеюна и почувствовать, как через тело пробежит ток, непременно ведущий к возгоранию. Тогда бы ничего из прошлого и будущего не имело значения, и они бы жили только умопомрачительным настоящим.       — Ну же, иди сюда.       Джеюн, вероятно, тоже заметил это — внутреннюю борьбу Сонхуна. Может быть, Сонхун и сам не заметил, как определённые эмоции легли ему на лицо. Тогда Джеюн чуть приподнялся с места, протянутая рука настигла ладони Сонхуна, и произошло необратимое. Тот самый ток скользнул между ними, Сонхун потерял волю, и Джеюн, медленно садясь на былое место, притянул Сонхуна ближе. Сонхун чуть отшатнулся, его повело, и когда Джеюн потянул на себя, он пошёл. Расстояние между ними сократилось, Сонхун перевёл взгляд на ладонь, сжимающую собственную, а после на Джеюна, сидевшего чуть ниже и задирающего голову, чтобы взглядом найти глаза Сонхуна.       — Вот и попался. — С улыбкой, вскружившей Сонхуну голову, сказал Джеюн и снова потянул на себя.       Он поддался этому, поддался и желанию Джеюна, снова позволив собой завладеть. Сонхун оказался в объятиях, точно и не заметив, когда утратил волю. Секунду назад он всё ещё был зол, потому что ревновал его к Чонсону, но сейчас все эти чувства испарились и заменились дрожащим предвкушением. Он чувствовал, как сердце стучало где-то в горле — Джеюн делал это с ним снова: зажигал его горючую смесь.       Сонхун расположился у Джеюна между ног, когда тот, всё не вставая со своего мотоцикла, выудил руку и пустил обе ладони вокруг его талии. Джеюн прижал его ближе к себе и со спокойствием провинившегося уложил голову на грудь. Сонхун тогда побоялся дышать — вдруг Джеюн сможет понять, насколько туго всё в его естестве сжалось от подобного проявления внимания? Но Джеюн не оставил ему выбора, когда заговорил, роняя слова куда-то в рубашку, когда через ткань сочилось тепло чужого дыхания.       — Прости меня, — выдохнул он. — Я точно был идиотом.       Сонхун не нашёлся, что сказать. Он только шумно вздохнул, чувствуя, как со вселенской скоростью в нём сменялись чувства и эмоции. Он махнул руками, чуть приподняв их, а когда опустил, кончиками пальцев нащупал шелковисто мягкие волосы у Джеюна на затылке. Он пропустил пряди между пальцев, скользнул ладонью по шее и остановился, когда достиг лопаток — дальше ему не дотянуться. Между ними зародилась тишина, чуть хлестнувшая Сонхуна по всем его обострённым чувствам. И тогда, прикусывая язык всему тому, что он чувствовал раньше, что говорило в нём с того самого момента после полученного сообщения и молчания Джеюна, он положил обе ладони ему на плечи и чуть отстранился. Джеюн не выпустил Сонхуна полностью, руки его продолжили обхватывать талию, но теперь только по обе стороны. Они снова посмотрели друг другу в глаза, и Сонхун на выдохе сказал:       — Всё хорошо. — Он точно врал своим прошлым убеждениям. Пятью минутами ранее он был уверен, что всё не в порядке, но стоило Джеюну появиться, как все эти чувства испарились. Сонхун осознал, что здесь и сейчас Джеюн принадлежал ему. — Я понимаю.       Джеюн снова посмотрел на него и ничего не сказал. Сонхун уже мысленно огорчился, что, вероятно, это было всё, на что он мог рассчитывать. Он вдруг испытал глубочайшее раскаяние перед самим собой: он всегда ожидал от Джеюна чего-то большего, но получая простой минимум уже сходил с ума. Сонхун называл это тем, что был потерян в любви, точно не зная, правильно ли судил. Стоило ему в самом деле начать искать подтверждения собственным суждениям, как во взгляде Джеюна снова что-то поменялось, заиграла искра, Сонхун почувствовал, как это отозвалось в нём.       — Позволь мне загладить свою вину, — Джеюн сказал это томно, растягивая слоги, и Сонхуна чуть повело. Руки на его талии сжались сильнее — Сонхун уже был в ловушке.       Он ничего так и не смог сказать, но Джеюну это не потребовалось. Вероятно, он прочитал это в его взгляде, неровном дыхании и лёгкой дрожи, протянувшейся сквозь всё тело. И пока такая неоднозначная реакция для Сонхуна была предвкушением наконец получить своё, для Джеюна это стало разрешением.       Он отпустил Сонхуна, одной рукой всё же придерживая его за талию. Джеюн протянулся через весь мотоцикл, пальцы схватили чёрный шлем, блестевший в приглушенном свете ночи. Он протянул его Сонхуну, и Сонхун сперва смутился, скользнул взглядом по шлему, а после и по лицу Джеюна, уже замечая, как в чужих глазах играл огонь азарта. Это было именно то, чего Сонхун хотел.       Джеюн чуть дёрнул рукой, в подобном жесте прося Сонхуна принять шлем, и Сонхун без тени сомнений согласился. Стоило только ему взять из рук Джеюна атрибут, в чужих глазах мелькнуло удовлетворение. Всё шло точно так, как Джеюн себе представлял и планировал, и у него не было сомнений, что Сонхун не пойдёт с ним. В этом он не ошибался. Сонхун перенял шлем, уже чувствуя, как от предвкушения всё в нём сжималось и будто бы саднило. Он нервно сглотнул, сознание подкинуло картинки воспоминаний их первой встречи, и Сонхун более не сомневался. В мгновение он забыл об обиде, важнее всего стало то, что Джеюн был здесь и хотел увезти его с собой в безумство, которому Сонхун так отчаянно хотел поддаться.       Он без раздумий натянул на голову шлем, и Джеюн потянулся ладонью к нему, чтобы приподнять затемняющееся стекло и снова увидеть глаза Сонхуна — в тех уже ярко играло предвкушение. Джеюн усмехнулся собственным мыслям, и сделал это так легко и чертовски обаятельно, что Сонхун, засмотревшись, мысленно пообещал отвесить себе оплеуху — вся обида тут же ушла, и он задал себе вопрос: как он вообще мог злиться на человека, который был так прекрасен? Сонхун вдруг осознал, каким бесхребетным идиотом был.       Всё же убирая руку с талии Сонхуна, Джеюн проделал то же самое, что сделал секунду назад. Он потянулся, поднял шлем с мотоцикла и водрузил его на голову. Только после приподнялось затемняющееся стекло, и их взгляды встретились. Джеюн придвинулся ближе — Сонхун хотел, но не мог в подобном положении рассчитывать на поцелуй, — и тонкие пальцы скользнули по шее. Джеюн застегнул шлем, улыбнулся (Сонхун смог понять это по тому, как изменился взгляд) и в остаточном касании провёл вдоль груди. Сонхун был уже на крючке, и всё в его душе горело в ответ на проявленное внимание.       Только после Джеюн чуть отодвинулся, встал с мотоцикла и жестом пригласил Сонхуна сесть. И он последовал приглашению, тут же забираясь на мотоцикл и, когда устроился удобнее, стал выжидать, когда сядет Джеюн. А он задержался, но только на секунду. Осмотрел Сонхуна, чуть склонив голову, натянул кожаные перчатки и сжал и разжал пальцы, будто проверяя, было ли ему удобно. Джеюн перекинул ногу через мотоцикл, снял его с подставки и завёл мотор.       Сонхуну не потребовалось приглашение, когда он придвинулся ближе и прильнул к телу Джеюна, так его манящего. Он уложил голову ему на плечо, всё жалея, что шлем не давал ему уткнуться носом в шею и вдохнуть запах тёплого чужого тела. Сонхун крепко обвил руками талию Джеюна, на что тот только тихо усмехнулся, но не стал противиться.       Мотор рыкнул, зажужжал и прорычал, точно заявляя о своём величии. Тогда же, прежде чем они тронулись, Сонхун спросил:       — Куда мы поедем?       Джеюн неторопливо повернулся к нему, Сонхун заметил, что тот сильнее уцепился за руль и подумал о том, насколько в самом деле это движение казалось ему соблазнительным. Джеюн промолчал, и молчал с минуту, и только позже сказал:       — А разве имеет значение? Держись крепче.       Он не позволил Сонхуну опомниться — просто не дал ни малейшего шанса. Мотоцикл резко тронулся, Джеюн рванул вниз по подъездной дорожке, набирая скорость, прежде чем Сонхун успел сказать хоть что-то. Он ощутил, как стук сердца вдруг отдался в ушах. Ветер бил ему в лицо, страх подкатывал к горлу комом, и он только ближе жался к Джеюну. Сонхун снова оказался захлестнут этими чувствами: простой страсти, страха и адреналина, бьющего давление в ушах.       Он ждал этого весь день, и вот, несмотря ни на что, Джеюн всё же явился к нему и дал это. Разве он мог просить о большем?       Джеюн выехал на просторную улицу, опустевшую в поздний час. Он ехали по магистрали, и фонари, бросавшие свет, мелькали только постоянной прорезью по сторонам. Мотоцикл рвал воздух, разгоняясь всё сильнее, и Сонхун не замечал, были ли вокруг светофоры. Он только упивался теми чувствами, которые получал, и это было свыше всех его ожиданий.       — Можешь покричать, если хочешь, — вдруг шумно сказал Джеюн.       И к собственному удивлению Сонхун не отказался. Захлестнутый эмоциями, тем самым огнём безумства, который породить в его спокойной душе удавалось только Джеюну, Сонхун чуть отпрянул, раскинул руки в стороны, когда почувствовал, что Джеюн сбавил скорость, и прокричал резвое «Woohoo». На секунду ему удалось почувствовать себя главным героем собственной жизни.       Пока Сонхун срывался на счастливый крик, Джеюн только осторожно смеялся в собственное удовольствие. Тогда же Сонхуну показалось, что они оба были поистине счастливы.       Всё ещё смеясь собственной резвости и безрассудству, Сонхун снова прильнул ближе к Джеюну. Он заметил, как мотоцикл, преодолев магистраль, вновь выехал на одну из безлюдных улочек. Джеюн сбавил скорость, прежде чем совсем остановиться, и тогда, как ветер больше не резал глаза, не бился в лицо необузданным потоком, Сонхун всё же поднял голову и взглянул на ярко-алый свет светофора точно над ними. Джеюн всё же помнил, что иметь возможность водить мотоцикл значило соблюдать правила.       — Куда мы едем? — с не скрытым в голосе восторгом и возбуждением спросил Сонхун, отсчитывая секунды, прежде чем они снова сорвутся вперёд по пустынной дороге.       — У меня есть одно место на примете, — не многозначительно сказал Джеюн. Сонхуну казалось: тот должен был ухмыляться собственной проказе.       Сонхун хотел спросить у Джеюна ещё, в конце концов, его сильно забавляла эта игра: он расспрашивал, а Джеюн молчал до самого последнего момента, — но так и не смог. Его отвлекло. Идиллию разорвало на кусочки, когда рядом, по правую сторону, зарычал другой мотор, и Сонхун, будто прислушавшись к чувствам Джеюна, тотчас повернул голову на звук. Харли Дэвидсон остановился рядом, поравнялся с Хондой Джеюна, и Сонхун заметил, как взгляд возлюбленного тут же встретился со взглядом другого мотоциклиста.       Дорога была безлюдной и тянулась далеко вперёд, счётчик на светофоре делил последние десять секунд. А после произошло то, о чём Сонхун догадался. Владелец Дэвидсона рванул мотор, тот прорычал, но мотоцикл не сорвался с места — только издал звук. Он сделал это дважды или трижды, и то, как резко Джеюн схватился за руль и сделал то же самое со своей Хондой дало Сонхуну понять, чем всё это было на самом деле.       — Может, не стоит? — Он инстинктивно сильнее схватился за Джеюна.       — Он кидает мне вызов. Ты же видишь! — будто сквозь зубы процедил Джеюн. На светофоре оставалось всего три секунды, Джеюн готовился резво убрать ногу и сорваться с места.       — И что? — несколько паникуя, сказал Сонхун. Идиллия тут же разрушилась и осколками падала у его ног. Это не вписывалось в его план и раздражало Сонхуна. — Просто дай ему уйти.       Но было уже поздно переубеждать. В этом был так названный кодекс уважающих себя мотогонщиков: если кто-то бросает тебе вызов, ты должен его принять, и тогда это поединок не на жизнь, а на смерть в защиту собственного мотоцикла и чести.       Таймер на светофоре сменился нулями, мигнул жёлтый, после него — тут же ярко зелёный.       — И не посмею, — сказал Джеюн.       Они резко сорвались с места — одновременно, как показалось Сонхуну, но не показалось Джеюну. Он сильнее рванул мотор, тот заскрежетал, зарычал и позволил мотоциклу набрать скорость. Сонхун в испуге прижался сильнее к Джеюну, он хватался за него, как за спасательную шлюпку, испытывая, как всё в нём сжималось от невообразимой смеси страха и адреналина.       Джеюн ехал быстрее, всё иногда поглядывая вправо на неотстающего соперника. Он корпусом поддавался вперёд, и Сонхун так чувствовал себя совсем уязвимым. Ком стоял в его горле, когда он наблюдал, как быстро менялись цифры на спидометре. Сто пятьдесят километров в час резко стали круглым числом двести, и Сонхун не на шутку перепугался.       — Джеюн, — жалобно протянул он, сильнее хватаясь за курстку возлюбленного. — Джеюн!       Сонхуном овладел страх, и это было больше, чем простой адреналин. Он вдруг подумал, что будет с ними, если они разобьются? О себе Сонхун не переживал, но мысль о том, что эта затея может искалечить Джеюна, выводила его на новые эмоции. Сонхун сильнее жался к нему, истерично смеялся, не зная, нравится ему это или нет, но всё же умолял:       — Мне страшно, Джеюн. — Голос срывался на крик. По-другому Джеюн бы не услышал Сонхуна. — Пожалуйста, остановись.       — Я почти победил, — рычал он. — Будь хорошим, потерпи ещё немного.       Мотоцикл рвануло сильнее, Сонхун чувствовал, что на такой скорости они могли в любой момент потерять управление, как бы сильно Джеюн не был уверен в своих способностях к мотогонкам. Он знал, что не сможет больше терпеть — сердце билось так быстро, как никогда раньше, — но всё же больно прикусил губу, отвернулся и сильнее прижался к Джеюну, за которого держался. Сонхун в страхе закрыл глаза, считая пять секунд, которые он дал Джеюну как фору, прежде чем он снова попросит его сбавить ход.       А потом он наконец-то увидел своё спасение. Ветер с новой силой ударил в лицо, когда он открыл глаза, и Сонхун заметил, что Харли Дэвидсон значительно отстал. Вот она — победа, побери бы её черти! Зачинщик и проигравший понял собственное положение и уже секундой погодя Сонхун его не видел — тот сбросил скорость и свернул. Это заметил и Джеюн, и только после, когда вкусил сладость собственной победы, сбавил скорость.       — Это было… — шумно прокричал Сонхуну он.       — Безумно, — продолжил за него Сонхун, всё дрожащий от страха. — Мы могли умереть.       — Не пробуй меня обмануть. Я знаю, что тебе понравилось.       Сонхун не нашёлся, что сказать. Джеюн выговорил это с нерушимой уверенностью, а что Сонхун? Меньшей мерой ему казалось, что он умрёт прямо здесь, крепко вцепившись в чужую спину, но это сладкое послевкусие адреналина, радостный смех и вопль Джеюна вбивались ему в сознание и оставляли штамп.       Джеюн был прав и вместе с тем ошибался. Сонхуну понравилось, но не скорость и безрассудная гонка, чуть не стоящая и жизни, а то, каким был Джеюн после этого и как резво в душе горел огонь безумства, разгоняя кровь. Сонхун бы всё отдал, лишь бы это продолжалось вечно. Может, можно было пожертвовать собой ради этого? Может, это было бы не так безрассудно? Лишь бы Джеюн снова засмеялся и посмотрел на него…       Казалось, он был готов раствориться в этих чувствах, утонуть в них, совсем забывая, что там — в той жизни, где он обычный учитель математики — никто и не думает, что он может быть таким. Было что-то интимное в том, чтобы открывать только Джеюну подобную часть своей души. Было что-то интимное в том, что только Джеюн мог зародить в нём эти чувства.       Упиваясь этим и зная — веря — что Джеюну тоже нравилось, Сонхун не заметил, как вокруг изменился пейзаж. Они выехали за город в этой чудовищной мотогонке, но куда двигались далее — он совсем не знал. Кажется, они ехали всё это время на восток, но что там? Деревушка, Кунгхпо и родной Сувон уже давно стелились им за спинами. Что бы это ни было, Сонхун был готов поехать с Джеюном куда угодно. Лишь бы только с ним — всё остальное не важно.       Опьяненный своими чувствами, Сонхун очнулся от них только на секунду, когда мотоцикл сильно сбросил скорость и поднял в ночном воздухе пыль с дороги. Тогда же Сонхун наконец-то отпрянул от Джеюна, и мотоцикл замер на месте. Сонхун оторопел, не веря своим глазам. Теперь же, когда ветер не врезался в лицо, когда не нужно было кричать, чтобы быть услышанным, он вдруг понял, что всё, что было раньше, было тщательно спланированной цепочкой событий.       Выбивалась только неожиданной мотогонка, из которой Джеюн выбрался победителем — сомневаться по этому поводу было запрещено.       Он снял шлем, будто тот мешал ему узреть истинность всего происходящего, но ничего особо и не поменялось; разве только сделалось проще дышать. Мотоцикл остановился у запертых ворот парка аттракционов, давно дремлющего глубокой ночью.       — Почему мы здесь? — вдруг спросил Сонхун. Ему хотелось усомниться в тех ответах, которые кружились в его голове.       — Ты говорил, что хотел пойти сюда.       — Боюсь, мы опоздали. — Сонхун неловко усмехнулся и смущённо отвёл взгляд. Он не знал, что точно вызвало в нём такие чувства: что Джеюн всё же слушал и запоминал его желания, или что они оказались здесь в столь неурочный час.       — Это не проблема. — Джеюн мотнул головой.       — Мне кажется, охрана с нами не согласится.       Джеюн будто бы пропустил замечание Сонхуна мимо ушей, а сам Сонхун сильно напрягся, когда увидел бледный луч фонаря, разрезавший пространство где-то неподалёку. Он тут же вспомнил старика Сона и осознал, что, вероятно, в этом месте к ним не будут так благосклонны.       Джеюн, кажется, об этом совсем не думал.       Он соскользнул с мотоцикла, резво перекинув ногу и упруго подпрыгнув, когда встал на землю. Джеюн стянул шлем, мотнул головой, расправляя волосы и давая им падать в хаотичном порядке на лоб. Всего секунда, но Сонхун оказался обворожен. Джеюн же в это время, наслаждаясь влюблённым взглядом, повесил шлем на ручку мотоцикла, схватил второй из руки Сонхуна и взглянул на него игривым взглядом. Он улыбнулся, снова протянул руку и тогда, как Сонхун всё же вложил свою ладонь в его и соскользнул с мотоцикла, сказал:       — Со мной всегда всё не проблема, помнишь? — Он спросил его, но совсем не ждал ответа. Сонхун и не помнил, говорил ли Джеюн когда-либо такое ему. Не оставив Сонхуну выбора, он закончил: — Пойдём.       Джеюн утянул его с собой в пучину темноты так же скоро, как растаяли его последние слова. Он игриво срывался на скорый шаг, когда они, шурша подошвами, бежали вдоль усыпанной листьями ограды. Джеюн поворачивался к нему, проверяя, всё продолжал ли бежать за ним Сонхун, и когда находил его взглядом, улыбался. Всё в душе Сонхуна таяло, и он забывался: Джеюн был здесь и сейчас, держал его руку, а поэтому никакая охрана и ответственность его больше не беспокоила.       Они суматошно бежали какое-то время, Сохуну показалось, что несколько раз он был на грани того, чтобы споткнуться об собственные ноги и упасть, потащив с собой в пучину и Джеюна. Быть может, такой расклад Сонхуна более устроил, в крайнем случае он не требовал ничего противозаконного, но у Джеюна оставались свои планы. Он остановился у ограды, Сонхун замер следом за ним. Джеюн осмотрелся, приложил указательный палец к губам, замер и прислушался, а после, скрываясь в тени и во тьме растущих кустов, скользнул за ограду. С минуту Сонхун слышал только шорох куста, и больше ничего, а потом замерли и ветки. Он задержал дыхание, подумав, что же сейчас будет с Джеюном, если он наткнётся на охрану? Эта мысль вызвала в нём новую бурю страха, пробравшего по самые кости.       В минуту отчаяния Сонхун заозирался, поднял руку и прикусил подушечку большого пальца, думая, что стоит делать. А потом снова шевельнулся куст и бледная рука настигла Сонхуна. Он сдержался, прилагая к этому последние усилия, чтобы не вскрикнуть.       — Пойдёшь за мной?       Сонхун стушевался. Что же с ними станет, если они попадутся? Вопреки всему он тут же подумал: Джеюн же сможет сделать всё так, что они останутся незамеченными — всегда мог. Несмотря на собственные внутренние терзания, Сонхун всё же вложил руку в протянутую ладонь и боязливо вступил в темноту. Джеюн протянул его через куст, и Сонхун нашёл небольшую дыру в ограде, куда, согнувшись пополам, он всё же смог пролезть.       Потеряв его руку ещё на середине пути, Джеюн ждал у ограды с другой стороны, горделиво ступая с места на место по земле парка аттракционов. Когда Сонхун вылез, отряхнул одежду от листьев и помолился богам, чтобы его любимая рабочая рубашка не была порвана после этого, он посмотрел на Джеюна снизу вверх, вскарабкался и встал на ноги. Джеюн заозирался по сторонам, и Сонхун последовал его примеру. Они оба заметили, как вдалеке мигнул свет от фонарика — возможно, план Джеюна был идеален, и это Сонхун был тем, кто долго копошился, — но они оба поняли, что это значило для них.       Джеюн резко схватил его за запястье, глаза Сонхуна тогда округлились от неожиданности. Он снова почувствовал, как кровь вскипела в жилах, как сердце стучало в горле и пульс отдавался в висках и ушах. Они переглянулись, оба снова посмотрели на луч от фонарика, материализовавшийся всё более ясно прежнего, а потом снова уставились друг на друга.       — Бежим, — шёпотом, но смеясь, промолвил Джеюн.       Они сорвались с места. Джеюн потянул Сонхуна за собой, поднимая в воздухе пыль, и пока это было возможно, они скользнули двумя полусилуэтами во тьме ночи, тут же скрываясь за каким-то амбаром. Тогда они уже могли дышать полной грудью и смеяться с проказы, но Джеюн не остановился. Сонхун никогда не был здесь, а Джеюн будто ориентировался вслепую. Он вёл его маленькими искусственными улочками парка, и они скользили между одних и других аттракционов, так уныло спящих, отключенные от электричества. Парк в ночи напоминал жуткую и вместе с тем грустную картину: не горели разноцветные огни, не было ни смеха, ни музыки — Сонхун хотел именно этого, так мечтая попасть сюда, но был непереборчив и сейчас, несясь со всех ног от охраны. Он был рад только тому, что Джеюн был рядом, и он всё ещё мог держать его за руку.       Сонхун всё оглядывался по сторонам, пока Джеюн тянул его вперёд. Ему всё чудилось, что кто-то затрубит в свисток, он увидит луч от фонарика и за ними начнут погоню — тогда-то они и будут обречены, и им не будет оправдания. Страх толкал его бежать быстрее.       Он снова подумал, что споткнётся и упадёт, когда Джеюн чуть сбавил ход. Сонхун замер и осмотрелся — вокруг была только глухая тишина и ни единой души, если не брать их самих в расчёт. Он запыхался, и только сейчас понял, насколько тяжело было дышать. Сонхун выудил руку из хватки Джеюна и согнулся пополам в надежде вернуть себе правильное дыхание. Джеюн же довольно закинул голову к небу и чуть вскрикнул от радости, но вскрик этот был заведомо глухой и тихий — им нельзя было себя выдать.       — Это нечто, — выдыхая, оценил Джеюн.       — Нас же чуть не поймали! — всё сбиваясь в дыхании и переживая, проскулил Сонхун.       — Но не поймали же.       Сонхун выровнялся и тогда беспрепятственно встретился взглядом с Джеюном. Он был спокоен: как внутреннее, так и внешне, и Сонхун, чувствовавший страх вперемешку с адреналином, удивлялся этому. Он заглянул в его глаза, увидел пылающий азарт и не смог сдержать улыбки. Джеюн подошёл ближе, разделив расстояние одним шагом, а после положил обе руки Сонхуну на шею. Он приблизился, лицо его расплылось у Сонхуна перед глазами. Джеюн коснулся лбом его лба, и Сонхун уже думал, что тот его поцелует, однако он только отстранился и пальцами нащупал его руку.       Смущённый и сконфуженный, Сонхун только шумно отпустил вздох, который задержал, и медленно перевёл взгляд на отошедшего Джеюна. Тогда, как он сделал шаг в сторону, открывая пространство для Сонхуна, всё в его душе снова занялось страхом. Он живо кинул взгляд на Джеюна, заметил довольную улыбку, растёкшуюся у того на лице, и сопоставил очевидное. Прямо перед ним растягивалось вверх огромное колесо обозрения. Сонхун сделал простой вывод: они остановились здесь не просто так.       — Давай поднимемся наверх? — Джеюн чуть дёрнул его руку, а Сонхун только сильнее схватился в чужую ладонь.       Сама мысль о том, чтобы карабкаться вверх по дежурной лестнице к самому пику колеса обозрения наводила на него ужас. Всё в его естестве дрожало и срывалось — Сонхун до смерти боялся высоты.       — Нам не стоит… — замешкался он, пытаясь отойти. Джеюн не позволил.       — Мы ехали сюда так долго, будет упущением так и не сделать это.       Джеюн не хотел слушать отказ — так, впрочем, было касательно всего, что его окружало, — и не дал Сонхуну шанса возразить ещё раз. Вот они смотрели друг на друга, и в глазах Джеюна горел яркий огонь озорства, в то время, как зрачки Сонхуна темнели от животного страха, а вот он уже тянул его к лестнице.       Джеюн не боялся, ступая на железные перекладины, казавшиеся весомыми и крепкими на вид, а Сонхуна парализовало. Он боялся, что стоит ему вскарабкаться за возлюбленным, то повиснет на высоте нескольких десятков этажей. Всё это наводило на него животный ужас, и Сонхун не знал своих истинных чувств. Вот только что был адреналин, гнавший кровь, а сейчас — животный страх. Сонхун мешался внизу.       — Ты не идёшь? — Джеюн замер на одной из перекладин, его ноги были уже в нескольких метрах от земли, а сам он, повисая на одной руке, смотрел через плечо.       Сонхун так и не мог сознаться ему, насколько в самом деле боялся.       — Ты лезь, я буду следом.       — Смотри не отставай, — тут же резво крикнул Джеюн, и Сонхун прислушался к цокоту его кроссовок по перекладинам лестницы.       Сонхун подошёл ближе к сооружению — сердце его колотилось. Он взялся рукой за перекладину — всё же не так страшно, не правда ли? — и холодный металл обжёг кожу. Поднимая голову и замечая, как резво Джеюн карабкался вверх и уже норовил скрыться в полутьме ночи, Сонхун до боли прикусил губу. Он задал себе вопрос, что он вообще делает со своей жизнью? А потом вспомнил, как сильно любил Джеюна и его храброе безумство.       Деля любовь со страхом и адреналином на равные трети, Сонхун полез за Джеюном следом.       Они преодолели уже треть пути и хорошо оторвались от земли, когда Сонхуну показалось, что здесь-то можно было бы и замедлиться и закончить — найти где-то кабинку и забиться в её дальний угол, лишь бы не постоянно смотреть себе под ноги и видеть червоточину, которую создавала высота. Но Джеюну этого было недостаточно. Он подгонял Сонхуна каждый раз, когда замечал, что тот замедлялся или отставал, а Сонхун так и не находил слов, чтобы признаться, насколько велик был его страх. Его трясло, но он только сильнее хватался руками за железо и говорил повторяющееся «иду, иду», и Джеюн следовал всё выше.       Сонхуну чудилось, что этому не будет конца, червоточина под ногами разрасталась и становилась всё глубже. Сонхуну приходилось до боли кусать губу, чтобы заставлять себя не смотреть вниз. И вот он думал, что уже покойник — под ногами расстелились добрые шестьдесят метров высоты, каждый из которых Сонхун представлял, как болезненно летит вниз, как тут же осознал, что более не видел Джеюна перед собой. На секунду он запаниковал сильнее прежнего, но чувства эти растворились, когда по правую сторону от него качнулась одна из кабинок, и Джеюн высунул голову, насмешливо проговаривая:       — Добро пожаловать в скромную обитель.       Джеюн пригласил его внутрь, и Сонхун облегчённо выдохнул. Он сам протянул Джеюну руку, и тот принял её, помогая забраться. Эти две секунды, когда он не чувствовал земли под ногами, показались Сонхуну персональным адом: будто он падал, и не было никого, кто бы подхватил. А потом он почувствовал опору, крепко схватился за ручник, пока Джеюн закрывал дверцы теснящей движения кабины, и, надеясь не видеть пропасть под собой — а куда хуже, о ней не думать, зная, что прямо сейчас он находился подвешен в воздухе, — сел на продолговатую скамью, пока точно такая же пустовала напротив.       Джеюн сел не сразу. Он задержался на секунду, выровнялся во весь рост и, расставив руки широко вдоль поручня, уставился на вид, открывшийся перед ним. Там виднелся ночной город: его мигающее световое загрязнение, переменчивые огни, неоновые вспышки и кромешная, умиротворяющая темнота ночи здесь, прямо под ногами.       — Не хочешь посмотреть? — Он обернулся к Сонхуну. — Это чудесно.       — Мне нужно перевести дыхание. — Сонхун из последних сил старался скрыть тревогу в голосе.       — Как знаешь, — Джеюн протянул слова, хмыкнул и пожал плечами.       Только с минуту погодя он всё же сел напротив Сонхуна, и тогда, как они посмотрели друг другу в глаза, стоило только Джеюну медленно прикусить и выпустить нижнюю губу, поудобнее устраиваясь на месте, произошло то, что происходило с Сонхуном каждый раз, стоило ему только оказаться в компании Джеюна.       Ток, химическая реакция, вспышка — и он снова в огне.       Кабина дёрнулась — совсем коротко, но ощутимо. Металл под тонкой обивкой пронзительно скрипнул, и всё в Сонхуне сжалось от одного звука. Он вцепился пальцами в поручень, чувствуя, как от напряжения побелели костяшки.       Не смотреть вниз.       Не смотреть на чёрный провал между секторов.       Смотри на него.       Да! Смотри на него!       Он диктовал себе это как мантру, не зная, работало ли это или нет.       — Дыши, — бросил Джеюн, даже не оборачиваясь, он смотрел на крошечно маленький город там — вдали от них. Он сидел всё там же, у стекла, раскинув руки на перекладине, будто это его собственный аттракцион. Не было сомнений, что он понял: страх Сонхуна витал в воздухе и уже был ощутим. Поворачиваясь, Джеюн продолжил: — Слышишь? Вдох на четыре. Выдох на четыре. Это ведь не сложно.       Сонхун кивнул, хотя Джеюн не видел — он опять смотрел перед собой. Сонхун попытался поймать ритм. Раз-два-три-четыре. Воздух тут же застрял в горле. Он ненавидел высоту и ненавидел в себе эту беспомощность — но ненавидел слабее, чем хотел быть рядом с ним.       — Красиво, — сказал Джеюн и только тогда повернулся. В полутьме его глаза казались почти чёрными. — Иди сюда.       Он сказал не «можешь подойти?», не «тебе станет легче». Он просто позвал — как зовут собаку с поводка. И Сонхун поднялся. Сделал шаг, другой. Мир под ним качнулся; металлические заклёпки встали перед мысленным взором так близко, будто он падал на них лицом. Он качнулся, не устояв на ватных ногах, пальцы сорвались с поручня — он ухватился за куртку Джеюна, за её шероховатый ворот и тут же повалился ему на колени.       — Эй. — Джеюн улыбнулся одними уголками губ, коротко, нарочито лениво. — Не кусайся.       — Я… — Сонхун проглотил слово «боюсь». — Холодно.       — Холодно? — Джеюн откинулся на изголовье скамьи и наконец посмотрел на него целиком, как на вещь, качество которой оценивают. — Тогда придвинься ближе.       Смущённый своей беспомощностью и близостью, от которой всё в нём закипало, Сонхун заёрзал у Джеюна на коленях, сильнее цепляясь за ворот, нащупывая под ним тёплую кожу. Он заёрзал вновь, тут же ощутив, что дело близилось в неотвратимому и заглянул Джеюну в глаза, найдя в тех всё тот же огонёк озорства и страсти.       Кабина дрожала под ними тонкой птицей. Джеюн протянул руку — ладонь была лёгкой, уверенной — и коснулся запястья Сонхуна ровно там, где бьётся пульс. Он прижал пальцы, от томительности этого движения Сонхун вздохнул.       — Вот что люблю, — проговорил он негромко, склоняясь ближе. — Как у тебя он летит, когда мы вместе.       Джеюн не спрашивал — он утверждал, потому что давно знал. Сонхун сжал зубы, чтобы не выдать хриплое «да» слишком быстро. Переместил ладонь с его куртки на колено, нащупал ткань, шов, тепло под ней.       Раз-два-три-четыре — в этот раз получилось выдохнуть до конца.       — А ты… — он нашёл голос. — Ты позвал меня сам.       Джеюн усмехнулся. Взгляд скользнул по лицу Сонхуна, он изучал. Нравился ли Джеюну страх в его глазах? Сонхун был уверен — нравился.       — Позвал, потому что захотел. — Он наклонился ещё ближе; запах бензина и ночного ветра сделал язык сухим. — Мне казалось, тебе тоже хотелось этого свидания.       Конечно, ему хотелось! Он не находил себе места от одного только осознания, что должен был остаться вторым вариантом. Но в гонке «лучший друг-возлюбленный», Сонхун всегда был вторым.       Колесо будто подняло их выше, но осталось стоять на месте — всё это было только в искажённом страхом воображении Сонхуна, — и город развернулся золотым разломом под ногами. Джеюн провёл большим пальцем по внутренней стороне запястья — от косточки к ладони — тонкой линией тока. Сонхун едва заметно вздрогнул, и этого едва было достаточно, чтобы Джеюн оживился: взгляд распахнулся, уголок рта приподнялся.       — Вот так, — сказал он. — Нашёл.       Он потянул шарф Сонхуна — лёгкое, почти вежливое движение — и бросил его рядом, на сиденье. Руки остановились на вороте рубашки, запрос не прозвучал, но завис в воздухе. Сонхун кивнул, нервно сглатывая от предвкушения. Сердце билось слишком часто и снова отдавалось в ушах: из-за страха ли? Пуговицы поддались одна за другой, и вместе с ними будто поддался воздух между ними, стал гуще, теплее. Кабина качнулась — Сонхун вцепился Джеюну в плечи сильнее, чем намеревался. Тот улыбнулся шире: он любил, когда его хватают с такой отчаянной силой.       — Тише, — шепнул он, и сам первым коснулся. Сначала щекой к щеке — тепло кожи через тонкую прохладу ночи. Потом губами — лёгкий, точечный поцелуй в уголок рта, как проба. — Дыши.       Сонхун послушался. И от этого самого «послушался» внутри стало легче. Как будто отдавание управления — единственное, что удерживает от падения. Джеюн поцеловал в этот раз глубже, цельнее; его ладони шли привычными траекториями: затылок, шея, поясница — как будто тело Сонхуна было картой. Джеюн знал его наизусть. В каждом движении не было заботы о нём; было удовольствие от собственной точности.       Сонхун ответил телом быстрее, чем успевал думать. Он скользнул ладонями под куртку, прижался всем весом, чтобы не чувствовать то пустое дребезжание кабины. Он заёрзал на месте, чуть разводя ноги и садясь удобнее. Теперь возбуждение Джеюна непристойно тёрлось об его ягодицы. Мир сошёлся в маленькую коробку, где каждый вдох был слышен гулом, а шепот становился криком.       — Смотри, — снова сказал Джеюн. На этот раз Сонхун послушался: открыл глаза. Под ними город мерцал синим и янтарным, казался плоским, бумажным, как карта. Чуть пошевелишь — и она рвётся. Страх и желание сошлись в одну линию под кожей. Он зажмурился снова, уткнулся лбом в ключицу — там пульсировал Джеюн. Не только там, впрочем.       Раз-два-три-четыре. Тот же счёт. Тот же провод. Помогало ли?       Поцелуи стали плотнее, движения — медленнее, нарочито выверенными, как у человека, которому нравится наблюдать, как другой теряет контроль. И Сонхун терял его безвозвратно и бесповоротно.       Кабина будто стала меньше. Воздух стал тягуче-сладкий, стекло чуть запотело. Джеюн повёл его — не торопясь и так, как умеет: ладонь на затылке, другая — на пояснице, и Сонхун послушно удобно устроился у него на коленях, поймал баланс, вцепился в плечи. Колесо скрипнуло, шевельнулось — и от этого движения внутри тоже что-то сорвалось с тормоза.       — Хорошо, — шепнул Джеюн, будто отметил нужную высоту.       Большим пальцем он провёл по линии горла, задержался у первой пуговицы. Вопроса не было, но ожидание зависло между ними — короткое, как вдох. Сонхун кивнул.       Ткань тихо поддалась. Ещё пуговица. Холод от стекла и горячая ладонь, скользящая под рубашку, встретились на коже, и Сонхун выдохнул в его ключицу, стараясь держать ритм — раз, два, три, четыре, — хотя дыхание уже давно шло вразнобой. Джеюн чуть развернул его бёдрами, подбирая тот самый угол, где дрожь превращается в звенящий ток. Он знал маршрут наизусть и шёл по нему точно, как по карте ночного города.       — Сонхун, — его голос стал ниже, ленивее. — Не торопись.       Сонхун послушался: сел глубже, шире развёл колени, прижался животом и грудью; он чувствовал, как Джеюн отвечает — ясно, однозначно, уверенно — и от этого внутри стало до боли светло: он нужен.       Сейчас — нужен.       Ладони Джеюна уверенно дошли до ремня, подвели пальцы к пряжке; металл щёлкнул, как маленькая дверца, и в кабине стало на один звук тише. Колесо чуть качнуло — Сонхун коротко выругался в шёпот, а Джеюн усмехнулся прямо в губы:       — Держись за меня, не за поручни.       Он сам подсказал хват, провёл кистями вниз вдоль предплечий Сонхуна, возвращая их себе на плечи. Поцелуй стал глубже; то, как Джеюн вёл его, не оставляло места сомнениям — он хочет, он берёт, он настраивает. Никаких обещаний, одна физика; здесь даже математика была не нужна. Сонхун, послушный и голодный, подался навстречу, поймал тот самый ритм и выгнул спину, когда Джеюн попросил быть тише одними губами у уха.       Он провёл рукой по оголённому члену Сонхуна, чуть взял в обхват и сдавил головку. Сонхун всхлипнул, рвано вздохнул, а Джеюн только промычал этому в ответ, словно это было правильно — именно этого он и ждал. Сонхун придвинулся ближе, заёрзал на месте, задел стояк Джеюна.       Джеюн посмотрел ему в глаза, лениво улыбнулся и притянул ближе. Он снова поцеловал его, провёл рукой по члену в такт дыхания Сонхуна: вверх-вниз, раз-два, — Сонхун только рвано простонал ему в плечо.       — Я хочу тебя, — протянул Джеюн, и Сонхуну показалось: прямо сейчас он дойдёт пика. Ему хватит только этого.       Вопреки всему, Джеюн не позволил. Он убрал руку, заглянул Сонхуну в глаза, поцеловал и больно оттянул губу, когда отстранялся. Джеюн снова заявил о своём желании, и всё в груди Сонхуна сжалось. Всё чувствуя, как страх расходился по телу, Сонхун пустил одну руку вдоль торса Джеюна, отодвинул куртку, достиг края футболки и запустил руку под неё. Он обвёл ладонью торс Джеюна, скользнул выше, обвёл грудь, а после Джеюн схватил его за ладонь. Сонхун остановился, найдя в этом просьбу, и не отводил взгляд ровно до того момента, пока, всё так же смотря ему в глаза, Джеюн не положил его ладонь на его возбуждённый член, всё ещё скрытый тканью штанов.       Сонхун провёл ладонью по бугорку, и мысль о том, насколько сильно был возбуждён Джеюн для него, тут же прошибла его током, и он снова вспыхнул теми чувствами, которые в нём порождал возлюбленный. Облизав губы, Сонхун чуть дёрнул бёдрами, отодвинулся, а пальцы скользнули к ремню, к пуговице и ширинке. В предвкушении, слыша, как Джеюн чуть тихо шипел и скулил его касаниям, Сонхун задержал дыхание, а после пальцы скользнули под нижнее бельё, отодвинули ткань, и Сонхун обхватил влажную головку пальцами.       Он уже был готов, он уже хотел его. Всё это должно было произойти сейчас.       — Возьми меня, Джеюн, — прошептал ему Сонхун, чуть дёргая бёдрами. Он давал точно понять, чего хотел.       Джеюн не стал медлить, не стал пытать Сонхуна временем. Он хотел его так же страстно, как это делал Сонхун, и они оба умирали в этих чувствах — жаль, что каждый по-своему.       Джеюн крепко схватил его за ягодицы, чуть сжал — настолько крепко это оказалось для Сонхуна, что он даже неосознанно вскрикнул, — а после приподнял. Они оба тяжело дышали, и их дыхания смешивались теплом где-то между ними. Сонхун смотрел Джеюну в глаза, а тот отвлёкся всего на мгновения. Кабина снова неожиданно качнулась, Сонхун удивлённо вскрикнул. Тогда-то он и ощутил, как горячая возбуждённая плоть коснулась чувствительной кожи прохода.       Джеюн заглянул ему в глаза, притянул чуть ближе, и когда Сонхун подумал, что тот его поцелует, он только сильнее надавил на поясницу. Тело поддалось напору, и он медленно опустился на возбуждённый член. Стон вырвался из груди почти инстинктивно.       Тепло разлилось между стиснутых тел, кожа к коже, холод стекла у лопаток и жар рук у пояса — мир сузился до точек соприкосновения. Джеюн снял с него лишнее (рубашку и шарф) — легко, словно привычное движение; бросил рядом, даже не глядя, — и снова притянул. Кабина заскрипела протяжнее, как будто колесо услышало их и тоже стало дышать в такт.       — Смотри, — повторил он, и Сонхун послушался ещё раз, приоткрыл глаза. Ночной город внизу был как ковер светлячков, а они — в самом центре темноты, где можно быть кем угодно.       Джеюн же только с новой скоростью приподнял бёдра Сонхуна и так же скоро опустил, повторяя это снова и снова. Джеюн промычал, срываясь от удовольствия, сильнее сжал руки, а Сонхун, деливший страсть со страхом, зажмурился, почувствовав, как Джеюн находит нужную высоту, — и поддался, всей тяжестью, всем телом, без остатка. Раз-два-три-четыре — теперь это был общий счёт, и он уже не боялся сорваться: падать было некуда.       Дальше всё пошло как по их негласному договору: Джеюн вёл — уверенно, требовательно, с той точностью, которую он любил демонстрировать; Сонхун держался — крепче, чем когда-либо, — и позволял. Шорох ткани, срывающиеся всхлипы, отпечатки ладоней на коже и туман на стекле — этого хватало, чтобы понять, что будет дальше.       Они оба доходили пика, когда Джеюн, выровняв движения и найдя нужный угол, стал медленно вводить член и тянущим движением тянуть Сонхуна вверх, чтобы позже проделать тоже самое. Сонхун уже не смотрел на город под ними, высота тоже не пугала, всё, о чём он думал — желание, которое они делили, хаотичные вздохи Джеюна, и его касания.       Джеюн лениво провёл по губам Сонхуна, а он только зажмурился. Перед глазами плыло, голос срывался на суматошный всхлип и стон — Сонхун таял от этих чувств, таял на члене, возносившем его к пику всех его чувств. Долгожданная разрядка и звёзды в глазах уже были совсем рядом.       — Я на пределе, — проскулил Сонхун.       — Уж поверь, я тоже, — отозвался Джеюн и снова вставил глубже. — Ты невероятен.       Сонхун ничего не ответил — чувства парализовали его и заставили прикусить язык, — он лишь прикрыл глаза, полностью отдаваясь рукам Джеюна, всё ещё — хоть и слабо — удерживающих его в реальности, и члену, который раз за разом заставлял его несвязно тянуть слоги имени и лишал последнего кислорода.       Оргазм настиг Джеюна раньше, чем он предполагал.       Всё нутро Сонхуна сжалось от нахлынувшей разрядки, и тогда его ноги вновь задрожали. Сонхун прокричал что-то невнятное, разобрать из которого внятно расслышать удалось только «я больше не могу, Джеюн, не могу!», и этого хватило, чтобы Джеюн почувствовал слабый вкус триумфа, тающий на языке, а невыносимый жар растёкся внизу живота.       А после его член запульсировал, и нити возбуждения натянулись до предела, с треском лопнув. Джеюн откинул голову назад, промычал, когда оргазм накрыл его с головой. И последнее, что Сонхун видел перед тем, как Джеюн быстро потянул член назад и излился спермой на живот Сонхуну, безвозвратно пачкая его рабочю рубашку и оголённую кожу, дрожащую от каждого касания кожи к коже — то, как гримаса наслаждения исказила его лицо и то, как его член задёргался и испустил жемчужные капли спермы, бусинами упавшие на его плоский живот.       Они сбивчиво дышали, Сонхун тянулся к Джеюну, губами искал его губы, но не находил ответа. Всё ещё деливший себя со страхом и всеми чувствами, которые в нём вызывал Джеюн, он только смог уткнуться ему в шею, чувствуя, как всё внизу живота сжалось, и он, наконец, тоже дошёл пика.       Когда всё закончилось, он всё так же обессиленно держался за Джеюна, боясь смотреть вниз, утыкался носом ему в шею и вдыхал запах его тела. Он чувствовал, как в душе разрасталась червоточина. Сознание подсказывало: в следующий раз Джеюн явится только тогда, когда сам захочет, как бы сильно Сонхун не звал. Но чувства твердили: ему нужна была эта вспышка, искра, ток, химическая реакция — что угодно сгодилось бы, ведь он уже был подсажен это, как наркоман, ищущий новую дозу.       Его жизнь — напалм, ему не хватает только одной искры, чтобы окончательно сгореть.