Коммунисты

***

❝— Ты правда хочешь, чтобы мы были всё же на «ты»? — Я хочу, чтобы мы были же-на-ты. ❞ Фредерик Бегбедер

      — Романенко, ты что с Лобановым сделал?!       Быков возникает справа неожиданно, но уже нисколько не пугает: Романенко успел привыкнуть. И сейчас он почти не реагирует, лишь устало потирает переносицу и снова утыкается в медицинскую карточку проблемного пациента.       — Романенко, не уходи от ответа. Лобанов сейчас сидит в ординаторской и воет белугой, все голуби за окном замертво попадали. Что ты с ним сделал?       — Ничего особенного, Андрей Евгеньевич, ничего особенного.       — Ага, а воет он из-за меня.       — Я такого не говорил.       — Не беси меня, Романенко.       — Поверьте, вы не хотите знать причину.       — Ты мне зубы не заговаривай, я сам смогу определить, что мне хочется, а чего — нет. Выкладывай, пока я не назначил тебе годовые дежурства.       С губ Романенко срывается тяжёлый вздох, будто на плечи разом обрушились все беды мира. На самом деле, там пока валялся только глубоко беременный Лобанов, свадьба с которым всё откладывается и откладываются в силу различных обстоятельств. И не сказать, что Лобанов как-то тяготит в своём положении. Да, есть в несколько раз больше, да, требует внимание, да, чаще лезет под руку, да, подсел на сопливые мелодрамы, но ничего предельно невыносимого. В некоторой степени Романенко даже нравится, что происходит.       Не нравится только Быков, сующий очкастый нос туда, куда не просят. И ведь не пошлёшь начальника, нужно терпеть и потакать, а то прилетит ещё и от матери, не терпящей препирательств с её мужем, «подарившем» ей сына.       Быков уже закипает:       — Романенко, я жду.       — Андрей Евгеньевич, это должно остаться между мной и моим мужем, прекратите совать нос в супружескую постель.       — Он пока тебе не муж, поэтому никакой супружеской постели нет. И твой ненаглядный воет не у вас в квартире, а в ординаторской, поэтому дело становится общественным достоянием, и ты не имеешь никакого морального права скрывать что-либо.       Жаль, Быкова не послать в пешее эристическое. Романенко давно бы так и сделал, а после вернулся бы к работе. Но он вынужден собирать мысли в кучу и думать, стоит ли говорить правду, после которого говна не оберёшься, или лучше придумать ложь, способную скрыть косяки и не понесёт никакого ущерба для репутации.       Крыса вроде Андрея Евгеньевича быстро пронюхает обман, раскрутит из этого драму и ещё больше доведёт Лобанова до белого каления, а он и без того с каждым днём всё более и более дёрганный. Боится. Очень боится, но не может того признать. Правда, Романенко и так всё чувствует и видит (однажды он сел за общий компьютер и нашёл запрос о том, как правильно составлять завещание). Он старается поддержать, но Лобанов чаще щетинится, нервничает и психует, отчаянно повторяя, что он в порядке, не переживает и не думает о том, что умрёт во время родов.       Попытки-не пытки, как говорится, поэтому Романенко продолжает старательно держать оборону против гнойного «дракона»:       — Андрей Евгеньевич, я вас безгранично уважаю, поэтому не хочу, чтобы вы знали, что беспокоит беременного. Вы сами понимаете по опыту, из-за какой ерунды можно загнаться и не разогнаться обратно. Ничего серьёзного.       — Вот именно, Романенко, я по опыту знаю, что там не ерунда. Признавайся, заявил ему, что не хочешь под венец брать?       — Ни в коем случае.       Это злит. Не то, чтобы Романенко горел особым желанием устраивать пышное традиционное торжество, на которое уйдёт львиная доля сбережений, но о том мечтал Лобанов. Признался один раз, а потом старался отшутиться. Не порадовать его лишний раз Романенко не мог. Он хотел поскорее вступить в брак, но и хотел, чтобы всё нравилось Лобанову.       Андрей Евгеньевич почти щетинится:       — И в чём же тогда дело?       — А с каких пор вы заделались семейным психологом?       — С тех самых, что твой Лобанов воет так, будто узнал, что у него ребёнок будет таким же низким и страшным, как ты.        — Андрей Евгеньевич, ребёнок в любом случае будет похож на меня, потому что я его отец. Не может Лобанов из-за этого выть, или вы по себе судите?       Секундное молчание.       Андрей Евгеньевич ненормально широко улыбается, хватает собеседника за плечо, с силой сжимая то, и шипит, будто плюясь ядом:       — Романенко, ещё одно слово не по теме, и я сделаю так, чтобы не ты, а уже твоя ревущая белуга весь год ночевала на ночных дежурствах.       Это уже получше действует на Романенко. Наверное, потому что он знает, что Быков — последняя бессовестная гнида, у которой никакие шестерёнки в голове не щёлкнут, когда он будет мучить глубоко беременного подчинённого и его почти мужа заодно. Романенко не любит показывать, что он волнуется, но он уже волнуется за Лобанова и его самочувствие. Они относительно недавно до пены во рту спорили из-за того, что Лобанов перестал есть что-либо, кроме тушёнки «Красная цена» исключительно по жёлтому ценнику. Романенко тогда охрип, пытаясь доказать, что нужно хотя бы с огурцами это мешать, а Лобанов утверждал, будто ничего другого он есть не может. Вроде тоже врач, а упёрся рогом так, что Романенко на второй напоролся и отправился спать на диван, параллельно сгорая от паранойи, подогреваемой самыми извращёнными сюжетами, что подкидывал мозг. Так, по одному из сценариев у Лобанова из носа вываливался желудок. Брел? Определённо бред, любой врач с этим согласится, и Романенко это понимал, но всё равно сходил с ума.       Андрей Евгеньевич шипит прямо в ухо:       — Романенко, я жду, часики тикают.       Выбора нет.       Романенко тяжело вздыхает и произносит:       — Скажите, вы знаете, кто такие Романовы?       — Причём тут Романовы? Зубы мне не заговаривай.       — А при том, Андрей Евгеньевич, что из-за них Лобанов сейчас и рыдает.       — Романенко, ты вроде не умственно отсталый, можешь изъясняться нормально, чтобы потомки Романовых всё понимали?       — Понимаете, Андрей Евгеньевич, мы с Лобановым говорили, собирались расходиться, и тут он внезапно вспомнил, что моя фамилия — Романенко. Он каким-то неведомым мне способом провёл параллель с Романовыми и пришёл к чудесному выводу, что совсем скоро меня и нашего ребёнка расстреляют коммунисты.       — Ты сейчас издеваешься надо мной, Романенко?       — К сожалению, Андрей Евгеньевич, я говорю вполне серьёзно.       Быков смотрит Романенко прямо в глаза, а потом начинает оглушительно громко гоготать, привлекая внимание других врачей и пациентов, хватается за живот, сгибается пополам, пищит, хрипит, едва ли не задыхается от восторга.       А Романенко с горечью думает о том, сколько всего ему и Лобанову предстоит наслушаться в скором. Но пока есть наиболее важная и острая проблема — необходимо в срочном порядке успокоить Лобанова, пока он не накрутил себя ещё больше. А это он умеет. Всегда умел. А вот навыками утешения Романенко не особо-то и обладает. Точнее, он пока слабо представляет, как можно убедить почти мужа, что никакие коммунисты никого убивать не будут.       Даже людей с фамилией Романенко.       Даже Быкова.

***