Гармония во всём

      Номер для новобрачных в модном новом отеле Годриковой Лощины. Воздух внутри был густой, сладкий и пьянящий — смесь аромата пышного букета пионов, дорогого шампанского и невысказанного напряжения. Гарри снял свою парадную мантию, Гермиона — неудобные, но безумно красивые туфли на каблуках. Они сидели на краю огромной кровати, и тишина между ними была не неловкой, а густой, насыщенной, заряженной ожиданием.       Гермиона наблюдала, как последние отблески заката играют во взлохмаченных волосах Гарри, и сделала глубокий вдох. Она первой нарушила молчание. Повернулась к мужу, её тёплые карие глаза были серьёзны.       — Гарри, — начала она, и он сразу понял по её низкому собранному тону, что это один из «важных разговоров». — Прежде чем мы… то есть… Я думаю, нам стоит кое-что обсудить. О нашем прошлом… опыте.       Гарри мягко улыбнулся, проводя рукой по затылку и окончательно портя прическу.       — О чём? О том, что у нас обоих до этого были другие? Мы всегда знали это, Герми. В этом нет ничего плохого.       — Я не о «плохом», — она потупила взгляд, и по её щекам разлился румянец. — Но не просто «другие». А… первые. Я не хочу, чтобы это висело между нами невысказанной тенью. Давай просто… выложим все карты на стол. Как это было. Скажи мне… кто была твоей первой?       Гарри заметно вздохнул, но после паузы кивнул. Он понимал её потребность в ясности, в том, чтобы между ними больше не оставалось ни единого секрета.       — Ладно. Только давай договоримся: ни капли ревности, без глупых шуток и осуждения. Просто факты.       — Ни капли ревности, — твёрдо подтвердила она, сжимая его пальцы в своих. — И без осуждения. Клянусь.       Он отвёл взгляд, уставившись в скользящие по стене тени, будто пробираясь сквозь годы и лабиринты памяти.       — Это была не Джинни, если ты вдруг беспокоишься об этом. И даже не Чжоу. Это было… странно и совершенно неожиданно, — Гарри зажмурился, словно готовясь к прыжку в ледяную воду, и на одном дыхании выпалил: — Теодор Нотт.       Глаза Гермионы буквально расширились от изумления. Её пальцы непроизвольно разжались.       — Нотт? Наш однокурсник? Слизеринец? Но вы же… вы, кажется, ни разу не пересекались и слова друг другу не сказали.       — Вот именно поэтому, — горько хмыкнул Гарри. — Это и случилось.

Флешбек Гарри. Седьмой (повторный) курс, незадолго до зимних каникул

      Это случилось не в замке. Замок служил витриной показного исцеления, объятий и громких заявлений. Настоящее выздоровление, тихое и грязное, происходило в «Кабаньей голове» и на её стихийно организованном дворе. Именно там Гарри и наткнулся на Нотта. Тот стоял, прислонившись к закопчённой стене, и курил, его худое лицо было искажено гримасой, которую Гарри смог опознать лишь годы спустя — как смесь тоски, ярости и самобичевания.       Не было ни оскорблений, ни выхваченных палочек. Был лишь молчаливый кивок на предложение разделить бутылку. Они пили дешевое пойло из горлышка, передавая его туда-сюда, и смотрели, как пар от дыхания смешивается с дымом сигарет.       Говорили обрывками. О том, как странно быть живым, когда столько друзей и близких мертвы. О том, что делать с этой жизнью, которая теперь оказалась на тебя взвалена. О том, что даже победители чувствуют себя пустыми. Теодор сказал что-то циничное про своего отца, Гарри — что-то сбивчивое про бывшего директора. И в этом мрачном единении непохожих, но одинаково сломленных войной юношей родилось нечто уродливое и острое.       Это произошло в комнатке над таверной, с липким полом, запахом плесени и клопами. Это не было любовью. Гарри никогда раньше даже не смотрел на людей своего пола. Это было столкновение. Грубое, молчаливое, отчаянное. Попытка почувствовать хоть что-то, кроме онемения, через боль и близость того, кто понимает тебя без слов, потому что он тоже изуродован той же войной, просто с другой стороны баррикад. Это было похоже на драку, где неясно, кто кого побеждает. После они лежали, не глядя друг на друга, и слушали, как где-то за стенкой капает вода. Первым ушел Нотт, не попрощавшись. Гарри так и не пересекался с ним больше.       Гарри вышел из воспоминания и посмотрел на Гермиону. Она смотрела на него без осуждения, с пониманием.       — Это было… неожиданно, — наконец сказала она.       — Да уж, — усмехнулся Гарри. — Теперь твоя очередь. Уж не собираешься ли ты мне сказать, что твоим первым был Виктор Крам? Или Рон? Я всегда подозревал.       Гермиона покачала головой, и на её лице появилась тень улыбки.       — Нет. Не Виктор. Хотя мы целовались. И не Рон. Мой первый раз тоже был с… Теодором Ноттом.       Теперь очередь Гарри удивлённо раскрыть рот.       — Что? Когда?

Флешбек Гермионы. Спустя год после войны

      Она поступила в Министерство на стажировку в Отдел магического права. Нотт тоже был там — его взяли под строгий надзор и ограничение магии из-за «заслуг» отца, но дали шанс реабилитироваться. Он был умным, пронзительно циничным и так же, как и она, ощущал собственную некомпетентность. Все их разговоры начинались с язвительных споров о поправках в законодательстве и постепенно перерастали в нечто большее.       Однажды они засиделись допоздна, работая над одним сложным делом. Он предложил проводить её. Они шли молча, и напряжение между ними росло. Теодор был полной противоположностью ей: холодный, саркастичный, чистокровный. И это ее невероятно притягивало.       У её порога он не стал ничего просить, просто сказал:       — Ты самая раздражающая ведьма, которую я когда-либо встречал, Грейнджер. И боюсь, это мой тип.       Её это задело, заинтриговало и возбудило. Она сделала шаг в сторону, приглашая его войти.       В отличие от истории Гарри, с ней все было иначе. Это было медленно, осознанно и интеллектуально. Он был удивительно внимательным, почтительным, поклоняясь каждому дюйму её тела. Теодор всё время спрашивал: «Так?», «Тебе так нравится?», «Скажи, если хочешь остановиться». Это был не взрыв страсти, а глубокое, методичное погружение. Он заставлял Гермиону чувствовать себя не неопытной девочкой, а женщиной, которую познают и боготворят. Это длилось всю ночь, и к утру она поняла, что это было не просто физическое единение. Это было признание. Признание её не только как равного ума, но и как женщины, чьё тело заслуживало такого же внимательного изучения, как и сложные юридические тексты, над которыми они спорили днём.       Он ушел на рассвете, оставив на её тумбочке сложенную в идеальный квадрат записку с одним словом: «Спасибо». Больше они никогда не говорили об этой ночи, но с тех пор каждый их взгляд на совещаниях был наполнен молчаливым пониманием.       В номере отеля повисла тишина. Гарри и Гермиона смотрели друг на друга, пока постепенно их изумление не начало растворяться в волне нахлынувшего облегчения и согревающей близости.       — Нотт, — наконец произнес Гарри, качая головой. — Кто бы мог подумать?       — Кажется, у него кинк на «героев войны», — с лёгкой улыбкой сказала Гермиона.       Гарри рассмеялся, и она присоединилась к нему. Смех разрядил последние остатки напряжения.       — Знаешь что? — сказал Гарри, заключая её лицо в ладони. — Мне все равно. Это просто доказывает, что у него был безупречный вкус. И что он был лишь ступенькой. Чтобы привести нас обоих сюда. К этому моменту. Ко мне. К тебе.       — К нам, — поправила его Гермиона.