Звёзды меркнут в 3:05

      Голубой, синий, дождливый и кошмарно угрюмый пейзаж за окном медленно проплывал перед глазами. Автобус дернулся, колёса проехались по лужам, оставляя за собой грязные всплески. Героиня машинально вжала плечи, сжимая в ладони бумажку с чьим-то номером, наспех вырванную из блокнота Рут. Чернила уже начали расплываться от влаги — она сама не заметила, когда пальцы вновь предательски выдали её: маленькие прозрачные капли, в которых отражались тусклые уличные фонари. Ещё чуть-чуть — и в ладонь упадёт тонкий хрустальный осколок.       «Психотерапевт, профессор Синнер», — читалось на обрывке. Одри усмехнулась про себя: ну и что она здесь делает? Сидит в этой колотящейся жестянке посреди ненастного только наступающего утра, едет к человеку, с которым её вряд ли свяжет что-то большее, чем дежурные вопросы о её психическом здоровье.       Пять утра. Город ещё спал, и лишь редкие прохожие торопливо пересекали мост, кажется наспех ловя маршрутку до работы. Одри шла медленно, почти лениво, с маленьким бумажным свёртком в руках. Купленный наспех симит оказался ещё тёплым, и это тепло приятно грело ладони. Она отломила мягкий кусочек теста, положила его на язык и позволила лёгкой сладости раствориться во рту.       На каменном ограждении рядом устроились две птицы, затем к ним присоединилась третья. Их блестящие глазки внимательно следили за движениями прохожей. Одри, скрестив руки, немного свесилась через ограду, глядя вниз, на воду. Улыбнулась краешком губ почти незаметно, когда одна из птиц замерла рядом с ней, будто маленький сторож. Она снова надломила булку, раздала кусочки, словно пыталась искупить этим простым действием всё то, что жгло её внутри.       Вода под мостом колыхалась, играя отражениями. Одри увидела там не себя — чужую женщину, изменщицу, ту, что собственными руками разрушила всё, что называла своим счастьем. Образ в воде смотрел на неё пустыми глазами, и от этого взгляда хотелось отвернуться.       Она взглянула на часы — прямоугольный циферблат блеснул на запястьи. Девять утра казалось ещё бесконечно далеко, и в то же время — слишком близко. Она знала, что проведёт здесь не один час. Слишком много внутри требовало тишины, прежде чем она решится сесть напротив бывшего профессора.       Что она помнила о профессоре?       Только как Синнер ловил рассеянные личные взгляды студентов и коллег, и никогда нельзя было понять, замечает ли он их на самом деле. Едва ли кому-то удалось разгадать, что у него на уме. На страничке признаний колледжа его имя мелькало с завидной регулярностью — чуть ли не каждую неделю. Всегда где-то рядом с самыми обсуждаемыми новостями: ремонтом в разгромленной лаборатории и вечными жалобами на того самого профессора нейропсихологии, которого полкурса считали занозой в заднице. О Синнере же писали либо с влюбленным восторгом, либо с ужасом.       Один лагерь его почти боготворил — влюблённые девичьи строки тонули в сахаре признаний, второй же лагерь твердил: «как вообще можно смотреть в эти странные серые глаза и не вздрогнуть?» Иронично, но именно благодаря последним один из русских студентов, известный своим странным чувством юмора, создал стикерпак с профессором — его голова, аккуратно приклеенная к телу дохлой рыбы. Символично и мерзко одновременно, но почему-то мем разошёлся.       А что запомнила сама Одри? Разве что, как однажды она явилась на последние его пары — вяло, почти на автопилоте. И он тогда просто повёл плечом в сторону, указывая на свободное место. Ни слова, ни взгляда дольше секунды. Экзамен прошёл не лучше: она отчаянно вымучивала хоть какой-то ответ, лишь бы выцарапать «С». А он сидел, подперев подбородок сложенными в замок кистями, и безэмоционально вникал в её невнятный бред. Не перебивал, не насмехался — от этого становилось только хуже.       «Я сама с собой разговариваю или вообще не в тему? Хоть бы кивнул, блин».       Внешность? Увольте. Она не могла бы описать его глаза или форму губ. В памяти оставался только запах. Настоявшийся аромат, похожий то ли на выдержанное вино, то ли на слишком тёмные духи. И всё же это был не единственный его след. От Рут, его любимицы, почти всегда пахло его сигаретами — Nat Sherman (сладковатый, достаточно дорогой аромат, особенно серия Nat Sherman Fantasia или Classic) — сигареты нью-йоркского бренда, известны среди интеллигенции и творческих людей, с характерным сладковатым, чуть пряным табаком. Даже если Малек появлялся без своих духов, сигареты же ходили за ним шлейфом, как его молчаливый атрибут.       Минуты складывались в час. Девушка всё стояла на мосту, наблюдая, как вода под ним меняется — становилась тяжелее, темнее, будто тоже знала, что скоро хлынет дождь. Мысли, одна за другой, возвращались к одному и тому же: стоит ли идти? Что он ей скажет? Зачем она вообще держит в руке этот номер?       Когда на её щёку упала первая прохладная капля, она не выдержала. «Была — не была», — подумала Одри и достала смартфон. Дрожащими пальцами набрала цифры, и дисплей сразу показал знакомое имя: Синнер, М.       Гудок. Второй. И всё ж, будто в насмешку над её колебаниями, в шесть утра её встретил знакомый, хрипловатый голос.       — Профессор Синнер.       Одри на мгновение потеряла дар речи, будто сама не верила, что действительно набрала его номер. Поймав на ладонь ещё несколько капель, она глубоко вдохнула и, не сказав ничего лишнего, попросила:       — Я могу… приехать к вам пораньше?       Тишина на линии длилась дольше, чем хотелось бы. Наконец он коротко ответил:       — Адрес знаете.       И это был его стиль — ни да, ни нет, только сухая констатация.       Дождь становился плотнее. Одри шагнула с моста и побрела вперёд, позволив воде промочить тонкий черный плащ. Шум города ещё не проснулся, и в этой пустоте каждый её шаг отдавался громче, чем хотелось.       Подъезд встретил её резким запахом сырости и табака. Скрученная лестница тянулась вверх, на несколько этажей, и Одри медленно, почти по одной ступени, поднималась, чувствуя, как сердце выбивается из ритма. Её ладонь всё ещё держала телефон, сжимая, рассчитывая в любой момент настрочить гневный комментарий подруге, которая выдала его номер.       И вот — дверь. Дверь, которая отворилась без лишних слов. Синнер скользнул по ней взглядом — долгим, изучающим, ровным, — и чуть повёл плечом в сторону, пропуская внутрь.       Она переступила порог и сразу ощутила в квартире знакомый запах табака и чего-то едва уловимого, пряного, как будто древесные смолы смешались с вином. Просторная гостиная открылась перед ней внезапно — широкая, светлая, с высокими потолками. Первым делом взгляд упал на полки, заставленные иностранной литературой: книги на английском, французском, немецком, корешки ровными рядами, словно он привык систематизировать даже хаос. Между ними выделялась мраморная статуя — античная, с отломанными руками, Венера Милосская. Тело богини, утратившее целостность, почему-то казалось ещё более величественным.       Чуть правее от кожаного дивана стоял большой напольный глобус, старомодный, на резной подставке. И пока Одри рассматривала его, Синнер легко приподнял полушарие — и под крышкой открылась миниатюрная барная стойка. Внутри поблескивали бутылки: янтарный Macallan 18 Years, тёмно-золотой Lagavulin 16, квадратные формы Johnnie Walker Blue Label. Рядом — высокие бокалы для виски и несколько узких фужеров для коньяка.       — Чай? Кофе? Или покрепче? — его голос был спокоен, почти ленив, как будто ранний час для него вовсе не существовал.       Одри отрицательно покачала головой и молча расстегнула чёрное пальто. Синнер шагнул ближе, не дожидаясь просьбы, и аккуратно принял его из её рук. Этот жест — вежливый, но отстранённый — походил на выверенный ритуал. Он не стал вешать пальто при ней, а просто исчез на секунду в коридоре, оставив её одну среди книг, статуй и тишины, наполненной только шумом дождя за окнами.       Синнер вернулся почти бесшумно, остановился напротив, скользнул взглядом по её усталому лицу и, чуть приподняв бровь, негромко произнёс:       — Что за утренняя пташка ко мне пожаловала? — и, на секунду задержав паузу, добавил: — Раз уж в такой час, значит, и правда нечто стоящее.       Одри вскинула на него глаза, в которых отразился свет раннего утра, пробивающийся сквозь дождливые стёкла. Она задумчиво качнула головой, будто проверяя, стоит ли говорить вслух то, что вертится на языке, и всё же произнесла тихо:       — На Востоке раннее пробуждение считают возможностью прожить день дважды. Первый раз — до рассвета, когда мысли особенно ясные. Второй — когда мир просыпается. Я всегда думала, что в этом есть какая-то справедливость.       Уголки его губ едва заметно дрогнули — не то усмешка, не то призрак улыбки. Он сел в кресло напротив и облокотился на подлокотник, глядя прямо.       — Забавно, — протянул он. — На экзамене, если я не ошибаюсь, из вас и слова-то вытащить невозможно было. А теперь рассуждаете о справедливости Востока.       В его голосе звучала лёгкая ирония, но без насмешки — скорее тонкое напоминание, что он помнит её лучше, чем она его.       Она слушала его, но взгляд на мгновение скользнул мимо — вглубь тёмного коридора, где дверь осталась приоткрытой. С неё небрежно свисал атласный халат. Женский. На свету угадывался выцветший узор: цветные птицы, иероглифы, по подолу — дракон, запутавшийся в лохматых нитях. Рукава припали пылью, и от этого ткань выглядела ещё более заброшенной.       Девушка почувствовала, как в памяти вспыхнуло что-то до боли знакомое: фотография на телефоне подруги. Та самая — с беззаботной улыбкой и этим самым халатом на плечах.       Бровь дрогнула, но вслух она ничего не сказала. В конце концов, разве в её положении уместно задавать вопросы? Но мысли уже успели сплестись в тревожный узел: сколько раз профессор спал со своей студенткой? Спит ли до сих пор? Ведь Рут и сейчас говорила о нём с теплом, словно в её голосе ещё оставался отблеск чего-то, что они когда-то разделяли. Хотя… у Рут теперь был жених. Свадьба не за горами. Всё это будто должно было поставить точку в её давней слабости к преподавателю.       Одри тяжело вздохнула. У неё самой всё рушилось куда тише и болезненней. Не вовремя, глупо, но она порвала с молодым человеком, и теперь её состояние балансировало где-то между депрессией и серой хандрой. Именно за этим — чтобы как-то прийти в себя перед таким «значимым событием» в жизни близкой подруги — она и решилась на визит к профессору. К психотерапевту. Но откуда-то внутри всё равно поднимался неуютный вопрос: к кому именно она пришла — к врачу или к мужчине, в котором когда-то безмятежно растворялась Рут?       Одри ещё пыталась сложить мысли в связный рассказ, когда Синнер отчётливо перебил её:       — Итак… с чего начнём?       Глаза девушки, будто уловив тонкий вызов, медленно опустились на пол. Она перевела дыхание, потом едва слышно произнесла, стараясь не смотреть прямо на него:       — С моим мужчиной мы расстались на плачевной ноте. Просто не могла смотреть ему в глаза. Да, головой-то я понимаю, что ничего плохого не сделала, но чувство вины по-прежнему никуда не девается. Просто перестала чувствовать что-то к нему в один момент и… не буду вдаваться в подробности, но завязался небольшой флирт, и сейчас я понимаю, что виновата. Но между этими двумя событиями справедливости ради был промежуток времени.       Синнер кивнул, его взгляд неотрывно скользил по ней, будто оценивая не слова, а ту тяжесть, что скрывалась за ними. И не смог удержаться от тихой иронии:       — Ах, вот оно что… — сказал он, мягко, с лёгкой улыбкой в уголках губ. — Чувствую себя прямо святым отцом, к которому обратились за индульгенцией. Одри, я не святой отец, давай вернёмся к моменту где именно ты почувствовала надлом. Мне нужно знать достаточно, чтобы сделать заключения.       Ладони сжались на коленях, но взгляд так и не поднялся, потом она тихо начала:       — Я… просто в один момент перестала чувствовать что-то к своему партнёру. Мы были вместе достаточно долго, и вдруг всё — как будто выключили. Я не понимаю, от чего это произошло.       Синнер, слегка склонив голову, изучал её лицо. Его взгляд пробежал по контуру скул, по лёгкой усталости под глазами, и тихо отметил вслух:       — С такой внешностью, должно быть, у вас было немало ухажёров?       Одри чуть вздрогнула, но спокойно ответила:       — Да, так и было. Но… ни разу не было невзаимности. Никогда. И вот в один день всё это как будто вылилось мне на голову. Я всегда была избирательна, всегда взвешивала… и вдруг — будто отключили.       Синнер кивнул, и теперь его тон стал более профессиональным, ровным, словно он включил внутренний «приёмный режим»:       — Понимаю. У вас проявляется острый эмоциональный кризис — резкая потеря привязанности и неспособность переработать чувство вины и внутреннего напряжения. Стандартная реакция психики на эмоциональное выгорание и глубокие личные конфликты.       Он сделал паузу, позволяя словам осесть, затем продолжил:       — Я предлагаю начать с регулярных сеансов. Два раза в неделю по часу — первые три недели, чтобы стабилизировать состояние. Затем — один раз в неделю, пока не почувствуете, что ситуация контролируема.       Одри кивнула, почти молча, принимая его слова. Внутри было странное смешение облегчения и тревоги: облегчение, что кто-то видит её состояние, и тревога — что теперь придётся открывать все свои внутренние замки перед этим человеком.       — Хорошо, — сказала она тихо, слегка дрожа, но сдерживая голос. — Начнём.       Синнер кивнул, словно подтверждая договорённость, и на мгновение во взгляде его промелькнула тихая, едва заметная оценка: не слишком легко, но и не невозможно.       Одри переступала с ноги на ногу, сжимая колени в лёгком напряжении. Она рассказывала, слегка наклоняясь вперёд, а он не спеша опирался на подлокотник, наблюдая. Лёгкое движение руки, поправка каштановых прядей за ухом, вздох — всё это фиксировалось глазами профессора, но без комментариев. Он делал пометки, иногда щёлкая ручкой. На столе перед ним стояли блокнот, ручка и несколько тщательно расставленных предметов: книга с заметками, чашка с едва заметным налётом кофе.       Дождь за окнами усилился, капли стучали по стеклу ровным ритмом, добавляя комнате размеренной мелодии. Она перебирала пальцами ткань платья, опускала взгляд на руки, потом снова смотрела в сторону стены, где висела карта.       Время текло медленно. Он наблюдал, фиксировал: движение рукой, наклон головы, тонкое изменение позиции кресла. Одри отвечала на его «вопросы» не словами, а действиями: смена позы, прикосновение к подбородку, сжатие колен. Каждое её движение становилось частью анализа, частью приёма.       В один момент сеанс прервал рингтон. Синнер слегка поднял бровь, коротко кивнул и закончил записи, закрывая блокнот. Одри почувствовала, как напряжение спадает: приём завершён, внимание перенесено в другое русло. Он встал и направился к телефону, а она осталась в кресле, ещё мгновение наблюдая за расставленными вокруг предметами, словно чтобы убедиться, что всё здесь останется на месте.       Выйдя из квартиры, распахнула своё чёрное пальто, позволяя дождю вновь попасть на плечи и волосы. Шаги по лестнице отдавались тихим эхом, и, оказавшись на площадке, она села на пустую скамью. Подняв голову к дождливому небу, она на мгновение закрыла глаза и глубоко вдохнула сырой воздух, позволяя себе расслабиться.       Мысли начали заполнять пустую голову: когда-то она гонялась с зачеткой за профессорами, торопилась на пары, тщетно пытаясь понять, что к чему, и куда ведёт жизнь. Теперь же, сдавшись собственным внутренним терзаниям, она поняла, как странно сложилась судьба. Психотерапевт, профессора, зачётки, экзамены — всё это казалось далеким прошлым, почти чужим. А настоящее? Она даже не работала по специальности. Если бы устроилась, сжала бы папки, канцелярию, тетради и жалобно произнесла бы: «Ребята, я хочу домой…» — словно детский протест перед взрослой обязанностью, желание вернуться к себе, к простому и понятному.

***

      Три ночи. Гостиная Одри была полна запаха бумаги и слегка выцветшего чернилопринта. Пригласительные лежали стопками, некоторые смяты, некоторые с криво распечатанными линиями и шрифтом, как будто принтер сговорился. Девушка нервно швыряла листы в сторону, каждый раз с лёгким вздохом разочарования.       Рут, удобно устроившись на диване с кружкой тёплого капучино и конфетой, наблюдала за процессом без особой спешки.       — Будь проще, — бросила она, пережевывая сладость, словно весь хаос вокруг не имел к ней никакого отношения. — В офисе тоже так делаешь?       Одри с ухмылкой тряхнула головой, хватая очередной лист:       — В офисе передо мной не этот старый принтер. Выбешивает. И твое спокойствие тоже.       Рут подняла бровь, пальцами выкидывая знак «о точно», и почти беззвучно произнесла:       — Как там твоё самочувствие, кстати?       Одри фыркнула, чуть нахмурившись:       — Если ты о том, сплю ли я с Синнером — то нет, успокойся. А тебе стоило бы перестать следить за его сетями. Между прочим, к твоей свадьбе готовимся.       — Нет, я реально о твоей проблеме, с чего бы… — начала Рут, но была тут же прервана.       Та с отчётливой иронией посмотрела на подругу:       — Рут, можешь не врать, я отлично знаю, что ты ему звонишь и спрашиваешь без того обо мне. Соответственно, единственное, что тебе интересно и что не смогла бы спросить у него напрямую — это хожу ли я в халате по его квартире. Глупая. Ох, дура ты.       Натянув лёгкую улыбку, Рут замолчала и направилась на кухню, возобновив процесс варки кофе. Одри вновь сосредоточилась на пригласительных, ловя свои мысли между листами, линиями и тихим шуршанием бумаги.       Взбесившись на принтер, который снова сжевал ещё одно пригласительное, Одри выдернула лист и, не сдерживая раздражения, стала ножницами добивать бумагу. Несколько аккуратных надрезов — и получилась многоугольная звезда. Она подняла её к распахнутому окну, разглядывая, как свет уличных фонарей играет на складках и гранях бумаги.       В этот момент Рут вошла в комнату и, заметив подругу с бумажной звездой, не удержалась:       — Звёзд на небе мало?       — Случайно получилось. Даже красиво, хм, — ответила, улыбаясь сквозь раздражение.       Рут, с кружкой капучино в руке, чуть наклонилась к ней:       — Мм, слышала об одной болезни?       — Звёздной? Аххаха, не переживай, о моём существовании знаешь только ты, твой жених, мой бывший и психотерапевт. Прославляться на всю страну я не намереваюсь.       — Нет, — Рут сделала паузу, подбирая слова, — это когда из глаз человека вместе со слёзной жидкостью текут мелкие хрусталики — маленькие звёзды. Если чувства к кому-то не взаимны, со временем зрение постепенно теряется. Ученые называют это редким психосоматическим феноменом, почти мифом, но последствия реальные: тоска и разбитое сердце буквально отражаются на глазах.       Одри, держа бумажную звезду перед собой, чуть нахмурилась, но сменила выражение лица на лёгкую улыбку:       — Значит, мне стоит не увлекаться случайными наблюдениями за небом…       Рут только тихо усмехнулась, оставив без комментариев, и повернулась к кофе, а Одри снова устремила взгляд на маленькую бумажную звезду, задумчиво вращая её в пальцах. Серая звезда… Как глаза психотерапевта. Невольно всплыл разговор:       — Да, именно так, — она слегка запнулась, словно подбирая слова, — отец был слишком… как бы сказать мягче… суров. А мама… мама боялась отца и его праведного гнева. — Девушка на миг замолчала, пальцы её нервно сжали край стола. — Но кажется, мы зашли слишком далеко, профессор. Вам не кажется?       Малек, опершись подбородком на ладонь, внимательно посмотрел на неё.       — Хуже уже не станет, — спокойно заметил он. — Всё это уже пережито. Вопрос лишь в другом: что мы делаем с тем, что пережили? Либо тащим, как камень за спиной, либо берём и отпускаем.       — Отпустить? — она чуть усмехнулась, но в её голосе прозвучала горечь. — Разве прошлое можно отпустить? Оно ведь всё равно в нас.       — Вот именно, — Малек кивнул. — И в этом главный парадокс. Мы говорим «прошлое осталось позади», но на деле мы сами носим его в себе. Отделим место и закопаем глубже. Отпустить — это научиться жить так, чтобы твоя боль не управляла твоими выборами.       Когда он мягко, но настойчиво произнёс:       — Поведайте мне одно из воспоминаний, — девушка, словно застигнутая врасплох, положила ладони на лицо. Пальцы дрогнули, в груди рванул воздух, и Синнер, откинувшись чуть вперёд из кресла напротив, наклонился ближе. Без обычного холодного величия, без профессорской отчуждённости — он просто протянул руку и осторожно погладил её по голове.       Сквозь пальцы прорвались тихие всхлипы.       — В детстве… — она попыталась выговорить, голос оборвался, но потом снова зацепился за память. — Было… кое-что… и никто… никто даже не заметил. Не подошёл. Не спросил… Я сидела и ждала, что хоть кто-то… Но так и не подошли.       Она подняла глаза, влажные, блестящие капли в ресницах, и тут же поспешно вытерла их тыльной стороной ладоней. Синнер уже протянул ей салфетку, будто предугадав. Но сесть ближе он не решался, будто сама его сдержанность была последней гранью профессионализма. И всё же — моргнув едва заметно, она словно дала ему разрешение.       И только тогда он оказался рядом. Она опустила своё раскрасневшееся, неуклюже смазанное слезами лицо ему на плечо. Кто знает, насколько дорогой костюм она промокала своими рывками дыхания и мокрыми прядями волос, но Малек молчал. Просто был рядом, не вставляя поучений, не выстраивая точных фраз. Его ладонь двигалась осторожно — будто укачивала ребенка.       Так странно было видеть профессора Синнера молчащим. Голос внутри Одри аж встрепенулся: неужели это тот самый человек, чей безэмоциональный взгляд разрезал аудиторию, чьи слова всегда тянулись к морали? Она проморгала пелену, в последний раз шумно выдохнула, опустив взгляд вниз. И сердце вдруг защемило тоской от того, что её слёзы впитываются в его плечо, и он всё так же не отстраняется.

***

      Третья неделя их встреч шла своим размеренным чередом. Комната всё та же: приглушённый свет торшера, столик с нетронутым чаем, кожаные кресла напротив друг друга. И ничего не предвещало беды…       Как вдруг оба телефона почти одновременно пискнули. Одри машинально потянулась к своему — экран высветил сообщение от Рут: фотография свадебного платья, белая ткань с мягкими складками и сердечко в подписи. Одри криво усмехнулась, но в груди всё равно что-то кольнуло.       В ту же секунду Синнер, не меняясь в лице, тоже посмотрел на свой экран. Одно короткое движение глаз, и телефон вернулся в карман. Только вот через мгновение его прорезал рингтон. Звонок. Мужчина извинился тихо, чуть склонив голову, и отвернулся на секунду.       У Одри внутри всё оборвалось. Мысль, едкая и неприятная, словно сама пробила себе дорогу: Рут? Она наклонилась к телефону, пальцы предательски дрожали. Вызов. Всего один вызов — и она узнает. Гудки тянулись недолго, пока не высветилось сухое: «абонент занят».       Совпадение? Она подняла глаза на психотерапевта. Он слушал свой звонок, спокойно, без эмоций, как будто так и должно было быть.       И пазл сложился. Одри почувствовала, как холод пробежал по спине.       — Боже, какая же ты идиотка… — выдохнула она, не то себе, не то в пустоту. — Никогда не изменишься. Бедный жених, — слова рвались сквозь зубы, дрожащие, наполненные злостью и болью. — Зачем тебе свадьба, если ты всё ещё как ребёнок?..       Она стиснула телефон так, что побелели костяшки пальцев. В груди смешались ревность, жалость и отвращение — и к подруге, и к самой себе. Когда пауза затянулась, он тихо, почти профессионально безэмоционально напомнил:       — Мы остановились на том, что вам тяжело справляться с этим ощущением…       Одри резко выдохнула, отвернувшись. В её голосе не было ни капли сдержанности, только усталость и рвущаяся наружу боль:       — Знаете… сейчас такое дерьмовое чувство. Я не хочу больше этих разговоров, этих сеансов… Хочется просто прекратить всё. Уехать куда-нибудь далеко-далеко. Или… если уж совсем не выдержать — просто закончить всё самой.       Её слова повисли в воздухе, Малек не сразу ответил, лишь отложил ручку, сложив руки перед собой.       — Ну, этого я, конечно, ни предложить, ни позволить вам не могу.       Одри чуть откинула голову назад, волосы соскользнули по плечам — и с неожиданным вызовом она произнесла:       — Тогда я хочу латте.       Он моргнул, не сразу поняв, к чему ведёт эта смена темы:       — Увы… латте у меня нет. Могу предложить альтернативу.       — Нет, профессор. Латте. — в голосе прозвучала настойчивость, почти капризная.       Он нахмурился, приподняв бровь, будто от непонимания:       — Вам принципиально хочется именно латте?       Одри наклонилась чуть вперёд, её улыбка вышла неясной, как будто ироничной и уязвимой одновременно:       — Знаете, я не пью капучино. Не люблю его. И знаете что? Я всё равно его делаю. Не для себя. Для подруги. Она обожает. Я ненавижу. Но делаю. Каждый раз. Скажите, профессор… у вас найдётся латте для меня? Или только капучино?       Её слова зависли в воздухе намёком, слишком явным, чтобы быть просто разговором о кофе. Малек замолчал. В уголке его губ мелькнула тень усмешки, но взгляд оставался настороженным.       — Я не пью кофе. И кофемашина сломана. Могу предложить только три варианта — но не латте.       — А я хотела бы именно его, — мягко повторила девушка, проводя пальцем по подлокотнику кресла. — Я люблю латте. Как вы любите свои сигары.       Она задержала паузу, почти театральную, а потом наклонила голову:       — Можно я загляну на кухню?       — Прошу, — коротко отозвался Синнер, чуть кивнув в сторону.       Одри прошла, не спеша оглядываясь, но вовсе не ради интерьера или чашечки кофе. Широкие фасады шкафов, блестящая поверхность столешницы — всё это мелькнуло фоном, пока её внимание скользнуло к углу, где стояла кофемашина. Ничего примечательного: стёртые кнопки, отполированная до матового блеска панель, немой свидетель бесконечных чашек.       Она коснулась пальцами пластика и, не задержавшись, потянулась к верхним шкафам. Металлические ручки звякнули, когда створка отворилась. Позади послышался ровный щелчок — знакомое движение зажигалки. Синнер, скрестив руки на груди, вынул сигарету, медленно поднёс её к губам. Язычок пламени осветил его лицо на секунду, и он бросил в сторону Одри почти лениво:       — Вы не против?       Табачный дым потянулся к потолку. Она молча продолжала перебирать содержимое полки, пока взгляд не наткнулся на то, что искала — рыжий волос, тонкий, застрявший в щели между банками. Одри замерла, будто кусочек доказательства заговорил с ней громче, чем любые слова.       Повернувшись, она подошла ближе, едва ли не вплотную, и с горькой усмешкой произнесла цитату — известную, узнаваемую, звучавшую как приговор:       — «Верность, в отличие от измены, недоказуема».       Она позволила себе грубость: медленно вытянула сигарету прямо из его губ. Синнер не возразил. Его взгляд остался спокойным, только палец легко коснулся её локона, скручивая его на манер привычного жеста.       — Попробуйте, — сказал он негромко. — Прекрасно помогает успокоиться.       И протянул ей сигарету обратно, глядя в глаза так, будто ждал не её ответа, а самого факта — вдохнёт ли она дым или оставит его предложение без ответа.