Искажение

Сквозь грязную оконную раму пробивается тёплый солнечный свет. Душная комната напоминала скорее приют для бездомных, нежели обитель шестнадцатилетнего подростка. Лучи, дерзко проникающие внутрь, рождали пляшущих солнечных зайчиков, которые тут же гасли, сталкиваясь с жирными, застарелыми пятнами на стекле. Гора грязных кружек возвышалась на столе, а пол, казалось, был укрыт не одним, а несколькими слоями пыли, образуя причудливый, но отталкивающий узор. Хозяин этой разрухи слегка пошевелился в скрипучей, прогнувшейся под его весом односпальной кровати. Одеяло, некогда, возможно, и благоухавшее свежестью, теперь источало приторный аромат дешёвого дезодоранта, с грубыми нотками такого же копеечного геля для душа, с синтетическим запахом хвои. Нос предательски поморщился от непрошеного света, а глаза пронзила острая резь даже сквозь плотно сомкнутые веки. Джисон привык просыпаться с этой сверлящей болью, словно зрение мстило ему за каждое новое утро. Представьте себе мир, который никогда не бывает полностью чётким, где оценки расстояния кажутся приблизительными и неверными, а любые попытки наладить контакт с людьми заканчиваются мучительным разочарованием. Это и есть мир Джисона, искажённый косоглазием, диагнозом, поставленным ему ещё в раннем детстве — точные годы он давно уже перестал помнить, но тяжесть этого приговора ощущал на себе каждый день. Болезнь эта, словно тень, нависла над всей его дальнейшей жизнью. Отец, испугавшись трудностей и не желая возиться с «проблемным» ребенком, трусливо сбежал, а мать отныне винила во всех своих бедах ни в чём не повинного больного сына. «Ты сломал мне жизнь! — кричала мать, этот, казалось бы, единственный близкий человек. — Твой папаша бросил нас, потому что не хотел каждое утро видеть твою мерзкую рожу!» Поначалу эти слова причиняли невыносимую боль, резали, словно самый заточенный нож, раня глубже, чем любое физическое увечье. Но с возрастом Джисон привык к выходкам своей матери, ведь вскоре начались вещи и похуже, чем словесные оскорбления отчаявшейся, истеричной женщины: школьный буллинг, систематические издевательства, травмы и унижения, развернувшиеся в этом храме знаний, именуемом школой. После мучительного пробуждения рука тут же потянулась к начисто отполированным очкам — единственной чистой вещи в этом хаосе. Если уж глаза предательски решили размывать и искажать окружающий мир, пусть хоть эти два куска толстого стекла, заключённые в тонкую металлическую, давно потёртую оправу, помогут различать хотя бы лица. Надев очки, Джисон не ощутил ни малейшего облегчения. Пробираясь в ванную комнату сквозь горы пустых бутылок газировки и разбросанных вещей, парень бросил взгляд в зеркало. Он не был неряхой по своей натуре, он просто жил, руководствуясь своеобразной философией: «Чистота в комнате — чистота в душе». А поскольку в его душе царил хаос и мрак, не было ни сил, ни желания тратить драгоценную энергию на бессмысленную уборку. Ведь день-два — и бардак вернётся вновь, тогда какой в этом смысл? Для шестнадцатилетнего подростка, лишённого радостей такие мысли вполне закономерны, но в данной ситуации, если не он — то кто же наведёт порядок? Джисон жил сам по себе, существуя без помощи родителей, выброшенный на обочину жизни. Глядя на своё отражение в зеркале, покрытом брызгами присохшей зубной пасты, парень лишь издал приглушённый, полный разочарования смешок. «Я такое убожество, — пробормотал он, засовывая пошкрябанную зубную щётку в рот. — Впрочем, как и всегда». Сплюнув вязкую мятную субстанцию в раковину, наскоро умыв лицо и слегка пригладив вьющиеся русые волосы, Джисон принялся собираться в школу. Натянув неглаженную уже как минимум неделю рубашку, он направился сразу в коридор, зная, что никаких ароматных горячих блинчиков или хотя бы наскоро приготовленной яичницы с тостами ему ждать не придётся. Матери плевать на опрятность и питание сына, это уже давно стало нормой. Единственный добрый жест, который она когда-то сделала — это купила специальные очки, которые, по словам медиков, должны были вылечить недуг её ребёнка. Но чуда так и не произошло. Для полного излечения требовалась серьёзная и дорогостоящая операция, но как получить это лечение, если они последние десять лет даже не появлялись в клинике? По пути в школу парень проходил мимо маленьких киосков, где продавали фрукты и выпечку. Лёгким движением руки он перехватил с полок пару яблок и какой-то пирожок. Воровать, конечно, плохо, но жить как-то приходится, а умирать от мучительного голода не хотелось, хотя в глубине души он считал, что вполне заслуживает этого. Пиная камни под ногами и дожёвывая горячую, пышную булку, зная, что в школьной столовой или уж тем более в кабинете ему не дадут насытиться даже капелькой энергии, Джисон медленно приближался к месту своей ежедневной пытки. Впереди виднелось большое, серое здание, украшенное выцветшими под палящим солнцем флагами. «Сука, как же я тебя ненавижу», — пробормотал русоволосый, с отчётливыми нотами презрения в голосе. По школьным коридорам, словно стая диких зверей, носились орущие дети, на лавочках развалились старшеклассники, бесцеремонно ощупывая тонкую ткань юбок своих одноклассниц. И ещё более мерзкое чувство, словно ядовитый плющ, начало расползаться в его худощавом теле. Находиться среди этих извращённых, ленивых, пустоголовых людей и ощущать себя неполноценным — отвратительно. Поднимаясь на свой этаж, он чувствовал на себе сверлящие взгляды, как будто, наконец, школьники поняли, кто явился — разглядывали, как зверя в зоопарке. «Будто вы, мрази, до этого меня не видели», — про себя процедил Джисон, но раздражения не показал. Ему попросту страшно открывать свои истинные эмоции. Он слабый и трусливый. Оценивая свои силы, парень просто уверен, что не сможет дать отпор даже первокласснице, потому что никогда не дрался, и как только дело доходит до издевательств, его тело парализует от ужаса и осознания, что сейчас будет больно. В классе стоял нескончаемый гундёж. Воздух прелый, тяжело проходится по лёгким, с еле заметным запахом сладких ягод — видимо, одноклассники курят электронные сигареты прямо за партой. Пройдясь мыльным взглядом по классу, он остановился на единственной расписной парте. Каждый второй исполнил долг — расписать её обидными словечками и рисунками. Парень сел на своё место, сжался, будто бы это сделает его невидимым, и принялся коротким ногтем царапать надпись «ошибка природы» с надеждой стереть её и заодно свой палец. Успеваемость Джисона оставляла желать лучшего. Из-за плохого зрения ему приходилось вкладывать больше сил, чем здоровым людям, от чего чаще всего он получал неудовлетворительные оценки. Учителя относились с пониманием, что чуть-чуть подбадривало. Но, к огромному сожалению, это могло и доставлять неудобства, ведь плохие отметки становились новой причиной издёвок одноклассников. Дверь с грохотом открылась, от чего пробежала дрожь по спине. Он уже наизусть выучил каждый жест и каждый шаг виновника недавнего шума. Это Минхо, Ли Минхо и его шайка. Грязные животные, которым обязательно каждый день необходимо жестоко издеваться над Джисоном. Минхо — всемирный любимец. У него богатые родители, которые делают для него всё. Мать является главой родительского комитета, а отец вкладывает внушительные суммы на ремонты и благоустройства школы. С его оценками он мог бы поступить в любое высшее заведение за границей. Девчонки готовы падать ему в ноги, ведь высокий богатый брюнет — мечта каждой. Но Джисон не разделял их симпатии — только он знал, какой этот человек на самом деле гнилой притворщик. Когда-то давно, ещё в младших классах, их взгляды столкнулись совершенно случайно. Минхо тогда был щуплым, нескладным мальчишкой, с двумя смешно выпирающими, только что выросшими передними коренными зубами. Он смотрел на Джисона, словно заворожённый, будто разглядывал диковинную бабочку в раскосых глазах напротив. Поначалу казалось, что он не испытывает негативных эмоций — просто наблюдает с каким-то странным интересом. Но затем его глаза вдруг расширились, и по лицу разлилась широкая, злорадная улыбка. Сократив расстояние, мальчик подбежал к ещё более хрупкому маленькому Джисону и с нескрываемым озорством проговорил по слогам, пробуя слово на вкус: «Ко-сой», — тыча коротким пальцем прямо в лоб одноклассника. С того самого момента и началась их вражда, а точнее сказать, односторонние насмешки в адрес Джисона, который боялся дать хоть какой-то отпор. Поначалу детские, безобидные подколы стали переходить в более жестокие издевательства, пока не переросли в настоящий террор. Русоволосый терпеливо сносил каждое унижение, отчего Минхо надоедали прежние забавы, и он придумывал всё более изощрённые способы потешить себя и своих одноклассников. Толком и не скажешь, чем Джисон заслужил столько пристального внимания к своей персоне. Виной ли во всём его недуг? Либо же это кара небесная, и он таким образом обречён быть наказанным судьбой за то, что выглядит не так, как все? Может, он был слишком тихим, слишком робким — лёгкой добычей в жестоком мире. Из раздумий русоволосого вывел резкий удар прямо перед глазами. Страх пробил до самых клеток. Напротив его лица расположилась массивная ладонь с длинными пальцами. Боясь лишний раз пошевелиться, Джисон перевёл взгляд на запястье и увидел чёрные дорогущие часы с серебряным циферблатом. Он узнал сразу, эта вещица принадлежит Минхо. Брюнет решил с самого начала дня терроризировать одноклассника, первое, что он посчитал смешным — резкий удар рукой об парту, с целью привлечения внимания и пробуждения страха, который он со смаком чувствует аккуратным острым носом. «Доброе утро, уродец!» — где-то сверху макушки Джисона доносится тягучий нежный голос.