Твой взгляд на мое отражение

      Переоделся я быстро. В отличие от Сугуру, хвастаться масштабами гардероба мне не доводилось. На штанге уныло висели вешалки с одинаковыми черными футболками, несколько толстовок, две пары джинсов и брюки карго с резинками на щиколотках песочного цвета, в которые я и облачился. Летняя одежда давно была убрана в кладовку поближе к зимней. Хоть в наших краях осень и весна от зимы практически ничем не отличались, и гардероб на целых девять месяцев можно было не разделять, я все же разделял. Погожий день вынудил набросить толстовку на плечи, то есть — взять с собой. В отличие от многих подростков, красоваться я не любил и всегда выбирал комфорт и тепло в непогоду. Осень в этом году выдалась довольно приветливая, жаловаться не приходилось. Я любил дождь и неласковый ветер, особенно в часы пробежек, но сбивать кроссовки об асфальт и в закатных лучах прохладного в это время года солнца было также недурно. Сентябрь близился к завершению, а Махито так и не достал из недр своего необъятного шкафа любимый светло-серый шарф. Это можно было считать определенным знаком.       Автобус уже светил отблесками своего отполированного желтого бока в окна соседних домов, когда я снова выкатился на улицу. Годзе поднимался по ступенькам вслед за братом, а Махито послушно стоял рядом с распахнутыми дверьми и внимательно следил за моим приближением. По его выражению лица я понял, что обида, помноженная на обиду, — это примирение. Я бывал с ним груб, а он и не догадывался почему, но и о своем неприемлемом поведении в мою сторону не догадывался тоже. Я мог вынести многое… и делал это, но не некоторые вещи. Даже такому умнику, как Махито, понимание настолько простой истины было недоступно. Присланное мне вчера фото я, конечно, сохранил, а вот от непристойных сообщений о Блонди предпочел избавиться.       — В конец, — тихо скомандовал он, когда наши плечи поравнялись.       Я поднялся в салон и увидел машущую ладонь Дзего. Мест в автобусе еще было полно, ведь наша улица по маршруту следования располагалась почти в самом начале, но пафосные места на заднем ряду для нас все равно заняли. На соседних креслах поедет президент Камо и староста выпускных классов. Одна на две оравы будущих взрослых. Да, и что? Чтобы раздавать затрещины и шантажировать очередным «билетом» много сил и ресурсов не нужно. Ученический совет справлялся с вещами глобальными и не очень, а староста всегда являлась просто… лицом.       Я дождался, пока Махито пересчитает присутствующих, отметит фамилии в планшете, вернет гаджет на приборную панель автобуса и, наконец, плюхнется у окна. Следующая остановка по плану у дома Сёко, она и займется пересчетом остальных птенчиков. Усевшись рядом, я тут же достал из кармана наушники. Обычные проводные, такими уже давно никто не пользуется. Я любил замызганные белые провода, хрипящие капельки, потому что они были первым подарком, который Махито сделал лично мне. Обычно на день рождения или другой важный праздник мы с Сугуру получали одинаковые подарки вплоть до того момента, пока нам не исполнилось пятнадцать. Обычно это было что-то нужное, что мы потом использовали, но в финтифлюшках, пусть и недешевых, не было самого Махито. Он дарил то, что было в тренде, или то, что нравилось нам с братом в одинаковой степени (типа тех же черных футболок), но никогда не то, в чем была хоть частичка его души. Наушники стали тем самым.       Я обнаружил у себя в рюкзаке коробочку в Сочельник. Открывать было волнительно и страшно, а имя дарителя в голове все не оформлялось. Я не верил, что это может быть друг (потому что он никогда не дарил мне ничего личного, поняли, да?), но выпавшая из коробки наклейка с котиком все прояснила. И нет, Махито таким не увлекался. Просто на день Святого Валентина одна из поклонниц подарила ему целый ящик этих наклеек. Одно время в ученическом совете даже баллы учитывали не пресловутыми звездочками, а сраными котиками. Он положил кота в коробку, потому что я не был для него уникальным. Сугуру на Рождество получил от него какие-то охуенные напульсники. Без котов. Наклейки закончились только в конце прошлого учебного года. Своих котиков я храню там же, где и записки.       Я любил эти наушники всем сердцем и отказывался менять их на новую модель или что-то модное беспроводное. Ухаживать за ними становилось сложнее, некоторые пятна с резины даже не очищались, звук на выходе получался ужасным, но они были для меня целым отдельным космосом. Эти тоненькие провода, пластик на капельках. Махито купил мне их потому, что я много бегал, а «во время бега тебе, наверное, одиноко». Мне не было одиноко во время бега. Но этот практически единственный и такой личный знак внимания я не мог не оценить. От меня и брата в тот год ему достался блокнот в кожаном переплете от одной известной фирмы. Махито пользуется им до сих пор.       После наушников были другие подарки. Даже более ценные. Мама воспитывала друга одна (богатый дедушка участвовал только в оплате образования и тенниса), но не была стеснена в средствах, так что баловала не только сына, но и нас с Сугуру тоже. Зачем — не ясно, ведь наша семья ни разу не бедствовала. В отличие от многих богатых однокашников, Махито никогда состоянием семьи не кичился, и часто повторял, что его в их доме пока что ничего нет. Он обожал маму больше всего на свете, потому что «у меня кроме нее никого нет», и собирался стать великим, чтобы «на пенсии она ни в чем не нуждалась». Моего брата он обожал чуть меньше, но временами казалось, что мать сдвигается на второе место. Хотя где-то там, в рейтинге, еще было море… Мама, море и Сугуру. Расставьте сами, я не возьмусь. В целом Махито людей терпеть не мог.       То, что я забыл о ежегодной экскурсии, являлось фактом прискорбным. В последнее время я действительно был весьма рассеян, здесь Яга не ошибся. Соревнования по бегу уже через три недели, я абсолютно к ним не готов, хоть администрация школы и уверяла родителей в обратном. Несмотря на то, что мы с братом в основном были предоставлены сами себе, отец и мама любили нас и желали вырастить из каждого достойного члена общества. Конечно, Сугуру любили больше, ведь он за все семнадцать лет жизни никого так и не огорчил ни разу, не то, что я. Но с этой несправедливостью я все же как-то ужился.       Я был рассеян и забывал о многих вещах, но день экскурсии еще со средней школы считался мною чуть ли не священным, и забыть о нем стало маленьким преступлением против самого себя. Занятия отменялись, о наказаниях все забывали, даже заклятые враги на время складывали шпаги в ножны. Нас вывозили в деревеньку, расположенную у подножья одной из местных гор, чтобы полюбоваться на цветение восхитительных хризантем всех существующих оттенков, которые местные жители выращивают на продажу. Конечно, у них есть и теплицы, но настоящее поле цветов под открытым небом никого не оставило бы равнодушным. Для каждого класса выбирался свой день. Ни Блонди, ни доставучих первокурсников мы сегодня не увидим.       Сёко с видом победительницы конкурса «Мисс Мира» вплыла в салон и тут же демонстративно пересчитала всех наманикюренным коготком. Президент Камо величественно вошел в автобус вслед за ней и так же царственно поприветствовал собравшихся кивком головы. Добравшись до нас, Норитоси протянул Махито руку прямо мимо меня. Я задержал взгляд на их скором рукопожатии, борясь с приступом головокружения. Краем глаза я видел, как Махито улыбался президенту, но от поднявшегося давления все равно не смог бы эту улыбку с его бледного лица стереть. Морда напрашивалась на кулак. Кого я обманываю… Махито я и пальцем не тронул ни разу в жизни.       Если что — это чистая правда. Я не притрагивался к нему ни разу даже случайно. Однажды он беспечно погладил меня по плечу во время отчаянного сражения в дворовый футбол, и я с яростью сбросил с себя его кисть, чем вызвал нешуточное недоумение. Он так и стоял, прижав к себе ни в чем не повинную конечность, а я выслушивал крики Сугуру о том, что таким невоспитанным хамам не место на игровой площадке. Нам было по двенадцать. Когда он дотронулся до меня, я впервые ощутил… настоящее влечение. Мне было страшно, стыдно, неловко и омерзительно. Я благодарил небеса, что на улице ноябрь, и я в удлиненном спортивном жилете. Я проклинал небеса за то, что Махито утешает мой брат. Приобнимает за плечо и велит не обращать на меня внимания. Во взгляде на меня было столько непонимания и обиды, что даже мне хотелось задохнуться, что уж говорить о друге. Во взгляде же на Сугуру… был еще один космос. Их дружба и по сей день тактильная, пусть и не близкая. Я же любого даже случайного касания избегаю как огня. Как могу. Пока еще могу…       Друг знает, что я не выношу сантименты. Рукопожатия и любой физический контакт. Иногда он провоцирует меня (как вчера на стадионе или сегодня у дома), но пока еще ни одна из этих его шалостей не удалась. Если бы он только знал, что творится с моей головой и телом, когда я представляю его касания… Если бы он смог прочувствовать хотя бы часть моих страданий, то просто умер бы. Я не шучу.       Я представлял, как его шершавая от бесконечного сражения с ракеткой рука нежно касается моей щеки. Почти невесомо. Как пальцы плывут выше к виску, как ласково подушечка большого надавливает на него, чтобы стереть мою головную боль. Как другая его ладонь, гладкая и лишенная мозолей, скользит по моей шее, после рука обхватывает ее, а острый кончик его носа тычется в местечко под ухом. Как он вдыхает мой аромат, настоящий вкус которого я никогда не узнаю, как его туловище жмется ко мне ближе, чтобы соединиться с моим каждой клеткой. Как жадно его губы примыкают к тонкой коже, а после его шепот щекочет мне ухо. Каждый раз он шепчет то, что я никогда не смог бы произнести вслух. Сказать это вам я тоже не могу.       Если бы он знал, что я чувствую в моменты своих фантазий, то умер бы от стыда. Что такое стыд, Махито не знал, чтоб вы понимали. Он бывал робким в обществе моего брата, иногда затыкался и позволял себе немного смирения в компании действительно интересных ему людей, был снисходительно щедрым на скупую улыбку в обществе злоебучего Блонди, но стыда не знал. Гордился всем, что делал, не стеснялся в выражениях, во многом разбирался. Но если бы он узнал, что я ощущаю, когда думаю о нем, то застыдился бы. Помяните мое слово.       — … кепку.       — Что?       — Я говорю: сними кепку, придурок, — прошипел Махито и щелкнул пальцем по козырьку кепки, которую я водрузил на голову перед выходом из дома.       Я допускал, что прикрытый шрам вынуждал его думать обо мне, как о Сугуру. Тем более что брат тоже принарядился и покрыл голову. Нас действительно никто не отличил бы в одинаковой одежде и с прикрытыми лбами. Должно быть, Махито было тяжело рядом со мной в таком виде. Я не собирался ему уступать и недобро оскалился, на что он непристойно выругался и покачал головой. А после уставился в тот самый блокнот. Именно в нем он уже который год рисовал хризантемы. Или то, что ему нравится. Я так и не набрался смелости попросить его показать наброски. Он бы все равно не поверил, что мне это интересно. Я же не Сугуру с тонкой душевной организацией, а бельмо на глазу.       Он занялся подготовкой странички для будущего шедевра, а я засунул наушники в уши и погрузился в музыку. Особого вкуса у меня не было, но слушал я в основном альтернативу и доисторический рок, что всегда находило у Махито повод для несмешных шуток. Он был в тренде. На деле — музыкальной проституткой. В его плейлисте можно было найти все от соула до хэви, чем он по-идиотски гордился. Воистину, он был самым неприятным человеком из всех, кого я знал, даже в мелочах. Моя ненависть к нему границ не знала.       Автобус набился, сопровождающие учителя расселись по своим местам, и мы выдвинулись в горы. Дорога занимала порядка двух часов, так что времени подумать о скором будущем было у меня предостаточно. Махито чирикал в блокноте, Дзего, сидевший перед нами, то и дело высовывал нос между креслами и задавал ему какие-то нелепые вопросы. Их прерывающуюся беседу я не слушал, потому что врубил на повтор свою любимую песню. Старую, возможно, не очень ритмичную, но такую близкую. Мне нравилось вот так сидеть рядом с Махито, молча, практически незаметно. Наблюдать за тем, как он чем-то занят, подмечать момент, когда он собирается фыркнуть или сделать «Тц». Я оставался в тени, но чувствовал его тепло, пусть мы и не соприкасались даже одеждой. В тесном салоне автобуса проблематично не соединяться ни в одной точке, если сидишь рядом и не обладаешь габаритами древка швабры, но место у прохода позволяло мне держать дистанцию. Сиди я у окна, Махито бы воспользовался шансом меня прижать. Естественно, из хулиганских побуждений.       Я думал об Оккоцу и Старике, о том, сколько народу набьется на лавки на стадионе. Что скажут родители, когда я приду к финишу последним. Какое наказание я еще получу сверх того, что уже успел накопить. Насколько укоризненным взглядом меня наградит Махито, когда я устало подойду к тому месту, где он будет сидеть, и упаду на траву у его ног. Я не хотел его жалости, сочувствия. Пусть лучше в его взгляде на меня плещется равнодушие. Это пережить гораздо легче. Однажды он попробовал меня утешить после особенно неудачного забега. Полный презрения взгляд после того, как я открыто послал его на хуй, мне не забыть уже никогда.       Полноценной экскурсией мероприятие назвать было сложно. Нас выпустили из автобуса и объявили, что свободного времени, как и всегда, три часа, после чего нам следует вновь собраться всем вместе. Особо набожные тут же помчались в храм у входа в деревню, часть одноклассников, в основном девчонок, устремилась в сувенирную лавку, остальные побрели к выходу в поле. Дзего бодро чесал впереди, показывая нам дорогу, Махито улыбался той искусственной блаженной улыбкой, которую извечно помещал на свое лицо на публике, а я пинал камешки и мечтал набить желудок омлетом. Уж что-что, а готовил Сатору все же изумительно. К слову, брат и Годзе поскакали в храм. Не потому, что были жутко верующими. Просто там, в лавке, продавались на удивление уродские парные плетеные браслеты всех цветов и размеров. Придурки и не догадывались, что по натянутым на запястья убогим аксессуарам их и вычислят однажды. Сугуру свои браслеты прикрывал рукавом.       — Может уже, блять, угомонитесь и сядете? Поле точно такое же, как сто лет назад.       — Мне нужен определенный ракурс для фото, — мяукнул Дзего и потупил взгляд.       — Завали рот, Кен, — на удивление злобно фыркнул Махито, продолжая путь вглубь цветочной плантации.       Здесь всегда было красиво. Даже зимой, когда все цветы давно уже были проданы. Тропинки между насаждениями, скамейки для отдыха, питьевые фонтанчики. Несколько беседок для организованных групп. В глубине поля — кафе, где можно съесть принесенный с собой паек или заказать что-то у местного повара. Мы никогда там не останавливались. Брели почти до самого края угодий. Дзего доставал из своего рюкзака плед. Мы падали на него и долго смотрели в небо. А вы думали, что это романтическая история о том, как мы с Махито тайно переглядываемся сквозь цветочные стебли? Ха… Дзего и его друг тоже.       Он ушел фотографировать пологий спуск к реке. Делал фото каждый год, чтобы отслеживать, как река разрастается вширь. Я уселся на плед и тут же вытащил свой обед, потому что спортивный организм к сему часу растерял уже весь запас калорий. Съев ровно половину омлета, я привычным жестом отвел руку с контейнером назад. Махито взял его так, что наши пальцы не соприкоснулись.       — Вкусно. Плешивый готовил?       — Ага.       — Как этому уебану удается преуспевать во всем? — со вздохом произнес Махито и вновь зажевал.       — Почему ты его не любишь?       Я сидел, подтянув колени к груди и обняв голени руками. Смотрел на носки кроссовок и уже начавшую желтеть траву под ногами. Насекомые еще вовсю пели свои песни, ветер сегодня был невероятно ласковым. Я натянул кепку ниже, чтобы потоки не касались глаз. После еды они всегда были особенно чувствительными.       — Тц. С чего бы мне любить его или не любить? Он просто успешен сам по себе. Ничего для этого не делает. Как избранный. Это бесит.       Когда Махито начинал говорить короткими отрывистыми предложениями, я немного терялся. Он как будто лаял, и этим выражал все свое недовольство. Ему приходилось много стараться, чтобы люди его замечали и проникались. Скрывать свое истинное я и много чего еще, но я не думал, что Махито завидует. Сатору вообще плевать на окружающих и их мнение, он живет так, как хочет, и призывает к этому моего брата. Задай я ему подобный вопрос, он бы вытаращился на меня, как на НЛО. Не понял бы подвоха.       — Почему?       — Почему что? — переспросил он и вернул мне контейнер.       Вместо омлета там лежало пирожное. Желейная верхушка, бисквитное донышко. На нежно-розовом желе нарисована мордочка котенка. Серого. Я уставился на кругляшок, как будто пытался понять, не чудится ли мне. Не подумайте, Махито при всей своей неприятности, не был жадным. Обмениваться едой стало для нас нормой лет с одиннадцати. Я поглощал то, что не доедал он, он — послушно принимал из моих рук еду, которую я не любил, но брал с собой в школу, потому что так велела мама. Но пирожное…       Страсть к сладкому была моим главным грехом. Отвечаю. Я обожал все, что содержит в себе чистый сахар, и чем больше — тем лучше. Махито о страсти, естественно знал, и даже шутил, что я женюсь на жирной кондитерше, которую приятно обнимать, как панкейк, и от которой всегда пахнет сахарной пудрой. Я не спешил его разочаровывать.       Он подбрасывал мне конфеты, иногда делил пополам булочку с ванильным кремом и с видом милости от самого императора протягивал мне половинку, всегда покупал на наш с братом день рождения отдельный маленький торт для меня, но… Но он никогда доселе не пек сладости самостоятельно.       — Это что?       — Тц.       — Это кот.       — Это торт.       — Торт?       — Да. Мини версия возможного торта на выпускной вечер… — буркнул он и вновь зачавкал.       Я обернулся. Махито жевал стащенный у меня из рюкзака сэндвич. Смотрел он на кота в моей руке, скорее обиженно, чем воодушевленно, а кончик его носа подрагивал, что выдавало высшую степень бешенства. Глядя на него, я пребывал в невесомости. Именно это состояние друга вызывало у меня невероятные приливы всех возможных эмоций. От нежности до ярости. Коктейль разливался по венам и кружил голову. Я метался между желанием повалить его на плед или же затолкать это пирожное в самую глотку. Прямо поверх недожеванного сэндвича. Второе перевешивало.       — Хуйня. Сразу же видно, — гоготнул я и покрутил контейнер.       — Да… — едва слышно ответил Махито и поднялся на ноги. — Прогуляюсь…       Я съел пирожное в два укуса, стоило ему скрыться из вида. Нежный бисквит с ванильной пропиткой таял во рту. Вкуснее этого десерта была только выпечка его матери. Поборов желание вылизать контейнер, я навел порядок на пледе, присвистнул, чтобы Дзего закончил уже с фото и пообедал (присмотрел за вещами), а после сдачи караула направился искать Махито.       Он стоял у спуска к реке. Словно ограненный под лучами солнца. Руки в карманах, профиль острый и четкий. Я видел печаль. Боль. Желание уединения в его взгляде. Но все равно его покой нарушил. Я беспомощен и слаб. Мой язык ядовит, а в личине нет ничего привлекательного. И еще я раб… своего собственного темного сердца. Рука потянулась к его волосам. Почти нефритовым в таком освещении. Но такой роскоши я себе позволить не мог… Гладить его по волосам. В моих фантазиях он часто гладил меня. Собирал прядки руками, игрался с ними, или сжимал у макушки. Он или смотрел на меня с обожествлением во взгляде, или дерзил, кусался. Я не мог определиться, что мне нравится больше. Но чтобы я… его… Немыслимо!       — Это очень вкусно.       — Неужели? — фыркнул он и дернул плечом, как будто я действительно его коснулся.       Если только взглядом.       — Да.       — Хорошо.       — Где ты был вчера утром?       — Хм…       — И что за уродство висит у тебя на рюкзаке?       — Кажется… что это не твое дело, Кен, — устало выдохнул он.       Ответить мне было нечего.       На обратном пути я сел у окна. Махито должен был ходить по салону. Собирать опросники, пересчитывать всех по двадцать раз, помогая Сёко, подписывать бланки на снятие дисциплинарных взысканий. Когда он разместился рядом, я практически спал. В ушах все еще играла та самая мелодия. Песня, которая как ничто иное, ассоциировалась у меня с ним.       Махито еще немного повозился с блокнотом. Я видел эскиз хризантемы, и он мне понравился. Дзего играл с подсевшим к нему президентом в карты. Сёко спала, развалившись на два кресла. Когда один из наушников покинул раковину, я запаниковал. Когда он оказался в ухе Махито — запаниковал сильнее. Но он, кажется, только скривился от старины звучавшей песни. И снова ничего не понял.             

I'd live and die for you

I'd walk the fire for you

You are the light that feeds my soul

You are my everything

I'll be the wind beneath your wings

Together we can fly

      Песня отыграла три или четыре раза. Я вздрогнул, когда моего плеча что-то коснулось. В ужасе скосив взгляд, я понял, что это висок Махито опустился прямо на острый выступ плечевой кости. Он спал так крепко, что явно не заметил, как голова отяжелела. Бояться того, что он наделит каким-то смыслом слова песни, уже было бессмысленно. По телу разливалась дрожь. Чистое блаженство. Его волосы пощекотали мою раскрытую на бедре ладонь. Его дыхание опалило кожу на предплечье.       Как часто я мечтал, что он привалится ко мне вот так. Неосознанно, бездумно. Покажет слабость, которую я опрометчиво обзову зависимостью. Я бы ответил ему тем же. Показал свою слабость перед ним. Позволил бы ему все.

      

When I'm in your arms

Time seems to slip away

Hold me tight so I can feel you breathe

When we met so long ago

I never knew a love could grow

I'm thankful every day

      Я боялся дышать. Двигаться. Дзего вновь вылез в просвет между креслами и от удивления совершенно картинно прикрыл рот ладошкой. Я сжал челюсть, что явилось для него сигналом сгинуть. Время остановилось. Мысли пришли в стагнацию. Тело загорелось от макушки до пят. Я пылал так, что нагрелся воздух вокруг. Только не просыпайся. Останься со мной. Даже если для тебя я лишь отголосок чужого имени.             

«У твоего брата имя красивее, чем у тебя…»

      

«Думаешь?»

      

«Ага! Су-гу-ру… А ты всего лишь Кен…»

      «Кендзяку…»

      

«Ой, вовек так тебя не назову!»

      Я дернул наушник. Махито испуганно подскочил на месте. Заспанный полупьяный взгляд всегда делал его милым, но эти уродские голубые линзы все портили. Он рассеянно спросил, который час, даже не поняв, что только что буквально встал с меня. Дзего прокаркал ему время и незаметно для друга покрутил пальцем у виска, обращаясь ко мне. Да, я всегда был ненормальным. Именно это же и отличает меня от Су-гу-ру…       Автобус привез нас к школе. У ворот на черном байке восседал Блонди. Уроки уже закончились, свободного времени у второкурсников после занятий хоть отбавляй. Я поправил на плече рюкзак и собрался открыть рот, чтобы спросить у Махито, какая помощь ему нужна вечером, но…       — Привет, Нанамин!       Кенто лишь кивнул, угрюмо глядя на меня. А после они просто уехали. В тот день Махито не сказал мне больше ни слова. Даже в виде бездушных символов в смс. А я до самого утра вспоминал отблеск ублюдского брелока в лучах постепенно спускавшегося к линии горизонта солнца.       Если в мире есть боль, то это — я.