The Witcher

      Только через несколько дней, когда деревня уже была далеко за их спинами, Ёнджун понял, что же ему так не нравилось в ней.          Дело было не в идеальных домах, не в серости кирпичей и даже не в пустых грядках — отнюдь не это делало деревню столь… вымершей.         Как бы парадоксально это ни звучало, такой ее делали жители.         Они — полумертвые, ходячие мертвецы, создавшие культ смерти и мести, из любого места бы создали гробницу. Их сила — бессмертие — стала проклятием: охваченные ненавистью, они начали гнить изнутри, задыхающиеся в дыме прошлого и никак не способные окончательно потонуть в огне.          Но деревня была далеко позади. Ведьмы — по крайней мере, пока — больше не внушали страха, и Ёнджун заставил себя расслабиться.         Они шли через множество полей, лесов и деревень. Медленно, но верно у Ёнджуна поднималось настроение. Он терпеть не мог одиночество, и находиться среди людей было для него настоящим благословением. Чаще всего они проходили через поселения, надолго не задерживаясь в них, но даже этой крупицы времени Ёнджуну хватало, чтобывновь почувствовать себя человеком.         — Остановимся тут на пару дней. — Поставил его перед фактом один раз Субин. Они подходили к довольно большому поселению — уже не деревня, а самый настоящий город. Ёнджун обрадовался: ну наконец-то можно будет поспать на нормальной кровати, а не на промозглой земле!         — Долго нам ещё идти до… Как её там?..          — Да. — Субин достал карту и пальцем показал их маршрут. — Мы прошли одну пятую нашего пути. Здесь будут леса, очень запутанные, так что не смей…         Но Ёнджун уже не слушал его. Более того, его вовсе не было рядом. Он услышал музыку — нечто, чего он не слышал с того момента, как покинул замок, — которая доносилась из кабака и была настолько громкой, что пробивалась через стены. Ёнджун, не думая о последствиях, зашел в кабак.          Пробираясь сквозь толпу, которая дарила громкие овации пока ещё неизвестному принцу исполнителю, Ёнджун то и дело наступал кому-то на ногу. Он извинялся словами: «Прошу прощения, но я принц, мне нужно вперед», «пропустите принца, простите!» В основном его либо игнорировали, либо смотрели на него, как на полнейшего идиота, и в моменте тут же забывали о нём, обращаясь к музыке.         Было громко. Неизвестно, как певец умудрялся переорать огромную толпу, но справлялся он с этим на ура. И когда Ёнджун пробрался вперед, он увидел молодого белобрысого юношу ненамного старше его, который пел о невзаимной любви. Рядом с ним на сцене, свесив ноги вниз, сидел парень, самозабвенно играющий на гитаре и покачивающий мелодии в такт головой. Были на сцене и другие музыканты, но он был впереди, на самом краю, а остальные — где-то на фоне. Его лицо было закрыто волосами, но его игра была отменна — Ёнджун ни разу не слышал, чтобы в его замке кто-то умудрялся так быстро переставлять пальцы по грифу, так виртуозно управляться с инструментом. Да и музыка здесь была абсолютно другая: яркая, взрывная. Ее, казалось, можно было потрогать руками, поймать пальцами в воздухе. И, что самое главное — она была живая.           Ёнджун пробился в первые ряды, игнорируя недовольные взгляды мужиков. Паренёк на сцене — тот, что исполнял песню — поймал его взгляд и игриво подмигнул, не прекращая при этом петь. Ёнджун не сумел сдержать улыбки. Всё его тело уже было во власти музыки: его голова глупо ходила туда-сюда под музыку, ногой он отбивал ритм. Остальные были заняты тем же самым, и Ёнджун, вскоре запомнивший припев, стал подпевать вместе с остальными.          — Кто это? — Спросил у ближайшего мужика Ёнджун, показывая пальцем на певца.          — Ты че, не местный штоль? — Удивился мужчина, а потом окинул взглядом Ёнджуна. Но музыка — и, возможно, пиво — разморило его и сделало добряком, поэтому он рассмеялся: — Так это ж Квак Джисок! Местный трубадур! Или как их там… Бард! А с ним — дружок его, Джуён. Вон, внизу сидит.          — Они известны?         — Очень! — воскликнул мужчина, поднимая кружку с пенистым в воздух и чокаясь со своими друзьями. — С недавних пор. Неужто правда ничене знаешь?         — Я только что прибыл в ваш город. — Совсем несоответствующим для подобной обстановки тоном сообщил Ёнджун. Мужики столкнулись чашками, пена потекла вниз, а после — по бороде мужика.          — Вот оно что! — Пытаясь перекричать остальных, прямо в ухо Ёнджуну выкрикнул мужик. Ёнджун чуть не оглох, но его это не волновало: здесь в принципе было очень громко, так что разница была почти неощутимой. — Пива хочешь?         — У меня нет денег…         — Я угощаю. — Улыбнулся Добряк и налил Ёнджуну пива. Тот и не успел сказать, что он, вообще-то, не пьет, как ему всучили большую пивную кружку. — А то ты щуплый, зажатый. Совсем не веселишься! Расслабься, мы все свои!         Сначала Ёнджуну хотелось плеваться от горечи и странного привкуса дыма — как люди вообще этопьют? Но позже хмель начал действовать на него: щеки покраснели, глаза заискрились, да и сам Ёнджун повеселел. Он громко смеялся, ещё даже не догадываясь о том, что Субин, громко ругающийся матом и расталкивающий людей, уже ищет его.          — Этого парня девушка бросила, — продолжал рассказывать бородатый мужчина историю певца, который начал исполнять уже другую балладу. — Он попытался с крыши сброситься, но по итогу только головой ударился. Кровищи было… Жуть! Зато как встал, к себе домой побежал и столько песен написал… И тут же известен стал. Видать, этот удар ему в головешке что-то на место да поставил.          Ёнджун наблюдал за певцом, более не стесняясь смеяться и подтанцовывать. Ему было легко, свободно и весело. Танцы в замке никогда не были настолько увлекательными, и Ёнджун наконец понял, насколько же его жизнь была скучна до этого.          Субин в это время дошел до кабака и открыл дверь, тут же оглушенный музыкой. Народу было много, не протолкнуться, но благодаря своему росту Субин сразу же увидел беглеца. Недовольный вздох и ругань потонули в музыке, и Субин начал пробираться сквозь людей, стараясь не наступать никому на ноги, не вступать в конфликт и ни в коем случае не показывать свое раздражение.         Незадолго после этого в кабак ворвалась молодая девушка. Она без особых усилий пробралась сквозь толпу — возможно, благодаря своей юркости и прыткости, а может потому, что некоторые люди оглядывались и сами расходились перед ней.         — Джисок! — она оперлась руками о деревянную сцену. Сначала Джисок не обратил на неё внимания, но когда она второй раз позвала его, всё-таки опустил взгляд. Его лицо тут же омрачилось и даже стало… Презрительным? Ёнджунвнимательно наблюдал за разворачивающейся сценой, а его собутыльник громким шёпотом через притихший гам произнес:          — О, а вот и его бывшая!         Об этом вскоре заговорил весь кабак. Шепот разносился от одного угла к другому, музыка затихла, потому что солист прекратил петь, а девушка сложила руки в молебном жесте. Гитарист, который сидел прямо на краю, поднялся и встал где-то недалеко от Джисока, который сверху вниз смотрел на девушку.          — Зачем ты пришла? — спросил он, очевидно стараясь говорить спокойным тоном, но в его голосе слышались холод и презрение.          — Прости меня, Джисок! — Взмолилась девушка, чуть ли не падая на колени. — Я была такой глупой, я…         Джисок не дал ей договорить, лишь рассмеялся. Он посмотрел в сторону остальных музыкантов и кивнул им, шепнув что-то неразборчивое для пьяной толпы. После этого он сделал то же самое в сторону своего гитариста, и музыка вновь наполнила помещение.         Квак подбадривал толпу, заставлял их хлопать громче. Наконец, после недолгого вступления, он начал:   

— Кто ты такая, меня чтоб жалеть?

Все твои методы — пряник или плеть.

Но я не так прост, как думаешь ты,

Хочешь обмануть меня — вот твои мечты

Хэй!

        Девушка пыталась перекричать толпу, но они уже позабыли о ней. Джисок же улыбался. Победно, воинственно, с чувством собственного достоинства. Ёнджун знал: этой песней он мстит ей. Окунает её в грязь. У него пошли мурашки по коже: люди обычно посвящают песни тем, кого любят, однако опозорить человека в своем творчестве — это абсолютно новый уровень.   

— Ты не успела спрятать от меня

Секрет, с кем трахалась ты при свете дня. 

И я страдал, я выбился из сил,

Но я заебался, взял — да и простил…

        Музыка начала нагнетать обстановку, и девушка, наконец осознавая, о чем говорит текст, резко покраснела и замолкла.         Своей песней Джисок как бы говорил: «Лучше бы ты вообще сюда не совалась, милая!»  

— Я уж не тот, кем раньше был

Я не защищаю честь чуждых светил. 

Любил я тебя, а ты блядью была

Узнает об этом теперь вся страна!

        Внезапно Джисок повернулся к гитаристу и прижал его к себе. Толпа словно сошла с ума: они орали, как бешеные, трясли друг друга, и среди этой какофонии звука нельзя было разобрать ни звука.         А бард в это время целовал своего друга-гитариста, который он шока чуть не выронил гитару из рук, но не отстранился. У Ёнджуна глаза на лоб полезли, и он перевел взгляд на девушку. Та побледнела, покраснела и вновь побледнела. Кажется, ей было нехорошо. Только вот от чего — песни, ора вокруг или вида своего бывшего парня, который сейчас целовался со своим другом — было непонятно.          Джисок, казалось, входил во вкус. Музыка продолжалась — видимо, это был своеобразный перерыв, музыкальная пауза, и солист решил раззадорить толпу. Что ж, если это было его целью, то ему это удалось: люди буквально взрывались от эмоций!         И в этот момент Ёнджун почувствовал, как кто-то тянет его за шкирку вверх. Не успел он и оглянуться, как его уже потащили чуть ли не по полу через весь кабак, а потом на улицу.         Музыка там слышалась гораздо более тихо. Ёнджун, слегка навеселе, пошатывался из стороны в сторону, а Субин, который наконец-то нашел его, выглядел очень злым.         — Ты вообще в своем уме по таким местам шляться?         — А что такого? — Запротестовал Ёнджун и понял, что язык не слушается его. Слова выходили резко, неравномерно и как-то смято, будто их пережевали и выплюнули. Ёнджун воинственно пару раз хлопнул себя кулаком по груди: — Я сам могу решать, что мне…         Но он не успел закончить предложение, как споткнулся о порог и упал, потеряв сознание.          Субин тяжело вздохнул, проведя одной рукой по лицу в усталом жесте.          — Идиота кусок.   

***

        Комната, грязная, воняющая давно не постиранными носками, вся плыла перед глазами. Ёнджун кое-как сумел приподняться, и ему вдруг показалось, что на стене висело две невыносимо безвкусных одинаковых картин. Зачем кому-то вешать на стену такую мерзость, ещё и в количестве двух штук? Но потом они начали то сближаться, то вновь расходиться, а когда они слились в одну вдвойне мерзостную картину, Ёнджун понял, что второй никогда не существовало. С одной стороны это радовало, и он выдохнул с облегчением, с другой же… теперь картина казалась ещё более ужасной, нежели раньше.          — Проснулся?          Ёнджун вздрогнул от неожиданности и повернул голову к источнику звука так резко, что у него хрустнула шея. На кровати рядом сидел Субин, мрачный и явно недовольный Ёнджуновымнедавним своеволием.          — Что произошло? — Пробормотал он, когда события начали постепенно восстанавливаться в его голове — спутанные, а порой даже кажущиеся бредовыми.          Субин вздохнул и оперся локтями о колени.          — Ты напился в каком-то второсортном баре, а потом отключился на улице, чуть не упав в лужу, как какая-то свинья.          — А вот это обидно было.         Ёнджун попытался встать на ноги с кровати, но его голова закружилась. Пришлось опираться рукой о стену, чтобы не упасть. А затем — громкое урчание живота, причем не голодное, а какое-то странное, почти отчаянное… И Ёнджун схватился за живот.          — Говорят, в этих краях люди добавляют в пиво что-то такое, от чего хочется продолжать пить без остановки, — буднично произнёс Субин, наблюдая за страданиями Ёнджуна. — И у этого «средства» есть один побочный эффект…         — Ой!.. — Лицо Ёнджуна скривилось, и он, смешно перебирая ногами, будто не желая их слишком широко расставлять, побежал куда-то прочь из комнаты, придерживая одной рукой живот, а другой — зад.          Субин позволил себе расхохотаться.          Возможно, ему всё-таки чуточку веселее с Ёнджуном, чем без него.