The Witcher

      Со временем становилось холоднее. В этом году зима пришла — нет, скорее ворвалась — посередине осени. Под ногами ещё не прекратили шушукаться листья — а уже начал перебивать их шёпот громкий хруст-хохот снега. Субин как в воду глядел — не зря заранее запасся теплой одеждой, а то погода и над ними бы вдоволь посмеялась. Впрочем, первый снег — вещь недолгосрочная, так что уже на следующий день он растаял.        Ёнджуну не раз приходилось наблюдать за тем, как Субин работает. То и дело люди подходили к нему со своими просьбами, многие их них вымотанные, раненные или просто испуганные, и Субин с беспристрастным выражением назначал плату.       С таким же лицом он расправлялся с монстрами. Ёнджун нечасто лично присутствовал на «поле боя», — всё-таки это было слишком опасно — но ему пару раз удалось лицезреть ведьмака во всей его мощи, наблюдая издали, с безопасного расстояния. Тайно принц восхищался, внешне же не подавал виду. А Субину и не нужны были чужие овации.        Так они шли по маршруту, указанному на карте, пока однажды Субин с Ёнджуном не прошли мимо кладбища, которое расположилось прямо посреди леса. Чаща в принципе сама по себе была немногословна и лишь изредка общалась со странниками через голоса ветра, птиц и животных. Здесь же царила гробовая тишина. Её было даже как-то неловко нарушать разговорами, шагами и даже дыханием. Любой звук казался чуждым и отскакивал от могил обратно.        — Что это? — тихо спросил Ёнджун, и не думая, что Субин знает ответ. Но тот почти сразу же произнёс:       — Кладбище ведьм.        Принц почувствовал мурашки, бегущие по коже, и перевод взгляд с Субина на кладбище. Его по непонятным причинам тянуло к этому месту. Возможно, сам факт того, что кладбище располагалось в такой глуши, удивлял его, завораживал и интриговал одновременно. Ведь люди всегда тянутся узнать больше о том, что им неизвестно.        А может, эта связь была кровной. Магической.        Ведь Ёнджун тоже был ведьмой. Хоть и не понимал, как так получилось: он понятия не имел, какого он рода.       Вернее, он думал, что знал. Всю свою жизнь он видел мать и отца и считал, что жизнь ему подарили именно они.        Но сейчас все изменилось. Если он был точно уверен, что вышел из утробы матери, то вот в её верности отцу он уже не мог поклясться.        Ёнджун вспоминал мамин взгляд, когда он спросил её об отце там, в картинной галерее. Не раз в своей голове он возвращался к её неоднозначному ответу, наполненному тайными чувствами и сомнениями.       Неужели он и правда незаконнорожденный?        Ёнджун мотнул головой, отгоняя эти мысли в сторону. Нет, это не могло быть правдой. Он слишком похож на своего отца — лицо, манеры, привычки… Как бы сильно Ёнджун ни ненавидел эти схожести, они говорили сами за себя. Он точно был сыном короля. В этом не могло быть сомнений.       Но тогда как так вышло, что Ёнджун обладает магией?       Казалось, ответ был где-то близко, но постоянно ускользал. Ёнджун хватался за него кончиками пальцев, но не мог удержать.         Субин слез с коня и поманил за собой Ёнджуна.        Около кладбища стоял высокий каменный столб, на котором было выгравировано множество имен. Все они принадлежали ведьмам, погибшим во время Великого Огня. Список тянулся ввысь от нижнего до верхнего края. Казалось, ему вовсе нет конца, что столб заканчивается где-то у подножья господского пристанища. Рядом стояла небольшая статуя ангела в человеческий рост: чуть выше Ёнджуна и немного ниже Субина. Мраморные глаза покрывала тонкая полоска ткани — часть образа, тоже искусно выточенная из мрамора. Из-под неё виднелись слёзы — или кровь, текущая из глаз. Хотя, наверное, это были обычные грязные разводы. Кроткая, скромно сложившая окутанные длинными рукавами руки на груди, статуя «смотрела» куда-то ввысь. Было в ней нечто притягательное, завораживающее. Нечто такое, что заставляло сердце сжаться, а разум задуматься: почему этот ангел ничего не видел? Что его ослепило? И что хотели сказать ведьмы, поставив эту статую на кладбище?       Субин встал по левую сторону от столба, Ёнджун — по правую.        — Когда ты, да и я тоже, был ещё маленьким, в вашем королевстве церковь устроила массовое убийство ведьм. Ведьм сжигали заживо на костре. Они назвали это Великим Огнём. — Субин сделал паузу, посмотрев на столб и проведя ладонью по его шершавой поверхности. — Тогда мало кто остался в живых из ведьм. Раньше они спокойно существовали в королевстве, а потом их нашли и уничтожили. Конечно, никто не ожидал, что это произойдет. У них просто не было времени спастись.       Субин вздохнул, убрав руку от столба.        — Ведьмы, которые выжили, смогли перетащить трупы — если такие оставались — сюда. Считай, всё это — огромная братская могила. Погибло сотни ведьм. И все имена перечислены на этом столбе.       — Но… Почему мой отец так ненавидит ведьм? — спросил Ёнджун шепотом. Его сердце заныло от осознания того, сколько девушек погибло. Принц коснулся столба и прикрыл глаза, словно погружаясь в прошлое. В день, когда произошел Великий Огонь. Он почти чувствовал на себе жар, ощущал, как его кожа плавится, словно воск, слышал крики агонии, боли и грязные ругательства, смешанные с проклятиями…       Внезапно Ёнджун шикнул и отпрянул от столба. Его ладонь резко обожгло, хотя на Субина камень никак не подействовал. Столб был холодным, каким и должен быть камень, но только не для Ёнджуна — ведьмы.        Субин спокойно наблюдал за ним, будто не находил в этом ничего странного, а потом объяснил:        — Ведьмы вложили в этот камень души их погибших сестёр, подруг… В общем, всех ведьм, которые погибли. И каждая ведьма, если касается камня, чувствует эти души. Вернее огонь, в котором они сгорели.       — Поэтому меня обожгло? — спросил Ёнджун, и Субин кивнул.       — Ты почувствовал то, что испытывали ведьмы во время Великого Огня. Это доказывает, что ты — тоже ведьма.        Ёнджун кивнул и обернулся, чтобы посмотреть на могильный ряд, затаившийся между деревьями. Сами кресты были безымянные — никаких табличек, никаких инициалов. Все имена покоились на камне. Если тела лежали под землей, то души их обладателей покоились в каменном столбе.        — Как ты себя чувствуешь? — Спросил Субин, внимательно наблюдая за Ёнджуном.        Тот посмотрел на свою обожженную руку. Ожог не был сильным и уж тем более не шел в сравнение с тем, что ощущали ведьмы в день своей смерти. Ёнджун подумал, что он даже заслуживал эту боль, и едва удержал себя от порыва ещё раз коснуться до столба. Осознание того, что Великий Огонь произошел только с согласия его отца, осознание того, сколько крови пролилось на его родине, было ещё ужаснее.        Как церковь, которая проповедует нравственные ценности, которая клянется защищать людей, может так жестоко кого-то убить? И почему отец, видя этот геноцид, не остановил его?       — Мне больно. — Признался Ёнджун, сжимая обожжёную руку в кулак. Она слегка заныла, но Ёнджун перетерпел неприятное чувство. — И стыдно. А ещё я зол.        Субин кивнул. Ему было нечего сказать: Ёнджун понимал эту боль намного лучше, чем он, ведьмак, который вообще не должен ничего чувствовать, но почему-то всё равно чувствовал. Он взял Ласточку за поводья и, не оборачиваясь на Ёнджуна — наверное, ему всё-таки нужно было немного единения с душами тех, с кем он был так неоднозначно связан — начал с притворным интересом смотреть на дорогу. Он дал принцу время, а когда оно истекло, произнёс: — Пойдем. 

***

      Неподалеку от кладбища находилась небольшая деревня, в которой жили спасшиеся после Великого Огня ведьмы. И расположились они вдалеке от Кортеи, пристанища всех ведьм и волшебников, не просто так.       Многие из них жаждали мести. Находиться слишком близко к Мортурому было небезопасно, но отходить далеко они не хотели, поэтому нашли себе местечко на границе с соседним королевством. Они собрались вместе, чтобы составить план мести, но спустя столько лет ни о чем так и не договорились. Кто-то медлил, кто-то, напротив, рвался вперед. Кто-то простил, — хотя это слово, наверное, невозможно применить к убийству, тут можно только смириться — иные же затаили обиду и копили её внутри души.        Одной из таких ведьм была Хван Йеджи. Главной энтузиасткой мести здесь являлась именно она. Все, кто желал отмщения, находились рядом с ней, и она заправляла почти всем в деревне. А характер её был настолько же острый и резкий, как и имя.        Йеджи — эти два слога моментально оборачивали на себя головы. Там, где она проходила, остальные затихали. Её яркие рыжие волосы напоминали огонь — и, о, поверьте, её ярость горела в сотню раз ярче, чем костер геноцида ведьм. Йеджи убивала одним только взглядом. Не стоило даже пользоваться магией, чтобы заставить врага заткнуться.       А магия её была одной из мощнейших. По крайней мере в селении униженных, сбежавших, спасшихся от смерти ведьм ей не было равных. Она помогла многим жителям, не один десяток считал себя её должником, однако не все считались с её методами, далеко не самыми гуманными.       Йеджи считала, что стоит сделать с людьми то же, что они сотворили с уже мертвыми ведьмами, захлебнувшимися в углекислом газе и расплавленными в жáре.        Убить их. Уничтожить. Сжечь дотла, пока даже кости не превратятся в прах.        Субин знал о том, что больше всего Йеджи ненавидит короля Мортурома — отца Ёнджуна. Ведьмаку уже доводилось иметь дело с этой ведьмой: «Та ещё стерва», — ответит он вам, если вы спросите мнение Субина об этой мадам. Но он надеялся, что не встретит её, надеялся, что сможет просто отсидеться в ближайшем кабаке, — вернее, его подобии, потому что в ведьминских заведениях было гораздо более опрятно и цивильно, нежели в человеческих — пока его лошадь кормится травой где-то неподалеку. Надеялся, что она не узнает о том, что сын короля Мортурома бывал в её деревне.       Но им жутко не повезло.       Едва они зашли на территорию деревни, как перед ними материализовалась — Субин готов был поклясться, что она появилась из воздуха — пресловутая Йеджи. И, конечно же, она моментально узнала ведьмака.        Она мило — елейно — улыбнулась и подошла ближе, кладя руку на шею Ласточке.       — Субин, сколько лет! — Поприветствовала она, пока ведьмак безрезультатно пытался спрятать за своей спиной Ёнджуна. Того, конечно, это не устраивало, но Субин не давал ему выйти за пределы своей широкой спины. Конечно, это не осталось незамеченным Йеджи, которая считала своим долгом сунуть свой длинный нос везде, куда её не просят. — А кто это тут у тебя?       В мгновение ока Йеджи оказалась за спиной Субина. Ёнджун столкнулся с ней лицом к лицу, и ведьме не понадобилось много времени, чтобы понять, кто перед ней стоит. Притворная доброжелательность спала с лица, и ненависть пауком выползла на её лицо.        — Сукин сын… — Йеджи моментально вцепилась ему в волосы, кидаясь сильными проклятиями, как паутиной. Ничего не понимающий Ёнджун вскрикнул, когда ведьма вцепилась длинными ногтями ему в лицо, волосы и уши одновременно. Она бы выколола ему глаза, не переставая совсем не женственно ругаться, если бы не Субин, который оттащил — отшвырнул — её от принца. Но она всё-таки успела дать пощёчину Ёнджуну и пройтись по его лицу ногтями, оставив небольшие ссадины на его прежде идеально гладкой коже.        Ёнджун схватился за щёку и отошел в сторону, потрясённо глядя на Йеджи.       Конечно, он не мог знать, что Йеджи ненавидела его отца.        Конечно, он не мог знать, что Йеджи досконально изучила каждого члена королевской семьи в лицо, чтобы точно помнить каждого своего врага.         Конечно, он не мог знать, что Йеджи до глубины души желала убить Ёнджуна, сжечь его прямо на глазах его папаши.       Субин дернул её за худощавую руку, не давая приблизиться к Ёнджуну. Тот, в свою очередь, уже по собственному желанию спрятался за спиной Субина.       — Какого черта ты привел его сюда?! — Пытаясь прорваться сквозь Субина, не переставала плеваться ядом Йеджи. Субин держал её за плечи мертвой хваткой. Ему не нужно было много сил, чтобы её удержать, но ведьма тоже не планировала останавливаться.        — Йеджи.       — Сволочь, дай мне его! — Выкрикнула она в лицо Субину. —  Я выжгу ему глаза! Я убью его, сука, я…       — Хватит! Он тоже ведьма.        Йеджи остановилась и посмотрела на Субина, видимо, ожидая, что тот вдруг рассмеется. Для неё это звучало как отвратительно несмешная шутка, и ей хотелось дать ведьмаку смачную, звонкую пощечину.       Но ни мускул на лице Субина не дрогнул, пока они пялились друг на друга, проверяя, кто кого переиграет в гляделки.        — Ты шутишь? — С надрывом спросила она. — Этот поганец…        Она резко повернулась на Ёнджуна и замерла.        Теперь она понимала. Она тоже это видела.        Ослепленная яростью, она не заметила ауру вокруг Ёнджуна. Ауру, которая была чуть ли не ярче её собственной. Теперь она сняла бельмо с глаз и поняла: Субин не шутил.        Но даже это не смогло ее успокоить. Она холодно усмехнулась, сложила руки на груди, но презрение в её глазах не пропало.        — Иронично, — прозвучал её голос, пропитанный ядом, — что сынок убийцы ведьм сам оказался ведьмой. Видимо, мамаша изменяла отцу с каким-нибудь магом, да? Наверное, поэтому он и истребил всех ведьм, просто чтобы отомстить ей.       — Йеджи, — сурово прозвучал голос Субина. Он уже начинал терять терпение. А оно у ведьмаков, как правило, железное. — Хватит.        Она всё-таки замолчала и выпрямилась, восстанавливая свой статус и приличный вид образцовой ведьмы.       — Зачем вы пришли? — С нотками льда в голосе произнесла она, всё ещё испепеляя, как бы представляя в мыслях, как она расправится с королевским пасынком, взглядом Ёнджуна. Принцу хотелось вжать голову в плечи и никогда больше не вылезать из своего панциря.       — Проездом. Ёнджун, пошли. — Коротко ответил Субин и потянул спутника за собой.        Йеджи ничего не ответила. Ёнджун чувствовал на своей спине её взгляд, но когда всё-таки осмелился оглянуться, никого уже не было.        Проходя внутрь деревни, Ёнджун поймал себя на мысли о том, что всё вокруг него казалось… Искусственным. Неживым. Таким же мертвым, как на кладбище. Только статуи ангела не хватало.       Оказалось, ведьмы почти не вели хозяйства. Ряды домиков не имели рядом с собой никаких садов или огородов — за исключением парочки жалких грядок с поникшими трупами огурцов. Видимо, их хозяйки пытались что-то вырастить, но сдались и оставили сморщившиеся ростки на произвол судьбы. Ведьмы считали, что копаться в земле — не их работа, и не хотели марать свои нежные руки в грязи. Но откуда же они получали еду? Обменивались с другими деревнями? Ходили в лес по ягоды? Выкупали продукты? Колдовали? На этот вопрос ответа не мог дать даже Субин, который не раз встречался с ведьмами из этого поселения.        Они были неразговорчивы, вели изолированный образ жизни. На незнакомцев почти не обращали внимания, а если и поднимали глаза на них, то тут же опускали взгляд в пол и обходили чужаков стороной. Детей ведьмы не имели: практически все были бесплодны. Но такова была плата за магию: ведьмаки, к примеру, тоже не могли продолжать род. Лишь единицам удавалось зачать ребенка, и обычно такие ведьмы не обладали мощной силой — а порой и вовсе не знали о её существовании. Зато они никогда не старели, могли изменять черты своего лица по щелчку пальцев. Более взрослые, после сорока лет, ведьмы всё-таки придавали себе более статный вид, позволяли некоторым морщинкам нарушать идеальность кожи, чтобы выглядеть мудрее. Те, что помоложе, напоминали фарфоровых куколок и обычно выглядели не старше восемнадцати лет.       Ёнджуна это пугало. Зачем это всё — остановить течение времени ради мнимой красоты? Ведь так можно потерять свое истинное лицо и забыть, кто ты такой на самом деле.       Субин, видимо, был того же мнения, потому что красивые, миловидные, соблазнительные лица ведьм не зажигали в его душе никакого огня. Он видел слишком много глупых молодых волшебниц, опьяненных своей силой и выкроивших из своего тела и лица какое-то чучело. Он никогда не понимал этой искусственной красоты, никогда не наслаждался ею, напротив — презирал.       Поэтому он ненавидел Йеджи. Вернее, это было одной из причин его ярой неприязни к ней.       На момент Великого Огня ей было около двадцати двух — она была намного старше Субина, который в момент трагедии только готовился стать ведьмаком. Он узнал о Великом Огне только благодаря слухам, только из рассказов других ведьм. Спустя много лет он вырос, возмужал, изменился как душой, так и телом — а Йеджи, которой перевалило за тридцать, все так же оставалась юной девушкой. Вернее, только выглядела такой. И ненависти за эти десять с лишним лет в ней не поубавилось, напротив: она лишь возросла и заполнила всю ее душу. Если раньше там и была доброта, то теперь она захлебнулась жаждой мести.       — Подожди меня здесь, — сказал Субин и подошел к кабаку, который отличался от домов лишь вывеской. Да и вообще всё в этой деревне было каким-то слишком одинаковым. Стройные, будто выстроенные в ряд по линейке, однотипные домики имели одинаковое количество окон, двери в одном и том же месте и похожие соломенные крыши. В них не было разнообразия, не было и намека на творчество. Конечно, кто-то мог бы сказать, что это — рай перфекциониста, но на деле эта беспрекословная идентичность давила на разум, противоречила самому известному закону природы: ничто в мире не идеально, и в этом и заключается идеальность мира.        Если ведьмы такие умелые и умные, почему они не сделали себе домики покрасивее?       Стоя рядом с Ласточкой, Ёнджун ждал Субина и бездумно гладил ласковую кобылу по гриве. Он даже не осознал момента, когда рядом с ним появилась Йеджи. Как и в первый раз, она перемещалась бесшумно. Скорее всего, она использовала магию, чтобы оставаться незаметной. Ёнджун вздрогнул, когда она невесомо коснулась его плеча.        — Ёнджун, верно? — Она мило улыбнулась, и принц неуверенно кивнул, украдкой осматривая её с ног до головы. Ведьма протянула ему свою ладонь для рукопожатия. — Прошу прощения за свое поведение ранее. Мне очень жаль. В конце концов… ты же тоже ведьма. Хоть я и впервые вижу ведьму мужского пола. Видать, ты один такой.        Ёнджун пожал руку. Он все еще не до конца доверял этой девушке — женщине? — но она выглядела так, будто действительно сожалела о своих действиях и словах. Ёнджун выбрал поверить и улыбнулся в ответ.        — Ничего. — Искренне кивнул он, — Я понимаю ваши чувства. Мне очень жаль.        Йеджи расплылась в улыбке и сжала руку Ёнджуна чуть сильнее. Тому на мгновение стало больно, но не успел он сказать об этом, как ведьма отпустила его ладонь.       — Верно. К чему утаивать старые обиды? — Произнесла она, играясь пальцами со своими волнистыми огненно-рыжими волосами. — Нужно их прощать. Поэтому, в честь примирения…       Йеджи выставила согнутую в локте правую руку в бок, и на её ладони появился небольшой наполненный до краев графин. Выставила другую — там материализовалась чашка. Она взяла графин за ручку и налила красной жидкости, напоминающей сок, в чашку, после чего протянула её Ёнджуну со все той же улыбкой.       — Это напиток, который мы, ведьмы, сами делаем в этой деревне. Нигде больше нет такого. Прошу, попробуй.        Ёнджун взял чашку в руки и посмотрел на красноватую жидкость, в которой размыто отображалось его лицо.        Почему-то Ёнджуна не смутило то, что в деревне не было ни фруктов, ни овощей, из которых можно было бы сделать сок. Почему-то он не заметил того, насколько пристально Йеджи смотрела на него, пока он подносил чашку к губам, чтобы попробовать — ведь нельзя просто отказаться, когда к тебе проявляют такое дружелюбие!       Да, папа Ёнджуна был бы доволен. Он воспитал своего сыночка правильно: он всё ещё поступал по всем правилам этикета и этики, даже если это было совсем не к месту.       Правда, напиток Ёнджун так и не попробовал.        Чашку выбили у него прямо из-под носа. Причем с такой силой, что она отлетела на пару метров в сторону и разбилась вдребезги о камень.       Рядом с Ёнджуном встал Субин, который явно не был доволен происходящим. Его мрачное выражение лица читалось в тихой злости, кипевшей в желтых глазах, в сведенных к переносице бровях, в морщинах на лбу. Это он выбил чашку из рук Ёнджуна.        Йеджи тут же переменилась: её лицо стало раздраженным, недовольным. Не осталось ни намёка на прежнюю гостеприимность, хоть она и пыталась скрыться за маской безразличия.        — Пойдем.        Сколько раз за последнее время это слово слышал Ёнджун — и сколько раз подчинялся. Он не понимал, что произошло, и смотрел на Субина, который вел за поводья лошадь со все тем же выражением. Ёнджуну было страшно что-то спрашивать у него, когда Субин был зол. Ему казалось, что это из-за него. Но в чем он провинился?       И только когда они вышли из деревни и отошли уже довольно далеко от неё, Ёнджун осмелился произнести:        — Я… Сделал что-то не так?       Субин остановился. Ёнджун за его спиной был впервые не уверен в себе за всё время их совместных путешествий. Ведьмаку пришлось оглянуться, чтобы встретиться с принцем лицом к лицу. Субин всё ещё, видимо, был в ярости, но при виде Ёнджуна он несколько смягчился. И пусть в его глазах все еще горела злость, он все равно заговорил ровным, спокойным, терпеливым голосом:        — Нет, не ты. Йеджи.       Ёнджуна это ввело в еще больший конфуз.        — Но… Она же была так дружелюбна со мной, — пробормотал Ёнджун, на что Субин закатил глаза.       — Дружелюбна? Попытка выколоть тебе глаза ногтями — это дружелюбие? — саркастично парировал Субин.        — Нет! — Ёнджун непроизвольно потрогал щеку, на которой ещё остались следы чужой ненависти. — Но потом… Клянусь, Субин, она извинилась…       — Это всё ложь. — Грубо и бесцеремонно перебил его Субин. — Она ненавидит тебя. Ненавидит всю твою семью, королевство. Она ненавидела больше десяти лет, неужели ты поверил, что она «простила» за какие-то жалкие минуты? Открой глаза, Ёнджун. Она просто лживая ведьма.        Ёнджун молчал. До него начало доходить осознание собственной доверчивости и наивности. Ему хотелось провалиться под землю от стыда. Как он мог так просто поверить той, кто чуть на месте не убила его?       Субин наблюдал за тем, как Ёнджун осознает свою ошибку. Ведьмак вздохнул и отпустил поводья, делая шаг вперед, навстречу Ёнджуну.        — Это не твоя вина, что так произошло. — Наконец произнёс он тихим, практически мягким голосом. Было непривычно слышать такие слова от Субина, и Ёнджун потупил взгляд в пол. — Йеджи — очень сильная ведьма. Она умеет промывать людям мозги… Это и произошло с тобой. А то, что она тебе предлагала, было ядом.       Ёнджун резко вскинул голову, раскрыв глаза так широко, что они вот-вот могли выпасть и покатиться по тропинке. Казалось бы, это было очевидно, но слова Субина были для него слишком большим шоком.        — Но как?…       — Я часто работаю с ядами. Я знаю, как они пахнут. И нюх у меня гораздо лучше. — Объяснил Субин и повернулся в пол-оборота. — Она манипулирует людьми, будто все они — её марионетки. Ей всё равно, кто ты. Она использует тебя только ради того, чтобы достичь своих целей. Неважно, какие они. Но мало кто понимает это. Поэтому у неё так много воздыхателей и последователей.       — Но откуда ты все это знаешь?.. — задал вполне очевидный вопрос Ёнджун, не зная, что для Субина Йеджи — огромная рана на сердце, которая до сих пор иногда кровоточила.        Субин вновь остановился. На этот раз он повернулся к Ёнджуну спиной, но двигаться не продолжил. Спустя несколько мгновений молчания он произнёс эти слова, и тишина после них стала удушающей:       — Я знал её задолго этого. Она тоже обманула меня. Прямо как и тебя. Она… — Субин отвернулся и прикрыл глаза, будто воспоминания того дня резко нахлынули на него, вызывая адскую головную боль. — Заставила меня с ней переспать.         После этого они шли в молчании. Ёнджун посматривал на спину Субина и думал: что конкретно произошло между ним и Йеджи?        Но Субин молчал, пусть в его глазах и читалось желание высказаться. Наверное, он слишком долго держал это, как какой-то грязный секрет, где-то в глубине души. Ненавидел ли он себя за то, что произошло? Презирал ли?       Ёнджун не мог сказать наверняка. Но одно он знал точно: убийство монстров не вызывало в нём такого отвращения, как секс с Йеджи.       Ночью они остановились посреди леса. Субин развел костер, не высказав в сторону Ёнджуна ни одной едкой ремарки о его королевской практической бесполезности. Но Ёнджун искренне старался помочь: набрал немного веток, красиво сложил их в небольшую пирамидку (это было крайне бесполезным действием, потому что все эти ветки все равно позже сгорят и обломаются, а от красоты не останется и следа, но Субин все равно усмехнулся, глядя на его усилия) и даже попытался снова воспользоваться магией — бестолку. Субин поймал пару куропаток, и на этот раз Ёнджун даже сумел подавить рвотный рефлекс, когда ведьмак беспощадно обезглавливал их.       Тишина казалась тяжелой. Ёнджун очень хотел, чтобы Субин сказал хоть что-нибудь, пусть даже что-то обидное, но он молчал. До тех пор, пока не дожарились куропатки. Он отдал кусок мяса Ёнджуну, и когда тот вгрызся в него зубами, он ни с того ни с сего начал рассказывать свои историю:        — Это произошло, когда мне было шестнадцать.        Ёнджун поднял голову. Субин смотрел не на него, а куда-то мимо. В темноту, где только он видел силуэты прошлого, танцующего у него на веках.         — Я встретился с Йеджи, когда выполнял одно из своих поручений. Я тогда уже прошел испытания, уже начинал работать, но все еще оставался в академии. Ну, ведьмачьей школе. Мне поручили убить лешего, и я справился с ним только спустя день. Я устал, как псина, и хотел завалиться в ближайшее заведение, чтобы поспать. И тогда я встретил ее.        Субин откусил немного несоленой, но хорошо прожарившейся куропатки, медленно прожевал ее, давая мыслям выстроиться в ряд, и продолжил:        — Йеджи. Она мало чем отличалась от нынешней себя. Разве что выглядела  ещё моложе. Намного моложе своего возраста. Она подошла ко мне, улыбнулась мне… Она была красива, чертовски красива. Но не более того. Я не хотел её. Не в этом смысле.        Субин вытер рот тыльной стороной ладони.        — Не знаю, как эта херня называется у ведьм, но она как-то воздействовала на меня. Использовала какой-то из своих приемов, чтобы я поверил ей. И она затащила меня в постель. А потом я узнал, сколько ей было лет… и мне стало так мерзко от себя. — Субин поморщился и добавил, выкидывая кость в траву, — А потом — от неё.        Ёнджун перестал есть, полностью погрузившись в историю Субина. Его пронзило отвращением, граничащим с ненавистью.        — Мне… Очень жаль. — выдавил из себя Ёнджун, а Субин лишь кивнул.       — Я не для жалости рассказал тебе это. В общем… — Субин сделал небольшую паузу и посмотрел Ёнджуну прямо в глаза. По ним тот понял: Субин не шутит, а хочет дать дельный совет. — Не доверяй никому. Ведьмы, маги, люди, волшебники — кто угодно может стать мразью в мгновение ока. Полагайся только на себя. Ну… — Субин усмехнулся, изучая взглядом Ёнджуна. — Ещё можешь довериться мне. А я тебе. При условии, что ты не предашь меня.        — Я похож на предателя? — улыбнулся Ёнджун, а Субин хохотнул.        — А как выглядят предатели? Как члены королевской семьи?       — Да ну тебя!       Слушая, как потрескивают угольки, угукает сова где-то на далекой ветке, как пищат летучие мыши, Субин и Ёнджун доедали куропатку. Костер догорал, а ночь становилась темнее. Рассветать настанет только через несколько часов, но свет пробьется через лабиринты чащи ещё позже. Тишину и темноту не нарушит ничто, и в этом спокойствии Ёнджун будет наблюдать привыкшими к мраку глазами за спящим Субином и размышлять.        Возможно, Тэхён всё-таки был прав. Они с Субином встретились не просто так: их связало… Как он это называл? Кажется, предназначение.        Может быть, это и есть судьба? Спать вместе на холодной земле у затухающего костра, потому что возвращаться в деревню ведьм слишком опасно, а до ближайшего поселения идти слишком далеко? Делить одно небо, одни деревья, одну лошадь и одну историю на двоих?       Засыпая, Ёнджун увидел тонкую красную нить, которая связывала его мизинец с мизинцем Субина.        Но на утро он этого, конечно же, не вспомнит.