Сквозь тьму

12 мая 1942 года.       С тех пор как Джун едва не исчезла из её жизни, в Луне что-то изменилось. Вернее — проснулось. То, что она долго считала лишним. Опасным. То, что прятала под мягкостью, вежливостью и привычной тишиной.       В комнате Когтеврана стояла особенная полутьма — такая, в которой мысли звучат громче шагов. Свеча на прикроватном столике почти догорела, бросая дрожащие отблески на стены и отражаясь в зеркале.       Джун лежала в лазарете. Бледная, с руками, исписанными чужой волей. А тот, кто сделал это, всё ещё был где-то рядом. Совсем близко. И Луна знала — он не остановится на Саито.       «Я должна была быть тогда с ней…» — мысль пронзила привычным, гложущим чувством вины. Но следом, неожиданно чётко и холодно, пришла другая: «Нет. Хватит. Я больше не позволю никому вредить тем, кто мне дорог».       Она тяжело вздохнула, накинула тёмный плащ, глубже натянула капюшон, скрывая светлые волосы, и на мгновение задержалась у зеркала. Её голубые глаза, обычно тёплые и рассеянные, сверкнули в тени ярким, холодным блеском.       Она погасила свет одним щелчком палочки и бесшумно закрыла за собой дверь. Только пальцы, тихо сжимавшие бусины браслета на запястье, были белыми от напряжения.

***

      Беззвучной, но уверенной, почти кошачьей походкой она выскользнула из общей комнаты и растворилась в лабиринте спящих коридоров.       Она знала расписание старост лучше, чем собственное. Особенно его. Его патрули были точны, как часы, а шаги — бесшумны и размеренны, от них по коже всегда бежали мурашки. Сегодня это знание было её оружием и щитом.       Пока он проверял западное крыло, она, прячась в тенях, украдкой шла вдоль восточного, её сердце отстукивало ритмичный счет от напряжения. Луна не любила идти наперекор чему-то опасному и страшному, но и сидеть сложа руки не собиралась.       У дубовой резной двери кабинета профессора трансфигурции она замерла, слившись с тёмным узором гобелена.       Из-под двери струился тёплый, медовый свет и приятный запах — лимонные леденцы, воск от свечей, старый пергамент и что-то неуловимо сладкое, пряное, напоминающее о далёком, безопасном детстве. Дверь отворилась словно по часам.       — М-м… Порой чашка чая — единственный верный способ напомнить себе, что мир ещё не окончательно сошёл с ума, — прозвучал задумчивый, бархатный голос, обращённый, казалось, к самому себе.       Луна, затаив дыхание, сощурилась, следя из своей засады, как высокий силуэт в пёстрой мантии растворяется в сумраке коридора. Дамблдор направился к кухне, насвистывая какую-то несложную, старомодную мелодию, и взмахом палочки закрыл дверь на замок.       «Алохомора? Нет… Он не настолько наивен».       Луна задумчиво прикусила губу, коснулась палочкой дубовой поверхности и почти неслышно, будто делясь секретом с самой дверью, прошептала:       — Клавис Доминиум.       Заклятие — выдумка её и бабушки для потаённого шкафчика со сладостями — сработало с тихим, мелодичным щелчком, будто отпиралась не дверь, а дорогая шкатулка. Луна не могла сдержать лёгкой, озорной улыбки. Бабушкины штучки никогда не подводили.       Кабинет Дамблдора встретил её волной уютного и одновременно тревожного аромата: ладан, леденцы, пыль веков на странных книгах и тот самый неуловимый запах тайны. Её взгляд, любопытный и виноватый одновременно, скользнул по вертящимся серебряным приборам, шепчущим портретам и грудам книг.       «Рыться в кабинете у того, кто совсем недавно доверился? У того, кто верит мне?..»       Айрес скорчила лицо, словно съела лимон, мысленно отчитав себя, но все же принялась за поиски. Времени было мало.       Ящики массивного стола поддавались один за другим. Бумаги с витиеватыми пометками и рисунками, переливающиеся перья, пакетики с лимонными дольками… И вдруг — ящик, который не дрогнул.       — Алохомора!..— увереннее прошептала она.       Дерево дрогнуло, щель приоткрылась, и оттуда с тонким, бумажным визгом вырвался маленький, злобный дракончик, сложенный из пергамента, и метнулся ей прямо на неё.       Луна вскрикнула и в последний момент инстинктивно взмахнула палочкой: «Иммобулус!»       Существо застыло в воздухе и с лёгким шуршанием упало на пол, превратившись в обычную, смятую записку.       Луна тяжело выдохнула, и на её губах расцвела воодушевлённая, почти озорная улыбка. В глазах загорелись игривые огоньки. Получилось!       Она торопливо отодвинула пёстрый ассортимент носков (один, в синих звёздах, она на мгновение рассмотрела с искренним удивлением) и увидела его. Клинок. Тот самый, изящный и безжалостно острый, с витиеватыми, словно живые, узорами на рукояти.       Девушка осторожно коснулась металла. Он был ужасно ледяным.       В глазах помутнело и мир провалился в бездну.

***

      Мгла. Вокруг лишь густая пелена тумана, пахнущая сырой землёй, гарью и железом — запахом крови.       В нескольких шагах стояла Джун. Но это была не совсем её Джун. Та стояла словно кукла со стеклянными, пустыми глазами, смотрящими в никуда. В её руке, сжимая его до побеления костяшек, был тот самый клинок.       — Джун! — попыталась крикнуть Луна, но звук затерялся в тумане.       Подруга не реагировала. Медленно, с жуткой точностью, она закатала рукав мантии. Лезвие блеснуло и коснулось кожи. Саито аккуратно, с каким-то отстранённым старанием, выписывала на собственном предплечье изящным, почти каллиграфическим почерком, который у неё так редко выходил, слово: «ЕДИНЫЙ».       Каждому движению лезвия, впивающемуся в плоть, сопутствовал беззвучный, но чёткий шёпот на незнакомом языке.       Не успела Айрес сделать и шага, как видение задрожало и стало расплываться, как отражение в луже. Последнее, что она увидела, — это собственные глаза Джун, в которых на миг мелькнул нечеловеческий ужас.       Луна очнулась, пошатнувшись, всё ещё посреди кабинета. Клинок был зажат в её ледяных, дрожащих пальцах. С виска скатилась крупная капля пота. Тошнота подкатила комом к горлу.       Она чуть не швырнула оружие на стол, но вовремя остановилась.       «Как только закончу, сразу уйду…» — пыталась успокоить себя когтевранка.       Вместо этого она положила клинок обратно и дрожащей рукой достала свой блокнот — тот самый, где когда-то была разгадана тайна Ока Разума. Рука дрожала, но линии получились чёткими, уверенными. Она скопировала символы с рукояти.       Через минуту она была в коридоре, прислонившись к холодной, шершавой стене. Мысли путались от безумного количества вопросов.       «Что это было? Видение? Память клинка? Или… ловушка? Кто-то хочет, чтобы я это увидела? Или чтобы я запуталась?»

***

      Ноги сами понесли её прочь от этих давящих стен — к её старому, полюбившемуся месту под раскидистой ивой, чьи ветви почти касались воды.       Ночь была прохладной и ясной. Ветер играл с её распущенными волосами, смывая въевшийся запах ладана и страха. Она сделала глубокий вдох, пытаясь наконец перевести дух. И тут, словно материализовавшись из ниоткуда, из чащи бесшумно выпорхнул клювокрыл. Он грациозно, с лёгким шелестом перьев, приземлился перед ней и склонил свою гордую голову, будто кланяясь старой знакомой.       На её лице, впервые за эти долгие, тяжёлые дни, расцвела искренняя, тёплая, почти детская улыбка.       — Привет, дорогой, — прошептала она, подходя ближе и осторожно протягивая руку. — Я так рада тебя видеть…       Он тихо курлыкнул в ответ, позволяя ей коснуться гладких перьев у основания клюва. В этой простоте, в этом безмолвном доверии было спасение. Она порылась в своей бездонной, вечно полной сюрпризов сумке и с неловкой, но сияющей улыбкой достала слегка помятый бутерброд с колбасой.       — Не спрашивай, откуда он… Но, кажется, ещё съедобен.       Клювокрыл аккуратно, почти вежливо взял угощение. И Айрес, словно почуяв наконец безопасность, прикрыла глаза. Она провела с ним несколько мирных минут, забыв о кошмарах, клинках и вечных расследованиях, пока ночь не стала слишком глубокой.       — Я навещу Хагрида, передам ему от тебя привет, — пообещала она, прощаясь. — Береги себя, малыш.       Животное ещё раз склонило голову, коротко курлыкнуло и, взметнувшись вверх, растворилось в звёздном небе.       Возвращаясь в замок, она думала о Хагриде. Возможно, в его простой, бесхитростной любви к существам было больше настоящей мудрости, чем во всех библиотечных фолиантах, и уж точно больше, чем в холодном, расчётливом совершенстве некоторых сокурсников.

***

      Но с той ночи Айрес преследовали неотступные кошмары. Как только она закрывала глаза, её накрывало волной леденящего ужаса. Кроваво-бордовые одеяния, мелькающие в багровом отсвете костров. Нечеловеческие, раздирающие душу крики. Шёпот на том же древнем, гортанном языке. И самое ужасное — ритуал. Малочисленные жертвоприношения тех, кто отказывался признавать «Единого».       Она просыпалась каждую ночь с искусанными до крови губами, в холодном, липком поту, в пустой, гулко отдающейся темноте комнате. Одиночество стало для неё физической, ноющей болью.       А этим утром в школе поднялась новая, лихорадочная паника. В пустом классе Истории магии нашли второкурсника-гриффиндорца. Мальчика успели быстро унести, и, к счастью, почти никто из студентов не видел подробностей. Но Луна, замёршая у стены с чашкой кофе, застывшей в руках, успела уловить обрывки шёпота в толпе:       — …слышал, его пытали непростительными… просто так       — А мне второй день снится эта темнота и чей-то непонятный шёпот… Тебе тоже?

***

      Элиас ждал её у выхода из Большого зала, прислонившись к каменному косяку. Его обычно спокойное лицо было бледным, с синеватыми тенями под глазами — отражением бессонных ночей, знакомых теперь и ей.       «Он выглядит так, будто сам только что вырвался из кошмара», — мелькнуло у Луны, когда она приблизилась.       — Он почти не выходит из лазарета, — тихо начал Элиас, не дожидаясь вопросов. Его пальцы нервно перебирали край мантии. — Не спит, просто сидит рядом с ней... Каждый день приносит свежие фрезии… — Элиас замолчал, глядя куда-то мимо Луны, в пустоту коридора. — Иногда мне кажется, он держится только на этом… На надежде, что она откроет глаза и увидит эти цветы. А иначе… не знаю…       — Всё будет хорошо, Джун скоро проснётся… я надеюсь. Побудь с ним, ты ему нужен, — промолвила Луна, чувствуя, как её собственные слова звучат неуверенно.       Она и сама не знала, что делать.       Ей тоже было страшно.

***

14 мая 1942 года.       Луна не выдержала. Три дня почти без сна, постоянный гнетущий ужас и чувство беспомощности привели её обратно в Запретную секцию. Нужно было узнать, что означают те символы на рукоятке ножа, и стоило побольше узнать о непростительных заклятиях, о которых все шептались последние дни. Луна, всегда любившая знания, даже такие мрачные, сочла это познавательным, а в нынешнее время и безумно полезным чтивом.       Она уже пятый раз перечитывала одну и ту же страницу в простеньком учебнике, который первый попался на глаза, «Тёмные искусства: основы для начинающих», когда по её спине пробежал ледяной холод. Она не услышала шагов. Просто почувствовала чужое присутствие. Ледяной спазм страха сжал горло. Она вскочила, резко развернулась и выставила вперёд палочку, готовая атаковать. Кончик палочки уперся во что-то.       Сердце колотилось, глотая воздух. Перед глазами мелькнула тёмная ткань мантии… Она не смела поднять взгляд. Её пальцы сжали палочку так, что суставы побелели, губы дрожали. Девушка была ужасна в защите, она знала это, но сейчас готова была выплеснуть «Экспекто Патронум».       — Решила напугать меня, Айрес? — раздался прямо над её головой ровный, знакомый до мурашек голос. В нём не было ни напряжения, ни гнева — лишь ленивая, почти скучающая констатация.       — Мерлин! — вырвалось у неё, голос дрожал от адреналина. — Я чуть не поседела! Реддл, если ты продолжишь так подкрадываться, я тебя прикончу как-нибудь! Честное слово! — она шипела, как кошка, которой наступили на хвост. Но в её шипении не было злости — лишь смесь дикого испуга, облегчения и странной, детской обиды, что он её так напугал.       — Очаровательная угроза, Луна, — в его глазах сверкнул насмешливый вызов, но тут же исчез. — Опусти, — повторил он, и его палец легонько оттолкнул её палочку в сторону. — Если бы мои намерения были навредить тебе, я бы уже давно это сделал.       Только тогда Луна отвела палочку в строну.       — Прости, — выдохнула она, наконец посмев поднять на него взгляд. — Я… почти не сплю. И, кажется, немного рассеяна.       — Заметно, — отрезал он, и его взгляд, остро-оценочный, скользнул по её лицу к жалкому учебнику.       На его губах появилось то самое выражение — смесь презрения, сарказма и холодного любопытства.       — «Тёмные искусства: основы для начинающих»? Восхитительный выбор. — он не мог скрыть сарказм в голосе. — С каких это пор нашу миролюбивую когтевранку заинтересовали столь… маргинальные темы? Неужели школьных правил для нарушений уже недостаточно?       Айрес многозначительно закатила глаза на очередную язвинку, но не успела и слова сказать, как Реддл развернулся и бесшумно скрылся в проходах между стеллажами. Он вернулся менее чем через минуту, неся два массивных, потрёпанных тома. Он сел на длинную лавочку рядом с ней и бросил их на стол перед ней с таким видом, будто делал величайшее одолжение.       «Тёмные искусства: теория незаметного воздействия» и «Мёртвые языки среди живых».       — Возьми что-то более вразумительное, а твой букварь годится разве что для розжига камина.       — Откуда… — она нахмурилась, её брови сдвинулись в искреннем, почти детском недоумении.       В голове возмущенно пронеслось: «Когда этот чёрт успел вычислить, что мне нужны именно древние языки? Кошмар. А не человек».       В его глазах вспыхнула опасная, хитрая искорка, но он ничего не ответил.       — Знаешь, иногда это пугает, — тихо призналась она, отводя взгляд. — Ладно, об этом позже. Ты ведь слышал, что некоторым снятся кошмары? Разве они могут сниться… всем сразу? — она замолчала, собираясь с мыслями, её пальцы нервно теребили браслеты на запястье. — Я их вижу каждую ночь. Там… много крови. Люди в кроваво-красных мантиях стоят около костра, все вокруг кричат, а меня… меня пытают до тех пор, пока я не начну молиться Единому. Но я каждый раз молчу. И мучаюсь, пока не проснусь… — Айрес сделала паузу, её голос стал тише, хрупким. — Я пыталась не спать… Но я так долго не продержусь. И, как видишь, становлюсь рассеянной.       Том нахмурил брови, и его челюсть чуть напряглась, выдав мимолётное напряжение.       — Это не просто кошмары. Это грубое, массовое психическое воздействие. Насылаемое, скорее всего, через артефакт или ритуал. Удивительно, что ты помнишь все детали… большинство помнит только шёпот и чувство ужаса. Может, хоть где-то твоя гипертрофированная эмпатичность и восприимчивость сыграют на руку, и мы получим больше информации, — он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала сухо, почти неохотно. — Я приготовлю и передам тебе зелье… седативное особого свойства. Оно должно углубить и стабилизировать твой сон, сделать твой разум менее уязвимым для подобных вторжений. Принимай по три капли перед сном. Не больше.       — Спасибо… — она кивнула, и в её усталых глазах мелькнула тёплая благодарность, что он почти незаметно отвел взгляд. — Ты видел Джун в лазарете и… надпись на руке?       — Видел, — ответил он коротко, без эмоций.       — Я записала символы с кинжала… которым она вырезала это. Но когда коснулась его, я видела… видение. У неё был пустой взгляд, будто ею кто-то управлял…       — Империус. Неудивительно, — констатировал он, не выражая ни малейшего удивления, и открыл перед ней тяжёлый фолиант, начав быстро, точно листать страницы в поисках нужной главы.       Пока он искал, её голова, тяжёлая от бессонных ночей, сама собой, максимально аккуратно, опустилась ему на плечо. Луна чуть прикрыла глаза, позволяя себе на миг расслабиться. После нескольких дней, прожитых в липком страхе, только рядом с ним она наконец почувствовала ощущение защиты.       «Иронично…» — подумала Луна с улыбкой, поудобнее устроившись.       Её давно уже не удивляло его глубокое, пугающее знание опасных заклинаний.       Том замер. Его рука, лежавшая на странице, непроизвольно застыла, смяв уголок страницы. Вся его осанка, всегда безупречно прямая, напряглась, окаменела. Прикосновение было лёгким, но оно жгло, как раскалённая проволока.       «Как она смеет? Она пользуется. Пользуется моей… снисходительностью. Слабость. Нужно оттолкнуть. Сейчас же».       Но он не двинулся. Не оттолкнул. Его челюсть напряглась. Он продолжил листать страницы, делая вид, что ничего не произошло. Без возможности признаться даже себе, что ему нравится это.       Он чувствовал тепло её тела сквозь ткань мантии. Это знание было мучительно. И всё же… его свободная рука, будто помимо воли, едва ощутимо легла на её спину, замерла, а затем столь же быстро отдернулась, словно обожглась. На что Луна еле заметно улыбнулась.       — Вот, — его голос прозвучал чуть мягче, чем он планировал. Он указал пальцем на абзац. — «Империус». Использован на твоей подруге. — Он перелистнул несколько страниц. — А это, судя по описанию симптомов у гриффиндорца и в твоих снах, — «Круциатус».       — Мерлин… — она подняла испуганный взгляд на Тома, не поднимая головы.       — Это далеко не самое ужасное, что существует, — поправил он её, и в его тоне сквозила не жалость, а холодное констатирование факта. — Покажи символы.       Айрес послушно засунула руку в сумку и вытащила блокнот. Она молча открыла нужную страницу, где среди каракулей и астрономических расчётов были аккуратно выведены странные знаки.       Том взял блокнот. Его глаза быстро пробежались по символам.       — Неплохо, — произнёс он наконец, возвращая блокнот. — Я изучу.       Луна удивлённо подняла на него глаза, будто услышала незнакомое слово, и хитро ухмыльнулась. Получить прямую, пусть и скупую, положительную оценку от Тома Реддла было великим достижением.       — Символы выглядят знакомо. Я поищу, что это, — сказал он, уже отворачиваясь и вставая, аккуратно, но неотразимо освобождая своё плечо. — А тебе пора. Пока тебя не встретил Диппет. Он, помнится, дежурит в эту смену.       — Мне нужно ещё немного… — она с самым умоляющим взглядом потянулась к фолианту, не успев договорить.       — Айрес. Сейчас же. Ты идёшь в башню. Или я сопровожу тебя туда лично.       Его голос упал на полтона, и Луна знала этот оттенок — не гнев, а окончательность. Граница, за которую не переступить. Она кивнула, закрывая книгу.       — Ладно, ладно, — сдалась она, поднимаясь. — Спокойной ночи, Том.       И, проходя мимо, она на мгновение остановилась, обернулась и быстрым, тёплым движением обняла его. Жест был смущённым, но искренним, как всегда.       Он не ответил на объятие. Не отстранился.       — До завтра.