В одном шаге от нас

Нил не написал Эндрю. Просто не смог. Телефон дрожит в руке. Экран то включается, то выключается. Мозг не может придумать ни одну причину, чтобы объяснить, что с ним сейчас происходит. В голове шум, в горле — тошнота. Всё произошедшее кажется сном: тёплые поцелуи, мягкие касания, шёпот у чувствительной шеи. Эндрю держал крепко, заботливо, и теперь воспоминания вспыхивают обрывками, как мигающие кадры. Нил не верит, что вообще позволил этому произойти. Не верит, что его видели таким. Он почти забегает в комнату и захлопывает дверь. Рюкзак падает за кресло, задевает весы в углу. Холодно. Серо. Слабый ночной свет пытается пробраться сквозь шторы, но те словно каменная стена. Где-то внизу слышатся голоса родителей. Они смеются в гостиной и пьют вино. Беззаботно. Тело пробивает дрожь. Оно до сих пор чувствует прикосновения, и от отвращения грудь болезненно сжимается. Нил подходит к зеркалу, включает настольную лампу и смотрит на своё отражение. Тёплый блеск падает на раскрасневшееся лицо, на припухлые губы. Плоть сжимается от страха. Смотрит на шею, там — почти видные следы от поцелуев, от которых застывает дыхание. И это ставится последней каплей. Руки резко стягивают толстовку. Ткань падает на пол. В отражении — голый торс, всё еще согретый чужим теплом. На каждом сантиметре следы от рук. Нил начинает ощупывать себя, оттягивать кожу до покраснения, чтобы спрятать все признаки жизни. Ладони бьют по животу, а по щекам тем временем текут слёзы. Это тело, которое некоторое время назад таяло от ласк, сейчас предаёт его самым отвратительным способом. Хочется исчезнуть. — Господи... Что я наделал? А если бы... Мы зашли ещё дальше? Нила трясёт от паники. Он не замечает, как пальцы оставляют царапины на плечах, животе, запястьях. Всё начинает гореть, зудить, но боль ощущается где-то на втором плане. Вокруг всё ещё кружится сладкий запах ванили, дыхание от губ Эндрю. Нил оседает на пол, бьёт кулаком по зеркалу, оставляя полупрозрачные отпечатки. Из горла вылетают хрипы, рыдания, всё смешивается со слезами и потом. Кажется, что один неудачный вдох, и его тело просто развалится. Как Эндрю прикасался к этому? Как целовал? Как ему было не мерзко? Он смотрит на канцелярский нож, лежащий на столе: предмет чуть поблёскивает, манит к себе. Нил сглатывает. Воздух становится густым. Он делает вдох, ещё один и отводит взгляд, ведь обещал себе завязать с этим делом. Что бы сказал Эндрю, узнав? Зажившие шрамы на плечах сияют, отражаются в зеркале как белое клеймо на его теле. Это уродство невозможно скрыть, невозможно спрятать. И однажды все точно заметят. Вместо этого он просто кусает губы до крови, царапает кожу, надеясь, что это поможет вернуться обратно. Но отвращение сидит где-то глубоко и отдаётся в ушах голосом Эндрю: «Здесь нельзя считать рёбра.» Его затягивает. В беспамятстве Нил не понимает, как всё же хватается за нож как за спасательный круг. Несколько движений — и кровь струями бежит по руке. Это наказание. Карма за всю любовь и нежность, что он ощущал. Несколько порезов глушат голоса и боль внутри, и теперь они чувствуются лишь на физическом уровне. Нил хватается за раны, пытается остановить кровь. В тишине раздаётся звук уведомления. Экран телефона светится, бросая тени. Нил мгновенно замирает, приходя в себя. Чуть наклоняется, читает. Сообщение от Эндрю: Эндрю: «Ты дома? Всё в порядке?» Через несколько секунд ещё одно: «Хочу сказать, что мне понравилось целоваться с тобой. Надеюсь, тебе тоже.» Нил резко отбрасывает нож в угол, дрожащими руками берёт телефон. Тот сначала даже не узнает его заплаканное лицо. И только когда перед глазами появляется чат с Эндрю, где висят эти сообщения, тело вновь пробивает рыдание. Что ему ответить? Всё хорошо? Помоги мне? Я не справлюсь? Все варианты глупые, наигранные. Нил делает дрожащий вдох, вытирает слёзы и быстро пишет, пачкая экран кровью: Нил: «Дома. Всё в порядке. Мне тоже всё понравилось. Спасибо, что позвал.» Как же нелепо. Эндрю никогда не поверит в этот бред. Но сообщение уже отправилось, и рядом появляется ужасающее «прочитано». Эндрю: «Нил? Твоё сообщение выглядит так, будто его написал бот. Что произошло?» «Ты можешь мне сказать всё что угодно.» — Да, конечно, — Нил шипит, стискивая зубы. — О произошедшем расскажу в прямом эфире. Он выключает телефон и бросает его на кровать, экраном вверх. Сил почти ни на что не остаётся. Смотрит на порезы, которые начинают покрываться корочкой, и просто опирается о стену. На первом этаже родители продолжают жить, разговаривать, и ни один из них даже не зайдёт узнать состояние сына. Нил привык к этому и не злится. Его беспокоит лишь чувства стыда перед Эндрю: за то, что врёт ему, за то, что из-за страха не пускает ближе к себе. Хрипнув, Нил прячется под одеялом. Подальше от этого позора.

***

— Дерьмо... Эндрю сжимает телефон до белых костяшек, смотрит в экран, где уже несколько минут висит его прочитанное сообщение. В голове мелькает множество мыслей: от стыда до гнева, от гнева до растерянности. Он забирается на подоконник, курит электронку и наблюдает, как за окном ночной город живёт, дышит. Сладкий дым поднимается к потолку, кружится, смешиваясь с запахами комнаты. Но облегчения это не приносит. Появляется лишь неприятное головокружение. Он швыряет сигарету, пробубнив: «гадость», и просто молча продолжает наблюдать за чужими жизнями. Что происходит с Нилом? Почему час назад всё было хорошо, а теперь Эндрю не может достучаться до него? Они же не говорили о еде, о теле... Или просто не заметили? Вокруг всё ещё чувствуется запах Нила, видятся его глаза: что-то между страхом и нежностью. Будто Эндрю сделал что-то запрещённое. Но это были всего лишь поцелуи, объятия. Ничего более. Эндрю бы никогда не причинил ему боль. Проезжающие мимо машины бросают на его лицо свет, по стеклу начинает капать дождь. Он снова берёт телефон, открывает чат с Нилом, пишет: «Нил, ты спишь?» Стирает. Печатает ещё раз: «Я идиот. Пожалуйста, ответь.» Усмехается и снова стирает. Пожалуй, ни одни слова сейчас не могут передать все эмоции. Ночь сгущается, красит небо в тёмные пятна. Эндрю ставит телефон на беззвучный режим, включает музыку и просто закрывает глаза, позволяя сознанию уйти глубоко в себя. Сердце сжимается на каждый удар барабана, на каждую высокую ноту. И под каждую свою любимую песню он представляет только одного человека — только Нила.

***

— Нил уже несколько дней не ходит на пары. В университетском спортзале душно, пахнет потом. Вокруг много людей, и каждый занимается своими делами, отгородившись от мира наушниками. Эндрю выключает беговую дорожку, вытирает пот со лба и опускает голову. Краем глаза видит, как Мэтт чуть хмурится, ожидая от него ответа. — Я не знаю, что происходит, — голос чуть дрожит. — Я ему писал, но он не выходит на связь. Ни звонка, ни сообщения. Мэтт опускается на скрипучую лавочку, бросает короткий взгляд на отжимающегося рядом парня, и выдыхает. — Такими темпами его отчислят. — Смешно, — Эндрю разворачивается и морщится. — Это меньшее, о чём сейчас можно беспокоиться. — Эндрю, ты, кажется, знаешь больше, чем говоришь. Не так ли? Он усмехается, скорее грустно и безразлично. Сжимает пальцы. — Я знаю примерно столько же, сколько и ты. Мэтт смотрит на него несколько секунд, коротко кивает и возвращается обратно на дорожку рядом. Звук шагов, равномерный шум тренажёров и удары гантелей растворяются где-то на заднем плане. Эндрю пытается сосредоточиться на собственном дыхании, на движениях ног, рук, но тело не слушается и сбивается. Он спотыкается и с выдохом уменьшает темп. — Может, он просто сильно заболел? — тихо говорит Мэтт, смотря куда-то вдаль. — Или... Вы поссорились? — Поссорились... Если бы. Мэтт молчит, старается больше не давить. Он просто бежит рядом, контролируя дыхание, в надежде помочь мыслям проясниться. — Я видел Нила некоторое время назад, — наконец говорит он. — у столовой. Я окликнул его, но он быстро убежал. Он постоянно убегает, будто мы представляем для него угрозу. Раньше такого не было. Раньше... Мы дружили и были опорой друг другу. Эти слова не несут в себе ничего плохого: ни злобы, ни обиды. Но Эндрю чуть замирает, обдумывая. Если Мэтт и все остальные друзья видели Нила до этих проблем, то Эндрю... Эндрю даже не представляет, каким счастливым человеком он тогда был: как улыбался, смеялся, ел свою любимую еду и всегда улыбался на фотографиях. В груди начинает колоть. — С этим нужно что-то делать. Эндрю, схватив спортивную сумку, уходит из спортзала. Мэтт грустно смотрит ему вслед, решаясь пока не лезть в их дела. Он остаётся на беговой дорожке, нервно кусает губы и думает, что, может, он действительно изначально ошибался в Эндрю? В вечернем кампусе уже тихо: изредка мимо проходят преподаватели, работающие допоздна, уборщицы. Всё холодное и серое, словно ещё несколько часов назад здесь не бурлила жизнь. Эндрю застёгивает куртку, выходит на улицу, чувствуя, как холодный ветер касается горячей кожи. Прилипшая чёлка завивается, касается висков. Он просто идёт. Сам не знает куда. Смотрит на горизонт, на опавшие листья под ногами, на яркие вывески в ночном свете. Проходит мимо парка, где их губы впервые соприкоснулись, и та лавочка почти светится нежностью среди других таких же. И в тот момент Эндрю был готов поклясться, что ему мерещится. Просто усталость, просто сонливость. Но там, между золотистыми деревьями клёна, действительно стоит Нил. Его Нил. В большой тёплой куртке, с шарфом по самый подбородок. Ветер треплет его рыжие кудри, делая их похожими на феникса. В горле пересыхает. Эндрю, будто приросший к земле, секунды смотрит на Нила, пытается собрать слова в кучу и убедить себя, что это реально. Несколько дней тишины, тревоги, самобичевания — и в мгновение весь мир больше не имеет смысла.  До момента, пока их взгляды не встречаются. И тогда происходит взрыв.