lupine

На тонких веревках покачиваются вещи, что исхудавшие и потерявшие прежний лоск руки забрасывают на них небрежно. Чонгук наклоняется, доставая из плетеной корзины последнюю рубаху, и вешает ее на самый край. На улице стоит морозный солнечный день, а на душе у омеги — ревущие вьюги, погружающие лес во тьму. Неподалеку пролетают синицы, и лишь они вызывают улыбку на изможденном лице, что постарело не столько из-за протянувшихся, словно вечность, долгих пяти лет, сколько из-за пережитых превратностей судьбы. На сегодня у него еще много дел: следует заготовить как можно больше лекарств до возвращения охотников в стаю, сменить постельное белье, пропитавшееся ненавистным феромоном, и приготовить как можно более сытный и вкусный ужин, способный удовлетворить его мужа. От воспоминания о Кидуке омега морщится, в неосознанном порыве дотрагиваясь до собственной щеки — там, за слоями пудры, одолженной у соседки, скрывается налившийся сливой синяк, поставленный мужем еще поутру. Чонгук уже и не помнит, что стало ему причиной. Вероятно, он снова вспылил, не возжелав мириться с грубыми помарками и презрительными словами, которые супруг любезно обрушивал на него, а тот и ответил. Тем не менее, сейчас уже случившееся совсем неважно — все равно никуда от Кидука не деться. Чонгук проверял слишком много раз, чтобы ошибиться. Одиночество проникает под кожу, щекоча насмешкой ребра. Поежившись из-за прохлады, опалившей ничем не прикрытую шею, омега подбирает корзинку и медленно бредет обратно в дом. В небольшом саду все кустарники скрылись за слоями снега. Тем не менее, он знает — любимых роз его тут нет. Все свое в Чонгуке умерло вместе с проступившим осознанием, что ему отсюда не сбежать. Этот дом и вся Восточная стая стали его клеткой, из которой нет ни единого шанса выбраться, а Кидук — его персональным надзирателем. Шиву был прав: самый жестокий воин своих земель действительно умел укрощать омег. Войдя на кухню, он ставит на пол корзину и оглядывает обеденный стол, по самому центру которого протянулись длинные следы от когтей. Кидук, конечно, укрощать умеет, вот только жаль, что в Чонгуке все еще теплится уголек протеста, с которым он нескрываемо ненавистно расцарапывает чужое лицо каждый раз, когда его пытаются окончательно сломить. Он сопротивляться не перестанет, даже если уже сдался, — слишком хорошо помнит, как дорого ему обошлась однажды нежеланная, но необходимая покорность. Именно из-за нее теперь он молится каждую ночь. Неторопливо растопив печь, Чонгук заготавливает травы, оставленные на столе. Не сказать, чтобы ему жилось совсем плохо вне этих стен — оборотни Восточной стаи были, — на удивление, — куда более лояльны, чем западные волки, когда-то продавшие его и мать. Безусловно, омега не получал почет и благодарности за свои старания по оказанию всевозможной помощи, которую только в силах предоставить вилу, однако его не обижали, и это уже говорило о многом. Знакомый стук в дверь, собранный по определенной комбинации и длительности, Чонгук встречает с искренней улыбкой. Распахнув входную дверь, он вдыхает запах мороза, окутавший стоящую в проходе фигуру, и ныряет в объятия лучащегося счастьем омеги. — Давно не виделись, вредина. Чонгук хмыкает. — Чья же вина в том, что вы с Намджуном меня бросили? — Ты ведь знаешь, мы не могли по-другому. Внутрь проходит, потеснив их, мощная фигура статного альфы со взглядом цепким, моментально обстановку оценивающим. — Понимаю я, конечно, — отвечает Чонгук и морщится, когда звонкий влажный поцелуй украшает его щеку. — Перестань, Чимин! Да отойди же ты!.. Омега смеется заливисто, голову запрокинув, а солнце играет с копной его волос, пшеницу превращая в льющееся реками золото. С нежной улыбкой он тянет щеки Чонгука в разные стороны. — Как же я обожаю тебя злить. Вилу действительно неплохо живется в Восточной стае — именно здесь у него впервые появились друзья. Выпутавшись из душащих объятий, омега мимолетно обнимает Намджуна и суетится вокруг, чтобы как можно скорее провести супругов к столу. У него совсем ничего не готово, и назревающая паника становится столь очевидной, что друзья не сдерживают понимающей усмешки. — Просто угости нас чаем и дай насладиться твоей компанией, — мягко говорит Чимин. — Этого будет достаточно. Кивнув, Чонгук порывается было заварить оставшийся запас трав, за отсутствие которых к вечеру он обязательно получит не одно нелестное слово, когда Намджун останавливает его одним движением вскинутой руки. — Мы привезли другие. Подожди. Достав из холщовой сумки небольшой мешочек, альфа протягивает его Чонгуку, а тот так и замирает, едва в нос ударяет до боли знакомый запах. Так пахнут травы, которые любила заваривать его мама. — Мы были неподалеку от Восточных территорий, — объясняет Намджун. — Решили, тебе стоит себя побаловать. Порадовать хоть чем-то, что нравится не Кидуку, но ему самому. Поджав губы, Чонгук трет грудь в попытке унять нарастающую в сердце боль. Тихо поблагодарив, он отворачивается, силясь скрыть тень, накрывшую лицо, и впервые за долгие годы с особой тщательностью подходит к завариванию чая. — А подонок этот где? — интересуется Чимин, отпив с глоток. — Снова бесцельно шастает по лесу? — У них же охота, — отвечает Чонгук, никак не поправляя друга. — Завтра вечером должны вернуться. Намджун нахмуривается. — Они что же, просто покинули поселение и бросили на омег всю заботу о стариках и детях? Чонгук пожимает плечами. — Ты же знаешь, что мы не можем позволить себе использовать припасы с осени, которые были оставлены на случай сильных холодов. Пока есть возможность, они уходят. К тому же, несколько альф все же осталось. — И разве это хорошо? Можно ведь было организовать по-другому. — Полно тебе, — Чимин кладет руку поверх большой ладони супруга. — Ты же здесь, а значит, уже не о чем волноваться. Оба омеги усмехаются. Доля правды в словах Чимина действительно есть: Намджун, несмотря на свое не самое высокое положение в стае, остается сильнейшим ее оборотнем. Лишь давние конфликты с вожаком все еще не дают ему забраться на вершину. — Как прошла ваша поездка? Что сказали? Улыбка на губах Чимина меркнет. — Шансы невелики. Говорят, если зачать не выходит уже более десяти лет… вероятно, возможности не представится уже никогда. Намджун стискивает челюсть и молча притягивает омегу к себе, позволяя уткнуться носом в запаховую железу и жадно вдохнуть столь необходимый феромон, смешанный с его собственным. Их парные метки вызывают у Чонгука улыбку — не то очарованную, не то с привкусом горечи. — Не отчаивайтесь. Матерь-Луна всегда благосклонна к тем, кто ей доверяет. Чимин кривит губы, сдерживая слезы, и кивает отрывисто, отстраняясь сразу же после ласкового поцелуя, оставленного Намджуном на его макушке. Похлопав себя по щекам, омега выпрямляется, собранный вид принимая. — А Кидук, что, все еще ведет себя, как животное? Чонгук усмехается. — Как будто тебе не знать, что именно им он и является. Намджун поджимает губы. — Это не дело. Не может так больше продолжаться… — У тебя что, синяк на щеке? Чонгук переводит взгляд удивленный на Чимина, чье лицо окрасилось гневом. Быстро встав с места, омега в один шаг преодолевает сложившееся между ними расстояние и грубо, не жалея зашипевшего Чонгука, стирает пудру с лица, обнажая жгучий синяк. Болезненный выдох срывается с губ обоих супругов. В глазах Чимина поселяется самая настоящая жажда крови. — Я убью этого ублюдка. — Чимин… — Почему ты снова смолчал об этом? Разве за столько лет я не говорил тебе, как важно мне, чтобы ты обо всем рассказывал? — Чонгук пристыженно губы поджимает. — Дай угадаю, после нашего отъезда он лишь зачастил с побоями, верно? Почувствовал себя бесстрашным, раз на него не нашлось более управы? Ничего, вернется он со своей охоты, и тогда, клянусь Матерью-Луной, я его… — Давай присядем, Чимин, — говорит Намджун. — Еще неизвестно, придется ли тебе наказывать его или нет. Супруги переглядываются, а Чонгук вздергивает брови. — О чем это вы? — Повсюду говорят, что совсем скоро Западная стая нападет на Восточную, — сообщает Намджун тихо, как если бы их могли услышать. — Когда мы возвращались обратно, пограничные рынки гудели, словно растревоженный улей. Похоже, кто-то в стае продает информацию обо всех наших передвижениях. Я просто не понимаю, как вожак мог бросить вас одних, если обо всем знает. — А точно знает ли? — вопрошает Чимин. — Подождите, — прерывает их Чонгук, непонимающе взирая на супругов. — Зачем Западной стае нападать на Восточную? Насколько я знаю, Шиву еще не настолько выжил из ума — между нами давно подписан мир, гарантией которого являюсь сам я, вилу. Неужели он всерьез решил пересечь всякие грани? Настолько не боится гнева Матери-Луны?.. — Чонгук, — осторожно зовет его Намджун. — Шиву уже давно не вожак их территорий. На смену ему пришел другой. — Что? — Во главе встал сын Дохвана, Тэхен. Несколько месяцев назад истинный наследник устроил переворот и убил всех альф незаконно правящей семьи. Теперь у Западной стаи новый вожак. От знакомого имени все внутри Чонгука замирает. Омегу обдает то жаром, то холодом, и он бегает глазами по кухне, силясь осознать услышанное. — Но почему?.. — Тэхен не стерпел нарушение договора нашими охотниками. Если Шиву регулярно спускал с рук самовольность этих псов, — Намджун презрительно кивает в сторону улиц, — то молодой вожак категорически не стал. Чонгук прислоняет ладонь к пылающей щеке, теперь не столько сливовой, сколько пунцовой. — А еще говорят, что омега тут его находится в неволе, — два взгляда внимательных обращаются к вилу. — И Тэхен намерен вернуть его обратно во чтобы то ни стало.

***

В тишине тьмы раздается надрывный детский плач. Тягучий и громкий, он будоражит внутреннюю сущность Чонгука, вынуждая спешно приподняться на постели. Встревоженно оглядевшись по сторонам, он комкает собравшуюся в пальцах простынь и тихо скулит, едва крик отдаляется. Не осознавая, что делает, омега подрывается с кровати и бежит в коридор, обходя весь дом в поисках стихающего зова. Лишь когда плач окончательно иссякает, он приходит в себя и понимает — все это время никакого ребенка в доме не было. В груди сжимает так сильно, просто потому что он себе его вообразил. Чувствуя, как начинает задыхаться, Чонгук оседает на пол, заливаясь непрошенными, прежде едва ли пролитыми слезами, сотканными из тоски по тому, что уже не вернуть. Руки судорожно сжимаются в кулаки, и он вскидывает взгляд на притаившийся в углу шкаф. Подползя к нему, омега распахивает скрипящую дверцу и откидывает вещи альфы, добираясь до спрятанной вещи. Вид любовно расшитых собственными руками пеленок вырывает из его уст тихий всхлип. Он зарывается в голубые цветы, жадно вдыхая несуществующий аромат, которому так и не нашлось места среди них. Четыре года назад Чонгук зарекся рожать, а Кидука подпустил к себе лишь после мучительной истерики и драки, доведшей их обоих до вырванных клоков волос, синяков и протяженных кровавых царапин. Обида на мужа не забылась — теперь каждое новое слово Чонгука в его сторону делает все, чтобы как можно больнее уколоть и вывести на эмоции. Только так омега чувствует себя живым. Только испортив жизнь Кидука всеми возможными способами, сможет отомстить он за любимый материнский смех и детский голосок, радости которого альфа столь безжалостно лишил его. Чонгук вдруг вспоминает слова Намджуна и с горькостью думает о Тэхене. Прошло уже столько лет — альфа даже не осознает, что ныне идет совсем не за сильным вилу, но за сломанным омегой, цепляющимся за тех, кого уже нет. Чонгуку больше не нужно спасение — ему нужна лишь тишина и чувство удовлетворения, способное наступить только после того, как омега либо убьет Кидука, либо сам погибнет от его руки. Мысль о том юноше, оставшемся в совсем иной жизни, но все еще бывающим его причиной для нежности, вызывает слабую улыбку. Скрыв пеленку за стопкой собранных вещей, омега прикрывает дверцу шкафа и растворяется в воспоминании о собственном доме, полном роз, и молодом альфе, что смотрел на Чонгука самыми влюбленными глазами. Омега признается себе честно — он скучал по Тэхену каждый день своей жизни. Ему уже тридцать два, и теперь он не видит смысла отрицать — омега любил того пылкого юношу. Неправильной, отрицающей любовью, он всеми силами пытался оградить его от проблем, даже если являлся их частью. Чонгук заботился о Тэхене, пока тот не видел, а после молился за него не зимами — каждый проклятый день своей мрачной жизни. Мог ли он не любить Тэхена, если буквально спас его от наказания, возложив страшную участь на себя? Чонгук до сих пор не жалеет ни о чем. Как бы ни сложилась его судьба, он сделал правильный выбор. Теперь Тэхен вожак. И если он действительно идет за ним, вилу следует напомнить, почему он совсем того не стоит. С трудом поднявшись, омега бредет на кухню, доставая из шкафчиков глиняную кружку, чтобы налить в нее немного воды. Облокотившись о стол, Чонгук взирает на луну, наблюдающую за ним из-за крон деревьев. В последнее время они совсем не говорят — сначала она не шла на контакт, затем говорить не хотел уже он сам. Не потому что был обижен — просить было не о чем. Единственные заветные желания Чонгука иссякли без права на возвращение, и теперь все, что ему остается — собирать себя по осколкам и делать вид, что он в порядке. Неожиданно в отдалении слышится гул. Нахмурившись, Чонгук подходит ближе к окну, а осознав, роняет кружку, проливая на пол воду. Гул этот тревожный — знак тревоги, а огни, виднеющиеся неподалеку, — разгорающийся из-за нападения пожар. Сорвавшись с места, Чонгук бежит в комнату, игнорируя боль в занывших ступнях, и набрасывает на плечи накидку, не заботясь о том, чтобы плотно ее запахнуть. Все мысли сосредотачиваются на маленькой хижине в самом центре поселения, внутри которой сейчас заточены несколько беременных омег, ожидающих скорые роды. Тревога за их жизни побуждает Чонгука отринуть всякие удобства и броситься на улицу, оббегая заснеженные улицы по известным лишь ему лесным тропинкам и силясь как можно скорее добраться до них. Он не может оставить этих омег — не Матерь-Луна, а сам вилу подобного себе не простит. Хижина держится — пока оборотни на улицах заняты битвой друг с другом, перевертыванием телег и хаосом, она стоит в стороне, неприметная, но все еще расположенная слишком невыгодно, чтобы надеяться на вечное спасение. Омеги, выглядывающие из-за штор, встречают Чонгука как благословение Матери-Луны. Вилу проникает внутрь через заднюю дверь, тут же оказываясь в кольце рук, встревоженных взглядов и дрожащих вопросов. — Все будет хорошо, — успокаивает он их. — Мы выстоим. — Как, если большая часть альф покинула стаю? — всхлипывает самый юный омега, держась за тяжелый живот. — Они же просто-напросто нас разорвут. — Наверняка они заранее знали о планируемой охоте… — Тише, — остужает Чонгук их пыл. — Вместо того чтобы строить догадки, лучше придумайте, куда спрятаться, и не давайте друг другу повода для лишних тревог. Я обещаю, что не дам вас в обиду и обо всем позабочусь. Закивав, омеги разбредаются кто куда. Чонгук помогает им, а сам постоянно оглядывается на окна в попытке рассмотреть, нет ли рядом кого-либо. Сумев спрятать последнего под ворохом одеял, он поднимается, утирая пот со лба, и оглядывается назад, только сейчас замечая двух девушек, застывших с ужасом на лицах. Усталый вздох срывается с губ — страх всегда лишал здравого рассудка. Однако прежде, чем Чонгук может ступить к ним, дверь начинает трещать от сильных ударов. Дерево стонет, стремительно сдающееся под яростным напором. Вскрикнув, девушки забегают ему за спину. Чонгук прикладывает палец к губам высунувшихся из-под укрытий омег и подталкивает двух других в сторону заднего выхода. — В ограждении есть большая дыра. Аккуратно поддерживая животы, переползите через нее и скройтесь в пещере, которую мы нашли во время одной из прогулок. Помните, куда идти? — Надеемся… Но снег… — Вы справитесь. Выбираемся по очереди — сначала вы, потом другие. Начинаем от тех, кто ближе всего к выходу. Чонгук поглаживает их по спинам и бросается вниз с крыльца, перепрыгивая через ограждение, чтобы оббежать дом и остановиться у входа, у которого он встречается взглядом с красными, как кровь, глазами двух обезумевших волков. Напряжение разливается остротой в теле, когда Чонгук медленно к ним приближается. Принюхавшись, волки вскидываются, преисполняясь азартом. В следующую секунду они отталкиваются от земли, бросившись по направлению к нему. Чонгук замирает, судорожно пытаясь решить, кого стоит отбить тяжелым ударом первым, когда слышит шум неподалеку от себя. Бесшумной тенью мимо вилу пролетает волк, загораживая Чонгука от оборотней своим отнюдь не маленьким, но хрупким на их фоне телом. Этот волк — омега, еще и прежде никогда ему не встречавшийся. Чонгук нахмуривается, пытаясь понять, что происходит, когда тот вдруг оборачивается к нему, рявкая нечто, похожее на предупреждение. Омега пятится, оставляя следы на снегу, а тот обратно на альф внимание переводит, скалясь и откровенно рыча на чуть присмиревших, но все столь же пьяных от собственной вседозволенности волков. Те взвывают, ознаменовывая начала боя, и бросаются на него с двух сторон. В следующий миг все сливается в единое полотно — хвосты обвивают друг друга, а зубы впиваются в мясо до кровавых капель, брызнувших вместе с комьями шерсти. Скулеж, вой и пронзительные рыки — от всего этого Чонгука мутит, возвращая его в день драки с альфами из Западной стаи. Воспоминания о собственной слабости, почти стоившие ему жизни, побуждают сделать шаг вперед, чтобы помочь отбивающемуся омеге, как тот рычит на него куда более злостно, а затем с нескрываемой безжалостностью впивается в холку столь неудачно подставившегося волка. Оглушительный рев разносится по горящим улицам. Криков в отдалении, как ни странно, Чонгук не слышит — лишь запах боя и редкой смерти вызывают нервную дрожь в пальцах. Огонь удушает дымом едким, крадущимся по улицам темным, — многие бросили дома в спешке, дав полную волю печкам и легковоспламеняющимся предметам. Все это должно закончиться как можно скорее. Победный волчий вой скрывается среди деревьев — волки отступают, израненные и в агонии на неизвестного омегу глядящие. Тот рычит им что-то, будто угрожает, и вынуждает альф сбежать, поджав хвосты. Чонгук понимает, что на деле они не более чем молодняк. Агрессивные и неопытные, им всегда срывало голову от малейшей вседозволенности. Вилу хочется надеяться, что подобные им не сражаются сейчас во всем поселении, или ему попросту придется разочароваться в том, в кого он когда-то верил куда больше, чем озвучивал вслух. Отряхнувшись от крови и комьев грязи, волк кивает на дом, тихо рыча, когда Чонгук не делает ни шагу. Омеги внимательно взирают друг на друга, словно пытаясь добраться до самых глубин души, и в конечном итоге вилу решает ему довериться — едва ли вступившийся за него оборотень возжелал бы причинить вред десятку беременных омег, спрятавшихся за дверьми. В голову проскальзывает вопрос: как Западная стая вообще могла присутствие омеги во время захвата допустить? Неужели Тэхен смог столь стремительно и глобально изменить распорядки, позволив им воевать? Так или иначе, ему приходится отринуть размышления и помочь омегам, нерешившимся сбежать окончательно, выбраться из своих укрытий, собрав их в самом центре зала. Каждый дрожит не то от холода, не то от страха — Чонгук лишь успокаивает их словами и мимолетными прикосновениями, заверяя, что на улице их ждет тот, кто не обидит. Ему глубоко безразлично на плач по горящему поселению. Единственное, что злит вилу, так это полная беспомощность стаи — он не знает точно, как много альф сейчас сражается с воем, разносящимся по улицам, однако прекрасно понимает, что они в меньшинстве, и все было спланировано заранее. Ему лишь отчаянно хочется верить, что Тэхен не причинит вреда большего, чем мог бы. Даже спустя пять лет что-то внутри отчаянно тянет, цепляясь за надежду никогда в альфе не разочароваться. Одна из омег шевелит губами, порываясь что-то тихо сказать, однако расслышать ее Чонгук не успевает — громкий треск вынуждает обернуться к окну, воззрившись на рухнувшую хижину, опалившую деревья огнем. Омеги рядом взвизгивают, а кто-то даже прислоняет ладонь ко рту. Вилу впивается взглядом удивленным лишь в один-единственный темный силуэт, ступающий мимо разрушенного дома прямо к их укрытию. Взгляд скользит от рук с проступившими на них венами к ничем не прикрытому мощному торсу, ведет к крупной шее и замирает у лица. Чонгук бросается вперед, распахивая дверь и широко распахнутыми глазами взирая на столь знакомые черты, давно переставшие быть юношескими, но обретшими жесткость, властность и мужественность. Остановившись неподалеку, молодой альфа, когда-то оставленный им позади, встречается с вилу глазами, полными невыраженного гнева. На предплечьях его сверкают в ярлыках огня татуировки, а меж густых бровей залегает хмурая складка. Чувственные пухлые губы поджимаются, только чтобы расплыться в кривой ухмылке. — Давно не виделись, хен. Чонгук почти шепчет хрипло: — Тэхен?.. Альфа заходит на территорию лечебной хижины, останавливаясь совсем неподалеку, а будто выбивая опору из-под ног — до того силен его феромон, витающий в воздухе. Ставший терпким, он давит на сознание до непроизвольного желания обнажить шею в подчинении. Чонгук внезапно понимает собственные размышления годы назад. Тэхен вырос действительно красивым и могущественным альфой. Истинным наследником, забравшим принадлежавшее ему по праву. — Не смотри на меня так, будто видишь призрака. В конце концов, именно ты когда-то ушел, не оглядываясь, верно? Чонгук сглатывает, нахмуриваясь в непонимании. — Зачем ты говоришь это?.. — А зачем ты терпишь побои от своего трусливого мужа? Почему я, находясь столь далеко, получаю весть о том, что вилу и сильнейший омега своей стаи не может дать отпор какому-то ублюдку? — Тэхен сжимает кулаки. — Почему я из вторых уст должен узнавать о том, что случилось с тобой после того, как ты взял на себя мою вину и превратил свою жизнь в ад, не забыв отказаться от меня самым разрушающим образом из всех возможных? Голова Чонгука начинает звенеть. Обвинения звучат слишком громко и не к месту, как если бы были совсем из иной жизни. — А что я должен был сделать? — разъяряется он в ответ, не обращая внимания на десяток оборотней, внимающих их ссоре. — Может, написать тебе письмо, чтобы ты, восемнадцатилетний щенок, сразу побежал мне на помощь и развязал между двумя стаями войну? — Как видишь, пусть и не в восемнадцать, пусть и без твоей просьбы, но я все же сделал это, хен. — Только не нужно говорить… — Я объявил ее из-за тебя, Чонгук, — в голос Тэхена вливается сталь. — Все, что я делал все эти годы, было ради тебя, ради того, о чем я сожалею, и ради прекращения твоих проклятых страданий. Так ответь мне вновь, чтобы я убедился кое в чем: зачем ты все это время терпел Кидука? — Тэхен, я не понимаю, почему тебе хочется выяснить все здесь и сейчас… — Неужели ты готов терпеть, даже если страдает твоя мать? Со стороны дома раздаются судорожные вздохи. Тишина обрушивается на них, словно ледяной поток. Даже сам огонь смирнеет, а лес замирает, когда Чонгук вздрагивает, словно от нанесенного когда-то фатального удара в живот, и смотрит на него по-настоящему ненавистно. — Повтори. Альфа нахмуривается, несколько теряясь из-за злости вилу. — Чонгук… — Повтори, что ты сказал, Тэхен. Повтори вновь и подавись как своими ненадежными информаторами, каким-то образом проникшими в самую закрытую стаю, так и собственными словами. Встревоженный рык вырывается из уст волка, так и не принявшего человеческий облик. Внутри Чонгука же разверзается многолетняя пустота, оборачиваясь вокруг его сердца и жадно испивая то до последней капли. — Ты, вожак, не знаешь одного — моя мать умерла еще осенью. Удар приходится уже по лицу Тэхена, оставляя на нем тень неверия и болезненного, стремительно разрастающегося сожаления. Чонгук поднимает голову, вслушиваясь в столь своевременно подоспевший победный вой волков Западной стаи, огласивший округу. Переведя безразличный взгляд на Тэхена, он склоняет перед ним голову. — Я, вилу, отныне признаю твою власть. Теперь у тебя появились новые временные или постоянные территории, вожак. Тэхен ничего не говорит, но Чонгук словно ощущает боль, комом застывшую в его горле. Отмерев, альфа быстро к нему приближается и пальцами цепляет подбородок, вздернув лицо гордо вскинувшего вилу. — Никогда так больше не делай. Кто угодно, хен, но не ты. Чонгук не двигается, внимательно на него взирая, а будто ссадины оставляет на красивом лице и пухлых губах. Глубокие и кровоточащие, они оставляют тот же след, что оставили слова альфы — на его душе. Внутренняя сущность скулит, всем своим естеством стремясь к сильному альфе, что противостоит ему уверенно, выдерживая омегу, которого еще не сумел подчинить ни один оборотень. Чонгук ее практически душит, топчет и сминает, отказываясь признавать собственный трепет перед Тэхеном. Не сегодня и не в ближайшее время — молодому вожаку следует поблагодарить, что Чонгук по старой памяти не разорвал ему горло за каждое свое неосторожное слово. — Прости меня, слышишь? — альфа подается ближе, практически прислоняя друг к другу их лбы. — Я… объясню тебе все. А пока… просто знай: Кидук мертв. Хен, ты можешь вернуться домой.

***

Чонгук словно снова возвращается в прошлое — туда, где не существовало тяжести большей, чем участь презираемого вилу. Все тот же стойкий аромат заваренных трав разливается по кухне, все тот же Тэхен сидит напротив, пусть и значительно повзрослевший. Лишь изменились сами их сути, да другой оборотень сел рядом вместо матери. Омега, защитивший его от юнцов, оглядывается по сторонам с интересом, словно в темных стенах преисполненного безнадежностью дома есть нечто особенное, а затем взирает на него серьезно, но без тени опаски. Ладонь у него сухая и крепкая. — Меня зовут Юнги. Чонгук улыбается ему слабо, но даже не пытается играть в искренность — знает, что уже давно растерял умение маскировать пустоту, что осталась внутри, за чем-то настоящим и светлым. Придвинув чашу ближе к омеге, он взирает искоса на Тэхена, что все это время ни разу не отрывал от него взгляд, как если бы Чонгук исчез, стоило ему хоть немного отвлечься. Вилу старается не обращать на него внимания — злость за чужие слова все еще жива внутри. Он и на себя тоже гневается — разве можно засматриваться на него, пусть даже неосознанно? А феромон у молодого вожака тяжелый, заполняющий собой весь небольшой домик, но словно пытающийся успокоить. Чонгуку быстро надоедает установившееся напряжение, которое он тут же решает прервать. — Как умер Кидук? Прежде помутневший взгляд Тэхена проясняется. — Я пришел за ним лично. Чонгук стискивает челюсть. — Вы убили всех альф? — Мы предложили им выбор: сдаться или остаться в живых. Некоторые согласились, другие бились до последнего. Кидук был в числе последних. — Вы напали на них до того, как ворваться в поселение? — Если бы мы этого не сделали, они бы воспрепятствовали нам, — вмешивается Юнги. — Охотники были уже на пути обратно. — Говоришь так, словно у них не было резона этого делать, — усмехается Чонгук. — В конце концов, вы напали на беззащитное поселение, в котором остались лишь покалеченные и старые альфы да омеги с детьми. — А была ли Восточная стая благосклонна к нам, когда натравила своих оборотней на молодняк, который только учился охотиться? Там ведь были одни омеги, Чонгук. Многих из них не то, что жестоко обкромсали, но еще и… Тэхен замолкает, а Чонгуку не нужно продолжение — он уже понял достаточно. — Жестокость не может излечиться ею же. — Но мы не смогли бы остановить их, если бы позволили и дальше творить бесчинства. Я понимаю твою позицию, хен, — знакомое обращение заключает сердце в тиски. — Однако я сделал то, что посчитал должным. Те два оборотня, которых отогнал Юнги, не более чем неразумные глупцы. Я разберусь с ними. В остальном же, — клянусь тебе, — мы не трогали тех, кто не пытался оказать нам сопротивление. Ни один омега, старик и ребенок этой ночью не были убиты. Чонгук вздыхает — весь этот разговор лишь усиливает его головную боль. — Я не знал о нападении на ваших омег. В Восточной стае многие… едва ли в курсе дел верхушек. — Впрочем, как и мы. Те мои слова… — Тэхен замолкает, взгляд отводя. — Прости меня. Я не знал, хен. Правда, не знал. — Как мог не? Ты в курсе, когда уходят на охоту альфы, но не слышал весть о моей матери? — Клянусь тебе, мне не сказали. Ваши охоты распланированы и проходят в одно и то же время с давних лет. Последняя же информация была передана мне весной — еще до того, как… И Чонгук вновь понимает. Вязкий ком, расцветший узлом в груди, понемногу опускает. Взгляд становится мягче. Он кивает. — Я не буду держать на тебя зла. — Если честно, было тяжело добыть о тебе вообще хоть какие-то сведения, — говорит Юнги. — За столько лет мы узнали о твоей жизни совсем… немногое. Чонгук вдруг понимает, что совсем забыл спросить: — А как ты оказался в стае? — Когда мне исполнилось девятнадцать, я начал воплощать свой план по становлению вожаком, — говорит Тэхен за Юнги. — Его частью стал не только внутренний переворот, но и налаживание связей извне. Так я отправился по всем ближайшим стаям. Омега продолжает: — На пути он встретил меня и Хосока. Мы… когда-то отреклись от собственных родов, чтобы быть вместе, и впоследствии скитались по лесам. Тэхен встретил нас на пути и принял. Теперь мы часть Западной стаи, как и многие другие. Сразу после становления на пост вожак принял многих, желавших найти на наших территориях новый дом. — Где твоя пара сейчас? — Он остался в стае. — В отличие от вожака восточных оборотней, я не оставляю своих волков без попечения, если ухожу из нее, — добавляет Тэхен. — Я надеюсь, что все, что ты говоришь, — правда. Пока ты звучишь как куда лучший вожак, чем Шиву. — Этот ублюдок не стоит и упоминания, — альфа сжимает кулаки, — он… — Наказал меня по справедливости. Можно сказать, даже пощадил. Любой другой оборотень, став причиной гибели дитя вожака и его пары, погиб бы страшнейшей и мучительной смертью. — Но те двадцать ударов… — Не стоили ничего. Я жив и здоров. — Это я должен был быть на твоем месте. — Тогда сегодня тебя вовсе бы здесь не было. Я не мог этого допустить, вот и все. Очень простая логика. Юнги благоразумно молчит, не вмешиваясь в их необозначенную вслух битву. — Каждый день своей жизни я продолжал корить себя. Не за то, что убил того ублюдка, посмевшего поднять на тебя руку, — за то, что не сумел остановить от того, что ты собрался сделать, или хотя бы должным образом защитить. Разве можешь ты упрекать меня за то, что я чувствую, если бы все сложилось куда иначе, и при иных обстоятельствах ты бы… — Ничего другого не могло быть, — отрезает Чонгук. — Нет смысла рассуждать о несбыточном, если нынешнее уже случилось. Я вышел замуж за ненавистного мне альфу, терпел все его нападки, начал жить новой жизнью и… — голос ломается, — потерял из-за нее свою мать. Да, я многим пожертвовал. Да, моя мать умерла, потому что больше не могла смотреть на меня и Кидука вместе. Да, мне было нелегко. Но я никогда не винил и не буду винить тебя хоть в чем-то из этого, Тэхен. Альфа взирает на него, не произнося ни слова, но отчетливо видя, как сильно вилу начинает трясти. Чувства, тщательно сдерживаемые, накатывают волнами, силясь дать волю. Чонгук держится из последних сил. — Юнги. Мгновенно вняв вожаку, омега поднимается из-за стола и бросает последний сожалеющий взгляд на вилу, прежде чем скрыться за дверью. Обострившимся из-за накатывающего всплеска эмоций слухом Чонгук прослеживает за его удаляющимися от дома шагами. Тэхен же тут же оказывается рядом. Его большие, теплые и все такие же грубые от тяжелой работы руки завлекают к себе. Альфа не спрашивает, но обнимает осторожно, предоставляя Чонгуку возможность вырваться в любой момент. Только он не наступает. С первой пролитой слезой, упавшей на пол, Чонгук цепляется за него отчаянно, разрывая собственное сердце, позволяя себе ослабнуть в столь бережном прикосновении. За все пять лет он ни разу не позволял себе подобного — ни при матери, ни после нее. Даже Чимин и Намджун, ставшие ему столь близкими, никогда не видели его настолько изломанным, как сейчас. Дело было не в них — ему просто было лучше так, чем иначе. Ему было привычно до того, как он понял, что в объятиях человека из прошлого, — в столь надежных объятиях Тэхена, — распадаться куда лучше. — Все закончилось, — шепчет альфа, поглаживая Чонгука по голове. — Больше тебе ничего не угрожает. Я знаю, больно, но те тяготы остались позади. Ты не один. Я помогу тебе со всем. Мы вернемся домой, слышишь? — Где мой дом, Тэхен? Западная стая никогда не была им. — Но и Восточная тоже. Чонгук умолкает, признавая правдивость его слов. — Я не могу уйти. Здесь могила моей матери. — Теперь эта стая под моим покровительством. Ты сможешь возвращаться к ней, когда пожелаешь. — И что ты будешь с этой стаей делать? — Мы поставим на роль главы того, кто кажется тебе наиболее подходящим. В конце концов, ты прожил здесь достаточно, чтобы понять, кто будет способен справиться с подобной ролью, — Тэхен заминается. — А потом мы можем перенести могилу в нашу стаю. Нашу. — Я не знаю, родной, — Чонгук явственно ощущает, как вздрагивает от этого обращения грудь, за которой он столь надежно скрылся от всего мира. — Я… Хочу домой. — Ты пойдешь со мной? — мягко. — Пойду, — не менее мягко в ответ. Потому что Чонгук слишком устал делать вид, что этот самый дом ему не нужен.

***

Ветер трепещет обросшие и заправленные за уши волосы. Чонгук ежится от холода, к которому с годами стал куда менее устойчив, и взирает глазами ясными на куда более шумный, чем обычно, лес и друзей, замерших напротив. Чимин не скрывает грусти во взгляде, а Намджун осматривается по сторонам так, словно каждый оборотень Западной стаи — тот, кого стоит опасаться. Чонгук может его понять. Особенно, когда дело касается вожака. — Все же ему невероятно подходит эта роль даже в столь юные годы. — Тэхен был рожден для этого, — пожимает плечами вилу. — Истинный наследник. — Когда он смотрит на меня, я ощущаю себя до чертиков маленьким и незначимым, — усмехается Чимин. — Сильное же влияние. — Тебе стоит держать голову выше, — улыбается Чонгук. — Супруг вожака не имеет права бояться. Чимин расцветает от этих слов, а Намджун словно становится еще больше и серьезнее, как если бы одна возложенная на него ответственность заставляла расправить плечи. Чонгук уверен, что он справится с новой должностью, — в конце концов, выбирая нового вожака Восточной стаи, он не был уверен ни в ком, кроме него. — Хен, — говорит Тэхен, замерший позади. — Нам пора. Кивнув, Чонгук обнимает супружескую чету крепко, прося не скучать, потому как совсем скоро они увидятся, — Намджуну и Чимину все равно придется приехать в Западную стаю для инициации, — и обращается вслед за Тэхеном, отправляясь в путь. Находясь в самом конце вереницы, он наблюдает за повадками оборотней. Некоторые лица ему уже знакомы, однако он видит множество новых — похоже, западные территории действительно претерпели сильнейшие изменения. Путь занимает целый день, но напоминает Чонгуку о тех долгих часах, что тянулись бесконечностью, пока они с матерью шли к границам Восточной стаи. От воспоминаний сердце нестерпимо сжимается, а феромон принимается горчить. Отчетливо это уловив, Тэхен толкает его в бок едва ощутимо, и ведет носом вдоль всей шерсти, вызывая у Чонгука позабавленный рокот. Еще на подходе к поселению вилу замечает, как отчетливо меняется местность — лес будто становится светлее и спокойнее, словно о нем хорошо заботились. Едва шумные детские крики раздаются неподалеку, Чонгук замирает, только чтобы тут же в удивлении распахнуть глаза. Из-за ограждения, оттеняющего границу поселения, высовываются любопытные мохнатые хвостики. Волчата ведут носами, смело взирая на возвращающихся оборотней. Те призывно воют, и дети завывают в ответ. Ни одного из этих волчат омега не узнает так же, как и окраску некоторых. По мере продвижения к дому вожака Чонгук отмечает все больше изменений, не переставая им поражаться. А уже у порога встречается со столь знакомым, но повзрослевшим лицом. Широко улыбаясь, со слезами на глазах его встречает расцветшая Мина — вилу, которой совсем недавно исполнилось восемнадцать. — Я так скучала! Принявший форму человека Чонгук обнимает ее в ответ, греясь в хватке рук худых. В голове, однако, не перестает крутиться вопрос, возникший сразу при виде омеги. Мягкий взгляд Тэхена сталкивается с его собственным, наедине облекающим мысль в вопрос: — Как могут быть в стае одновременно двое вилу? — Вполне сносно, если один из них будет в первую очередь выполнять обязанности не вилу, но супруга вожака. Конечно, оба понимают, что речь совсем не о Мине. Сердце Чонгука пропускает удар. Попятившись, он взирает на невозмутимого Тэхена уязвленно. Внезапно на него нисходит понимание всех бросаемых на него взглядов. Чонгук, наконец, вспоминает слова Намджуна об одной из главных причин вторжения молодого вожака на враждебные восточные территории. — Омега тут его находится в неволе. Феромон Чонгука трепещет. — Нет. Слово звучит громовым вызовом, а лицо Тэхена мимолетно дрогнет, прежде чем он вновь цепляет на себя маску спокойствия. — Почему? — Неужели ты действительно не понимаешь? — Конечно, понимаю — ты вновь меня отталкиваешь. Неужели статус вилу все еще мешает тебе? Хен, я изменил закон. — Причем здесь это? Тэхен, мне тридцать два. У меня за плечами теперь не просто больший возраст и то, что все считают проклятием, но неудачный брак и жизнь, оставившая меня разбитым. Тебе не нужен сломанный омега… — Мне нужен ты, — Тэхен ступает ближе, врываясь в его личное пространство. — Заплаканный, злой и уставший, ненавидящий весь этот мир и переживший то, из-за чего любой другой бы сломался — ты весь для меня важен. Я не ищу в тебе причин для того, чтобы отказаться от своей любви, и ты не ищи. — Твое детское чувство давно должно было пройти. Тэхен склоняется, нежно утирая выступившую слезу большим пальцем. — Оно никогда таковым не было, а с годами лишь росло. Чонгук, я не лгал, когда говорил, что считаю тебя своим единственным. Ты не то, что я выбираю лишь ради желания пойти против норм. Ты тот, на кого я был обречен с самого начала. И я… — ладонь ложится на живот Чонгука прямо поверх пупка. — Никогда и ни из-за чего не откажусь от тебя и твоей боли, слышишь? Я сделаю все, чтобы ты помнил, но исцелился. Ты нужен мне любым. Дыхание омеги перехватывает от понимания — Тэхен знает. Лицо Чонгука искажается в болезненной гримасе. Он со злостью отталкивает альфу, вкладывая ту силу, что вынуждает его пошатнуться. — Не подходи ко мне! Не смей говорить все это, не смей! Кто ты такой, чтобы делать вид, будто знаешь обо мне все, если твой же соратник только недавно уверял, что ни о чем вы не в курсе? Кто ты такой, чтобы сметь пытаться излечить меня от того, что не желаю лечить я сам? Неужели тебе кажется, будто я какая-то игрушка, которую ты можешь менять под себя, как хочешь? Ты никогда меня не изменишь и ничего из моего прошлого не сотрешь! Стать твоим супругом? Знаю я вас всех, считающих, что за меня можно решать… — Хен, я не… — Именно так это и выглядело! И ты должен был понять с первого раза, когда я отказал тебе пять лет назад — я не стану твоей парой! Слезы застилают глаза, а чужой обеспокоенный, почти воющий зов сливается в гул, когда Чонгук бросается в лесную чащу, инстинктивно ища укрытия. На глубинном уровне он понимает, что поступает неправильно. Он не хочет уходить, но только это позволит ему выжить.

***

В течение следующих дней Чонгук не покидает дом, купаясь лишь в тех лучах зимнего солнца, что проникают на задний двор. В саду до сих пор витает фантомный запах роз, как если бы они продолжали цвести в течение долгих пяти лет и только благодаря чьей-то заботливой руке. Он не признается себе, но понимает, что не может отказаться от того, чтобы предаться затворничеству, — слишком многое стало давить, чтобы вести себя как взрослый и разумный омега, слишком боится он сталкиваться с той реальностью, что за стенами дома его поджидает. Здесь Чонгук в безопасности — знакомые комнаты ни капли не изменились, словно застыв в том вечере, когда ему с матерью пришлось их покинуть. Еще по приходе он обнаружил полное отсутствие пыли и отчетливый мощный феромон, вызвавший в его руках сильную ломку. Прекрасно осознавая собственные действия, он продолжал искать этот запах все последующие часы. В течение трех раз в день на пороге его дома появляется сытная, полная мяса и зелени пища. Чонгук слышит, как каждый раз ее стараются оставить рядом как можно тише, вот только желания выйти навстречу так и не возникает. Лишь в мыслях он благодарит и этого оборотня, и Матерь-Луну. Дел находится предостаточно: несмотря на внешний порядок, Чонгук решает изменить практически всю расстановку — слишком ему больно от тех воспоминаний, что должны были приносить лишь радость и улыбку, полную тепла. Омега заставляет себя двигаться дальше, потому как знает — иначе не сможет собрать себя по кусочкам уже никогда. Все еще ведь помнит, каково было проходить через подобное в прошлом, отчаянно цепляясь за то, что уже никогда не придет и не нуждается в том, чтобы к нему привязывались. По вечерам Чонгук читает книги — старинные фолианты матери, написанные от руки и повествующие не то о полезных свойствах редких трав, не то о землях оборотней, а не то и вовсе — о любви. Той, которой Чонгуку не доставалось уже долгое время, и желание заиметь которую он отчаянно от себя гонит. Иногда омега слышит предпринимаемые оборотнями попытки выйти с ним на контакт, однако давать ответ не спешит — слишком дорого собственное хрупкое равновесие и ненавистное, но долгожданное одиночество, в котором он восстанавливает силы. Чонгук, на самом деле, долгое время оставался наедине с собой, однако теперь, не в доме Кидука, который он так и не смог назвать своим, ему куда более спокойно, как если бы вздохнуть свободно можно было в месте, не пропитанном воспоминаниями о побоях, слезах, ссорах и непотопляемом горе. Если Тэхен позволит ему остаться в стае после случившегося, он переедет в новый дом, однако этот попросит оставить как тот, куда сможет приходить, чтобы вернуться в то время, что уже не вернуть. Туда, где он был не просто ненужным вилу, вдовцом и истерзанным жизнью омегой, но любимым сыном и воинственным молодым человеком. Долго мечтать в одиночестве ему, однако, не приходится — стук в дверь раздается раньше, чем Чонгук того ожидает. Распахнув дверь, омега чуть кривится от холодного порыва ветра, ударившего в лицо, и взирает на Юнги. Пытающийся казаться серьезным, омега определенно чувствует себя неловко. — Могу я?.. — Проходи. Чонгук забирает теплую накидку и оставляет ее неподалеку от входа, приглашая омегу в гостиную. На небольшом низком столике он расставляет блюдца с выпечкой и расставляет чаши с некрепко заваренным чаем. — Заметил-таки, — улыбается Юнги. Чонгук лишь ведет плечом. — Такова моя сущность. Уместившись вдвоем на проседающем диване, они молчаливо греют руки о чаши: Юнги — чтобы унять дрожь, Чонгук — чтобы избавиться от засевшего в груди кома тревоги, не дающего покоя. Вздохнув, не сумевший вынести больше пяти минут молчания омега оборачивается к нему с вопросом в глазах. — Как ты себя чувствуешь? — Неплохо, — Чонгук переводит взгляд на единственную картину в доме, нарисованную Чжихе еще в его глубоком детстве. — Просто все еще стараюсь привыкнуть, — он переводит взгляд на Юнги. — Это ты оставлял мне еду? Омега растягивает губы в усмешке. — Я старался быть как можно тише. — Едва ли у тебя это получилось, — уста Чонгука складываются в улыбку. — Однако я благодарен за попытку. Только мне теперь интересно… — Да? — Какую роль ты выполняешь в стае? По сути, если твой супруг является правой рукой вожака, ты должен помогать его паре… — Но у Тэхена ее нет, — продолжает Юнги его мысль. — Поэтому на время я полностью ее замещаю. Чонгук издает неясный задумчивый звук. — Наверняка тебе тяжело. — Не больше, чем будет его омеге. Но вообще я пришел к тебе не за этим. Юнги вдруг выпрямляется, взирая на него серьезно и хмуро, как если бы бросая вызов немой, и Чонгук напрягается. Взгляды сталкиваются, словно мечи. — В течение пары часов в стаю должны прийти Намджун и Чимин. Вечером планируется проведение ритуала инициации и празднование. Тэхен передаст твоему другу все полномочия вожака, и он хочет видеть тебя там. Чонгук смотрит на чуть плескающиеся остатки чая на дне, размышляя над ответом. Юнги же, восприняв тишину по-своему, подается вперед, силясь продавить вилу тяжестью удушающе сладкого феромона. — Послушай, я не знаю, что у вас там произошло, но уверен, что последнее, чего желает Тэхен, зовя тебя на этот праздник даже не лично, а через меня, — поставить в еще более неловкое положение и заставить закрыться окончательно, — в глазах Юнги возникает отчаяние. — Ты ведь совсем не выходишь из дома, Чонгук. Так ведь и свихнуться можно. Если сейчас не попытаешься сломать выстроенную стену, сможешь оправиться впоследствии? Тебя ждут члены стаи, желающие встретить тебя вновь или только познакомиться. Тебя жду я, наслышанный о тебе исключительно в положительном ключе. Ждет и Намджун с Чимином, которым наверняка нужна поддержка в такой трудный день. Я уже даже не говорю тебе о Тэхене, потому как понимаю, что тебе… — тихий вздох, — сложно. Однако подумай лучше, прежде чем отказываться. Юнги поднимается с места и устремляется на выход, забирая накидку и унося с собой морозный зимний холодок. Он дает Чонгуку время и место для размышлений, а вилу, поджавшему губы и с силой сжавшему ладони, оно и не нужно — он так и согласился бы, поскольку знает, что дальше так продолжаться не может. Он не хочет больше обременять ни себя, ни Тэхена, похоже, надумавшего себе невесть что. Чонгук уже не злится — давно остыл. Прошло достаточно времени, чтобы понять, что его спонтанный жест, отдавшийся болью в сердце, был ничем большим, чем попыткой добиться чужого внимания, по-молодому необдуманной и взрывной. Омега принимает ее. Едва вечер вступает в свои права, озаряя небо сумеречными красками, Чонгук покидает дом, осторожно спускаясь по скользким, покрытым тонким слоем снега ступенькам. В ушах звенят серьги, взятые им из самых закромов единственного сундука, что он забрал с собой из Восточной стаи. Еще одним из немногих пожитков становится длинная ярко-расшитая туника, которая приятно облегает кожу, согревая на морозе. Накидка обрамляет плечи теплой тяжестью. Чонгук выдыхает тонкую струйку пара изо рта и огибает идущие вдоль тропы деревья, чтобы выйти на небольшую возвышенную поляну. Вокруг нее уже собрался народ — кто, разбившись по компаниям, выпивает, кто заходится в еще не набравшем силу танце, а кто и вовсе нервозно оглядывается по сторонам, выжидая начала ритуала. Чонгук даже знает, кому принадлежит этот преисполненный тревоги взгляд. Лицо Чимина тут же светлеет, едва он узнает в приближающемся оборотне своего близкого друга. — Чонгук! Порывистые объятия вырывают из уст омеги хрип, смешанный со смехом. Отстранившись, он взлохмачивает чужие волосы, — заразившись той же привычкой, что Чимин, — и с улыбкой ускользает от целящегося в затылок удара. Отряхнувшись, Чонгук озирается, особенно заострив внимание на большом костре в центре, и скользит взглядом обратно к другу, едва замечает то, сколько внимания обращено к нему. — А где Намджун? — Вон там. Все секретничает с вожаком. Сердце Чонгука пропускает удар, едва он встречается взглядом с Тэхеном, смотревшим на него, казалось, все это время. Все столь же глубоко-карие, но лучистые, возвращающие в самую жаркую пору лета глаза выжигают на нем известные лишь им двоим послания, оставляя нестираемый след как знак невыраженной принадлежности и тоски. Чонгук едва остается в силах удерживать маску безразличия — до того сильно ему хочется просто броситься к Тэхену, чтобы… что? Встряхнув головой, он переводит взгляд на Намджуна, что кивает ему в знак приветствия. Сегодня альфа необычайно красив — смесь северной и восточной крови ярко играет двумя контрастами: загорелой кожей и белыми, почти снежными волосами. Одевшись согласно традициям даруемой ему стаи, альфа осматривает каждого из собравшихся на этой поляне. В отличие от Тэхена он все еще не выглядит достаточно властным, — тот держится уверенно и спокойно, зная принадлежащее ему, — однако Чонгук видит в нем тот потенциал, о котором нашептывает сама природа, передающая послание Матерь-Луны. Вилу срочно надо с ней поговорить. — Смотри, — слышится заполошный шепот Чимина, непроизвольно ступившего к нему ближе, — Собираются начинать. Оглянувшись через плечо, Чонгук переплетает их пальцы и ведет раскрасневшегося не от мороза, но от волнения друга к огромному костру. Поленья в нем уже полыхают, вознося в небо яркие ярлыки огня. Встав друг напротив друга, Тэхен и Намджун глядят друг другу в глаза, каждый держа свое: будущий вожак Восточной стаи — пергамент, запечатлевший признание их вины за все деяния, вожак Западной — свиток, свидетельствующий о передаче полномочий. — В эту ночь я дарую тебе необъемлемую силу, за которую вожак должен платить цену непомерную. В обмен на власть ты обязуешься защищать честь своей стаи, отстаивать ее интересы и насмерть стоять за каждого ее члена, что для тебя — часть семьи. Согласен ли ты проливать свою и чужую кровь ради вашего процветания? — Согласен. — Отдашь ли все, если будет на то воля Матерь-Луны, думая лишь о защите стариков и детей? — Отдам. — Клянешься ли не притеснять своих оборотней и уважать их достоинство? — Клянусь. — Обещаешь ли продолжить свой род, не позволив самозванцу занять законное место твоей семьи, одобренной самой покровительницей оборотней? — Обещаю. — Тэхен сам придумал эту часть клятвы, — шепчет вилу на ухо Чимин. — После того, как власть западных волков была узурпирована Шиву, он страшно боится повторить ошибки тех лет и погрузить доверенную ему стаю во тьму. А Чонгук дрожит не от его слов — от впервые услышанного им на важном мероприятии упоминания Матери-Луны. Взгляд Тэхена будто нарочно к омеге скользит, давая уже свое обещание. Тебе больше не придется унижаться и скрываться. — Наша стая стала первой за многие годы, признавшей неуважение к божественной силе и ее посланникам притеснением самого нашего вида и нарушением глубинных законов. Голос Юнги, раздавшийся слева от него, звучит окончательным приговором. Раны на спине жжет, а сердце болит от воспоминаний о пережитой несправедливости, которой теперь положен конец. Чонгук позволяет себе злиться — знает, что нормально горевать по возможности иметь нормальную жизнь, которую у него столь безжалостно отняли. Однако помимо этого он чувствует еще и непомерную радость — теперь ни один родившийся в будущем омега-вилу не будет подвержен издевательствам. Не в этой стае и не в других со временем. Чонгук уверен, что Тэхен сделает все, чтобы исполнить данное в семнадцать обещание. Церемония оканчивается преподнесенным новоиспеченному вожаку засушенным венком. Бумаги передаются из рук в руки, ладони пожимаются, а каждый из оборотней приветственно воет, признавая власть, столь необходимую прогнившей изнутри стае — еще одной вставшей на пути к очищению от греха, из-за которого обрекла их на долгий урок Матерь-Луна. Чонгук хлопает, улыбаясь глядящему в их сторону Намджуну, и отступает, ускользая из внимания уже иного вожака. Они все направляются в украшенный к празднеству павильон, где витают запах хвои, воска подожженных свечей и ароматы еды. Усевшись за длинный стол, Чонгук проглаживает примявшуюся скатерть и озирается по сторонам. Выбранное в центре место оказалось как никогда удачным. — Пересядь в начало стола, — омега оборачивается в сторону низкого голоса, бархатным томлением отдавшегося в грудь. — Ты ведь вилу. — Но я не обязан. — Не обязан, — соглашается Тэхен. — Однако так будет правильно. Погрузившись в размышления, Чонгук подмечает внимательные и любопытные взгляды со стороны. Оборотни сразу двух стай ожидают развития действий и его решения, словно оно способно многое изменить. Омега поднимается со стола и неторопливо ступает за мощной спиной, направляясь к самому началу стола — там, где сидят исключительно близкие и приближенные обычно, а сегодня — еще и вожак чужой стаи вместе со своим супругом. Чимин с Намджуном приветливо улыбаются ему, выглядывающему из-за широкой спины, а Юнги сверкает довольством, выказанным в самой глубине угрюмых глаз. Сидящий с ним рядом мужчина, — очевидно, Хосок, — не отвлекается ни на что, кроме подкладывания в тарелку своей пары еды. Чонгук с весельем думает, что они, столь разнящиеся, очень друг другу подходят — хмурость гармонично контрастирует со щенячьей улыбкой. Место по правую руку от вожака пустует — лишь на соседствующем стуле Чонгук замечает счастливо глядящую на него Мину. Осознав реальность своего положения, омега едва не спотыкается. Оставленное ему место предлагается только паре вожака, но никак не вилу. Законная омега статуса Чонгука сидит, где положено, а он, неупомянутый в неписанных правилах, теперь должен поставить себя и Тэхена в крайне компрометирующее положение. Если, конечно, альфа не намеренно позволил подобному случиться. Чонгук тайком поглядывает на отодвинувшего перед ним стул альфу — тот невозмутим, словно проявляет обычный жест вежливости по отношению к омеге. Вздохнув, он заставляет себя отринуть ненужные мысли, уверяя, что ничего это не значит, и садится рядом. Как оказывается в последующем, находиться в опасной близости от Тэхена тяжело, даже если он почти не обращает на тебя внимания, занятый общением с членами двух стай. Чонгук улыбается на каждую попытку четы Чонов и Мины завязать с ним разговор, а сам потягивает все больше и больше хмеля из глиняной кружки, чувствуя, что сегодня ему особенно остро он нужен. Алкоголь дурманит разум, вплетая в тело приятную расслабленность. Постепенно омега снимает с себя несколько из сотен оков, позволяя разговорам и музыки захватить его в бесконечный калейдоскоп смеха и танцев. Он никогда так не отдыхал — Кидук запрещал посещать празднества, а до того Чонгука и не приглашали. Теперь же, прочувствовав толику долгожданной свободы, он дышит полной грудью и позволяет себе погрузиться в пучину легкости, которую омега, всегда ответственный и развитый не по годам, себе испытывать запрещал. К концу второго часа у него до невозможности заалели щеки, ноги загудели, голова закружилась, а глаза налились игривыми искрами. Слегка пошатнувшись, Чонгук решает взять себя в руки и уйти от преследующих по пятам взглядов. Особенно от одного острого, видящего его насквозь. Одевшись, Чонгук выбирается на улицу, шумно вдыхая ночной морозный воздух, и протаптывает дорожку через непомерно большие сугробы, устремляясь к одному из его наиболее излюбленных, помимо Великого Древа, мест — небольшому водоему в глубине леса. Здесь тихо, но мертвенно — живность снует по округе, вселяя чувство уверенности в собственной сохранности, а растительность нашептывает путь. У воды становится куда теплее, и он усаживается на землю прямо так, украшая мех потрепанной накидки снегом. Прикрыв глаза, Чонгук растворяется в мгновении и звуке, считая не секунды, но собственные ощущения. Звука хрустнувшей ветки он не пугается, однако все равно поднимается, оборачиваясь лицом к тому, кто застыл неподалеку, словно опасаясь заходить за не проведенную никем, но выдуманную ими обоими границу. — Почему ушел? — Подумал, что хочу побыть в одиночестве. Тэхен кивает, а сам осматривает застывшую водную гладь. — Так вот куда ты сбегал, когда я становился слишком назойливым. А я все гадал, есть ли места, которые сумел отыскать ты, но еще не перешерстил я. — Для того чтобы найти нечто сокровенное, порой стоит бредить о тишине. Он устремляется обратно к берегу, оглядываясь на Тэхена и молчаливо протягивая ему руку. Словно боясь Чонгука спугнуть, альфа садится рядом, прижимаясь грубой тканью к мягкой. Один устремляет взгляд на гладь, другой — на звезды, что сияют наиболее ярко лишь в чужих глазах. Чонгук делает вид, что совсем не замечает робкую ласку его бедра ладонью большой. Он всегда многое спускал Тэхену с рук. К сожалению, только сейчас омега понял, что было это не от снисходительности, но только от большой любви. — Прости меня за то, что я сделал тогда. Чонгук знает, куда он смотрит. Живот, надежно сокрытый за слоями одежд, больше не тревожат нежеланной жалостью, но вилу буквально чувствует, как жгуче его взглядом оглаживают. — Это произошло спустя год после того, как я ушел из стаи, — хрипло прерывает тишину омега. — Мы не играли свадьбу. Клятвы, произнесенные Матери-Луне, и так и не поставленная им метка, которой я воспротивился, — вот и все, что было в тот день. Одно помню отчетливо — он сказал, что знает, какой репутацией я обладаю, и намерен сбить с меня всю спесь. В последующие годы именно это он так старательно и делал. — Он бил тебя… с самого начала? И в голосе такая неприкрытая глухая ярость, словно будь у Тэхена возможность, и он убивал бы Кидука снова и снова. — Сначала в ход шли лишь упреки. Я не терпел, а огрызался, и тогда они начали лишь нарастать в своей ненависти. Потом он решил отыграться на моей матери, которую с самого начала потребовал отселить в другой дом, и я попросту не выдержал — разбил о его голову единственную вазу, которую с горем-пополам притащил в дом после грандиозного скандала. Тогда он ударил меня в ответ — сильно, прямо под ребра и так, что я чуть не задохнулся от боли. Мама бросилась оттаскивать его от меня — и тоже получила сполна. Кровь, стекшую с ее рта, я ему не простил — клыками почти горло прокусил, оставив шрамы, которые он впоследствии так старательно пытался скрыть. Чонгук усмехается, зная, что всем прекрасно известно, — пять лет назад Кидук на постоянной основе начал носить вещи, способные спрятать его проигрыш омеге. — С тех пор побои продолжались регулярно. Иногда из-за мелочи, часто из-за выдуманной причины, и постоянно — просто ни за что. Я всегда ему сопротивлялся, Тэхен, так что не жалей меня, думая, что я не могу за себя постоять. Он за все пять лет отхватил от меня столько, что вспомнится еще в следующей жизни. Альфа шепчет: — Я никогда не считал тебя слабым. Наоборот, хен: ты самый сильный оборотень из всех, что я знал. Чонгук хмыкает, поведя плечом, и продолжает. — Иногда наши конфликты случались из-за моего нежелания близости. Конечно, полностью избежать ее не удавалось, но я никогда не давался ублюдку в руки так просто — не заслужил. А потом, после течки, сложившей особенно болезненно из-за травм, я забеременел… — Чонгук уязвленно сглатывает. — Как же жутко был он рад тому, что сломил сопротивление моего ослабшего тела. Тэхен взирает на него в неверии, а хруст сжимаемых кулаков до того равен силе ярости, полыхающей в его глазах, что Чонгук непроизвольно желает отстраниться — даже если гнев направлен не на него, мощь вожака слишком концентрирована, чтобы быть проигнорированной. — Успокойся, — требует вилу, и Тэхен его мгновенно слушается. — Если говорить о моих ощущениях... — он задумывается. — Не сказать, что я был счастлив поначалу. Меня накрыла апатия, я не знал, что делать, и метался в гневе из-за счастья на лице Кидука. Но когда мама шепнула, что знает траву, способную избавить меня от ребенка… клянусь, я почувствовал такую сильную боль и отторжение, что просто понял, что не могу, не должен и не хочу этого делать. Я оставил своего, — как позже выяснилось, — сына и долгие месяцы готовился к его рождению. Кидук помогал с обустройством детской, и это, если честно, единственное, за что я ему благодарен. В остальном же… у меня были лишь мать да Чимин с Намджуном. Побои сократились, но не окончательно прекратились. Теперь я отбивался сподручными предметами и не лез на рожон, а Кидук старался контролировать себя — наверное, все же что-то да чувствовал к сыну, выродок. Только вот когда он вернулся после очередной охоты, в которой потерял друга… все терпение будто смело, как деревья сносит вьюга. Он запил — сильно и надолго, а я ничего не мог сделать. Только прятался у матери постоянно, но окончательно переселяться не смел — не хотел, чтобы в гневе он и ей навредил. А потом случился тот вечер… — голос его ломается. — Я был на восьмом месяце беременности. В руках сильная дрожь, в глазах — пустота, а в каждом слове столько боли, что Тэхен уже не ждет разрешения — молча прижимает к себе, окутывая своим запахом и позволяя сжаться в комок на крепкой груди. — Он вспылил из-за ужина, назвав его годным лишь для свиней. Не знаю, зачем вообще это сделал, но я… сказал, что только такой ему и есть. А дальше уже как в тумане. Помню только боль, крики, — теперь уже не разберу, его или мои собственные, — и темноту. В следующий раз очнулся уже на столе, а надо мной склонилась лекарша. Она ничего не объясняла, но смотрела так жалостно, что я сразу почувствовал неправильность происходящего. После начались схватки. Долго, мучительно, без обезболивающих трав и утешения я рожал мертвого сына, а осознал это, лишь когда ко мне его поднесли, а в пеленках я увидел крохотное синее тельце, — с глаз Чонгука капают первые слезы, тут же перетекающие в бурный поток. — Он, казалось, был размером с мою ладошку, клянусь. Тэхен, я думал, что умру прямо там, вместе с ним, когда не услышал, как он кричит. — Мне так жаль… — Он был единственной мечтой в моей жизни, но стал тем желанием, что так и не осуществилось. Мой прекрасный омега, мой Хыман так и не увидел этот свет. — Чонгук, ты… — прерывистый вздох раздается сверху, прежде чем вилу полностью пересаживают к себе на колени, пальцы вплетая в волосы и целуя в пунцовую от истерики щеку. — Никто такого не заслуживает. Ты столько пережил. Но твой малыш сейчас в безопасности, слышишь? Он под защитой Матери-Луны, и ему хорошо. Не думаю, что Хыман желал бы, чтобы ты плакал. Слова эти Чонгука отрезвляют. Слегка отстранившись, он утирает слезы, но подставляется под ласку ладоней, слабо улыбаясь Тэхену. Взгляд падает на губы, и помутненный алкоголем и слабостью разум находит в них свою молитву. — Поцелуй меня. Тэхен хмурится, непонимающе и с опасением на него глядя. — Чонгук… — Я сказал тебе поцеловать меня, альфа, — Чонгук сверкает зло глазами и сам приближается, обдавая дыханием чужое лицо и хватая попытавшегося было отстраниться вожака за грудки. — И если этого не хочешь сделать ты, я все возьму в свои руки. Омега не дает Тэхену опомниться — тут же захватывает в плен его губы, сминая их бесцеремонно и вкладывая все те чувства, что столь долго копились внутри. Затылок вожака скребут короткие ногти, а в рот проникает юркий язык, оглаживающий неба и сплетающийся с чужим. Застонав, Тэхен отвечает, никогда, однако, не расслабляясь до конца. Едва омега ослабляет бдительность, он отстраняет Чонгука от себя, прислоняется своим лбом к чужому и заглядывает ему в глаза с тем отчаянным голодом, что практически пожирает вилу целиком. — Что же ты со мной делаешь? Хен, ты не понимаешь… — Я давно хотел это сделать,— перебивает его омега. — Свои чувства к тебе я осознал еще несколько лет назад, но сначала рассказать о них возможности не было, а затем произошло столько всего, что я был слишком смятен, но… — он замолкает. — Я действительно тебя хочу, Тэхен. Мое желание не вызвано алкоголем или печалью истерзанного жизнью омеги — это долго копившаяся во мне мысль. И я… Он вновь переводит взгляд на чужие губы, вот только целует уже не их — чужую скулу, отчего Тэхен выдыхает уязвленно. — Не позволю тебе останавливать меня. Следующему поцелую вожак не сопротивляется — обвивает чужую талию руками и сам углубляет поцелуй, перенимая инициативу и даря Чонгуку по-настоящему сладостные в своей истоме ощущения. Поддерживая омегу под бедра, он поднимает далеко не легкого вилу на руки и ступает в сторону чащи, ведущей не в центр поселения, но к дому вожака. Они все не прекращают касаться друг друга, и Чонгук даже смеется тихо, когда Тэхен трется легко кончиком носа о его щеку, вызывая щекотку. Дверь распахивается одним ударом ноги. Омега вцепляется в вожака, прежде чем сползти, встав на пол. Позволив жадным до Чонгука рукам снять с него накидку, вилу ступает на второй этаж. Заботливо расшитые простыни ощущаются вознесением, в которое омега кутается с наслаждением. Тэхен раздевает его неторопливо, нависая сверху, а целует так голодно, словно омега — единственный источник влаги, которым он бредил долгое десятилетие. Приподнявшись, вилу неторопливо расстегивает пуговицы на чужой рубашке, но тут же падает обратно на подушку с задушенным стоном, едва Тэхен давит ногой на его промежность, заставляя принять лежачее положение и довольствоваться лишь тем, что дают. Пылкие поцелуи усеивают открывшуюся терпкому взору нежную белоснежную кожу. Тэхен расписывает ее, как Чонгук когда-то — сад, поклоняясь омеге на коленях. Встав подле изножья кровати, он прокладывает дорожку влажных поцелуев от живота к паху, будоража чувствительные места теплым дыханием. Пальцы оглаживают внутреннюю сторону бедра, прежде чем подобраться к округлой ягодице, отведя ее в сторону, чтобы открыть альфе вид на призывно сжимающийся сфинктер. Тэхен не думает дважды — подбирается к активно источающему призывную смазку колечку, осторожно его касаясь. Только вот всего одно это действие ударяет резким осознанием в голову Чонгука, заставляя его испуганно распахнуть глаза и метнуться в сторону. Случайно ударив альфу по груди, взъерошенный и почти сломленный, он стискивает простынь в кулаках и спешно собирает свои вещи. — Чонгук!.. Не давая альфе подойти ближе, ведомый инстинктами вилу бросается в сторону выхода, сбегая по лестнице и скрываясь в темноте защищающего его леса. Брошенная на пороге накидка становится единственным подтверждением того, что Чонгук действительно здесь был. Разбитый и ничего не понимающий вожак остается на пороге, обнаженный и дрожащий не из-за холода, но из-за боли, разбивающей сердце. Маленькому альфе снова душу рвут отказом.

***

Чонгук знает, что побег в тот вечер был не чем иным, как попыткой скрыться от удушающей реальности, собственных воспоминаний и чувствах, что слишком ярки и глубоки для того, чтобы не испугаться их. Чонгук редко когда в этой жизни боялся, — последний раз приходился лишь на видение с мертвыми Кимами, после которого они к нему больше не приходили, — однако тогда, обнаженный не телом, но душой перед оборотнем, который беззаветно любил его столько лет, и кого обожал он сам, вилу понял, что нежность в глазах Тэхена обжигает его куда хуже любого самого болезненного удара Кидука. Чонгук просто не готов принять, что его такого все еще могут ценить до того сильно, чтобы любить. Чонгук не верит, что заслуживает Тэхена — альфу, который достоин встретить молодого омегу без рек тьмы за плечами и завести с ним крепкую семью, в которой одному не придется постоянно поддерживать другого. Ему хочется, чтобы у того волчонка, что подолгу просиживал в его саду, все сложилось так, чтобы ему не пришлось раз за разом встречать укрывающий живое и цветущее снег да выращивать истощенные розы. Сделав выводы, Чонгук более не запирается в своем доме — теперь он посещает любые сборища оборотней, участвует в заготовке запасов для поры суровых холодов, тренирует омег из молодняка, желающих не опираться на кого-либо, да помогает Мине и сменившемуся лекарю с тяжелыми травмами оборотней, приготовлением настоек и родами. Частенько мелькающего неподалеку вожака он старательно игнорирует — знает, что распадется на осколки, если увидит родные глаза, пронизанные болью. Уходя, Чимин и Намджун не скрывают беспокойства за него. — Не отталкивай Тэхена, — кивает новоиспеченный вожак на альфу, что завел разговор с одним из оборотней неподалеку. — Он действительно любит тебя. — Думаю, я сам разберусь. Чимин только качает головой. — Твоя ученица сказала, что совет старейшин практически с самой инициации настойчиво пытается его поженить, а он все ждет тебя. Не упусти эту пылкость, пока не стало поздно. Иногда нужно делать шаг навстречу к тому, кто к тебе их делает — тысячу. Чонгук не отвечает ему — только прощается с друзьями хмуро и холодно, конечно, жалея об этом после, а затем сбегает в свой дом, где долгое время стирает одежду до кристального блеска и стекшей с рук крови. Если он и едва не плачет, взирая на собственное отражение, то никому об этом не рассказывает. А на следующий день по всей стае проносится весть — молодой вожак объявил о своей свадьбе. Оборотни ликуют, планируя празднество, должное состояться весной, дети ставят воображаемые сценки красивой церемонии, захватывающей дух, а сам Чонгук, придя домой, падает на пол прямо у порога, закрывая рот, чтобы не дать ни одному жалкому звуку вырваться наружу. Засовы плотно закрываются — он никого не желает впускать. Чонгук знает, что сам виноват, однако ему нужно хотя бы немного времени, чтобы с воем не выцарапать себе грудную клетку от самой даже мысли о том, что Тэхен решил двигаться дальше. В голове беспрестанно крутится вопрос: кто та омега, наверняка бывшая все это время поблизости, но упущенная им из виду? Могла ли это быть Мина? Или, может, некто другой? А если из тех, кого сватали Тэхену старейшины? Ответа он не знает, а гадать не собирается — уже следующим вечером покидает дом, должный выполнять свою работу, но желающий остаться один. Чонгук исправно выполняет свои обязанности, но лишь с одним условием. Хижина для лечения полностью переходит под его распоряжение. Отослав лекаря для обхода домов в целях проверки всех детей, он просит дать обязанности и Мине, которую совсем не готов сейчас видеть, и абстрагируется от окружающего мира, полностью погрузившись в работу, чтобы не дать себе сгнить от обуревающих его мыслей. В конце концов, в постоянных и рутинных обязанностях есть нечто полезное. Он, однако, никак не ожидает, что всего на второй день услышит странный стук — не в дверь и даже не где-то у выхода, около которого стоит, разложив травы на столе, но куда-то в окно в другом конце дома. Вздрогнув, Чонгук откладывает нож в сторону, вытирает руки о фартук и собирается проверить, откуда исходит звук, как его резко прижимают к столу, не предоставляя место для маневра и обдавая горячим дыханием затылок — самое уязвимое его место. — Долго еще затворником будешь притворяться? Вздрогнув, Чонгук порывается было вырваться из крепкой хватки, как его перехватывают за запястья, отводя их за спину и не давая и шанса на своеволие. Омега безуспешно бьется в чужих руках. — Что ты делаешь? — Держу тебя так, как мы оба давно хотели, — Тэхен напирает, губами очерчивая линию вдоль его щеки. — И делаю то, на что тебе вновь не хватило смелости. Чонгук язвит: — Мне нужно было приставать к тебе, чтобы ее проявить? — Тебе нужно было просто позволить чувствам быть, — в голосе Тэхена клубится самая настоящая тьма. — Но вместо этого ты снова обманул нас обоих и сбежал. Чонгук дергается вновь, но на этот раз уже успешно. Развернувшись, он складывает руки на груди, показательно бесстрашно взирая на возвышающегося над ним альфу, что не сдвинулся ни на сантиметр, словно дав ему не реальное, но фальшивое подобие свободы. — Я не понимаю, о чем ты… — Все ты прекрасно знаешь,— отрезает Тэхен, оскалившись, отчего у Чонгука мурашки бегут по всему телу. — Сначала позабавился с моими чувствами и бросил, а теперь еще и делаешь вид, будто моя свадьба — страшнейшая в твоей жизни трагедия. Отличный ход, верно? — Никакие ходы никогда я не выдумывал, — огрызается Чонгук. — И раз уж ты столь обиженный и занятый кем-то, зачем вообще сюда проник? — Потому что хочу, чтобы ты в лицо мне сказал, почему раз за разом на протяжении стольких лет, — не пяти, хен, даже не близко к ним! — подпускаешь меня ближе к себе, а затем вонзаешь нож в сердце? Если я так для тебя недостаточен и жалок, почему не бросил меня с самого начала, а позволил ходить за тобой, никогда не уничтожая надежду до конца? Лучше бы ты это сделал еще тогда, в юношестве, чем бросил меня сейчас, не объяснив причины! Ты хоть представляешь, как я переживал? — голос Тэхена ломается от гнева и непрошенной печали. — Лучше бы ты убивал меня не медленно, но сразу — быстро и без сожалений. Чонгук вздрагивает от слов этих и поднимает на вожака взгляд полный слез. — Родной, зачем же ты так... клянусь… — Что ты, хен? Объясни же мне, почему ты ушел? — Я… — Ты никуда не уйдешь, пока не признаешься. Не потому что я плохой, но потому что я тоже ранен и мне тоже нужны ответы. Чтобы закрыть эту тему, чтобы, в конце концов… — Я не желал сбегать вот так, — выдыхает Чонгук быстро, силясь собрать остатки воли в пальцах занемевших. — Дело давно не в тебе, родной, но уже во мне. Я… постарел, понимаешь? У меня за плечами тяжелый груз обид, ненависть на себя и весь мир. Я долгое время страдал от побоев своего, казалось бы, супруга, и это не могло не отразиться на мне и моем восприятии мира, даже если я не боялся ударить его в ответ. Я потерял ребенка и мать из-за этого человека и подвергался гонениям всю свою жизнь, научившись жить с мыслью, что лучшая моя защита — нападение и избегание. Я просто не смогу дать тебе того, что ты так желаешь, слышишь? Тот идеальный Чонгук в твоей голове, что выращивает розы и остается несломленным и гордым... — он отводит взгляд. — Его давно не существует. Тот Чонгук умер, безжалостно растоптанный, и теперь практически неузнаваем. Если даже прошлая, куда более сильная версия меня сломана, что можно говорить обо мне нынешнем? Что я принесу тебе, кроме постоянной боли, неуверенности и ссор? Что я смогу дать тебе, если из моего тела буквально вырезали ребенка, безжалостно приговорив к возможному бесплодию? У меня течек больше нет, родной. Ни одной с тех родов, убивших не только моего сына, но и меня, понимаешь? Какой вожак будет возиться с супругом, неспособным родить ему детей? Как отнесутся другие стаи к тому, что его пара — вилу, который старше своего альфы на десять лет? Я говорил тебе еще годы назад, что ты нуждаешься в другом омеге. Но теперь все немного иначе — тебе просто нужен… не я. Ты пока не понимаешь этого, потому что в тебе все еще кипит молодая кровь, заставляющая тебя верить, будто ты всегда можешь идти против устоев, однако после, спустя множество лет ты будешь благодарен за эти отказы. Я сбежал из твоей постели, чтобы подарить тебе возможность прожить более достойную жизнь. Твое согласие на брак — первый шаг к ней. Когда ты полюбишь своего избранника, ты обязательно поймешь, что все было не зря. А мои слова о любви… попросту забудь о них. Тэхен замирает, глядя на него с неверием, а затем Чонгук почти оседает на пол — густой феромон альфы забивается в нос, безжалостно давя на внутреннюю сущность. В подбородок до стона впиваются узловатые пальцы, притянувшие его лицо к чужому в считанные секунды. Глаза Тэхена наливаются золотистым оттенком, когда он практически шипит в чужие губы: — Думаешь, можешь сказать все это, не приведя ни одной веской причины, и ожидать, что я отступлю? — пугающая омегу до дрожи усмешка расцветает на пухлых устах. — Вот и нет, хен. Теперь ты окончательно и бесповоротно захлопнул капкан. Возраст, прошлое, тяжелый характер… знаешь что? Ничего из этого не будет иметь значения, когда я возьму тебя прямо на этом столе. Схватив Чонгука за потное горло, Тэхен рывком преодолевает оставшееся между ними расстояние и впивается устами в чужие, жадно сминая губы омеги. Застонав, Чонгук колотит ладонями по чужой груди, силясь его от себя отстранить и совсем не осознавая, что вожака его сопротивление лишь больше раззадоривает. Уложив ладони на предплечья, Тэхен подпирает омегу к столу, подхватывая под крепкие бедра, чтобы усадить на деревянный стол, сметя травы и сосуды. Чувствуя беспорядочные поцелуи на своей шее, Чонгук жмурится, до боли царапая ногтями чужой бицепс. — Тэхен, перестань, — пошлый чмок слетает с разъединившихся уст, — мы не можем… Свадьба… Я… — Плевать мне, — отрезает Тэхен, не прекращая покрывать поцелуями острую линию челюсти. — Моим мужем будешь ты, слышишь? И свадьба будет сыграна с тобой. Ты мой, ясно? Только зря переживал. Не дав Чонгуку опомниться, вожак вновь целует его, но на этот раз углубляет поцелуй до того, чтобы слюна и языки перемешались меж собой в безумном соитии. Застонав, омега цепляется пальцами за короткие волосы, с выдохом подставляясь под жадные прикосновения. Тэхен все так же напорист, но целует куда более умело, чем в семнадцать. И если тогда его прикосновения доводили Чонгука до искр в груди, то теперь — до слез в глазах и судорожно сжимающихся коленок. Он перестает сопротивляться, обмякая и передавая контроль в руки вожака, что укладывает его на стол, нависая сверху. Омега закрывает глаза, сдаваясь на милость победителю, и позволяет альфе делать все, что он с ним хочет, думая, что с последствиями разберется позже. Чонгук больше не в силах бегать. И так устал это делать в течение стольких лет. В этот раз Тэхен не тратит время на создание трепета от нежного уединения. Он раздевает Чонгука быстро и так же спешно снимает одежду сам, словно боится, что вилу вновь захочет вырваться. Положив рубашку под спину вилу, он укладывает задранные кверху ноги к себе на плечи. Омега завороженно прослеживает за контрастом их кожи и тем, каким хрупким, несмотря на крепкое для омеги телосложение, он выглядит на фоне вожака. Тэхен же прокладывает дорожку поцелуев вдоль внутренней стороны бедра и слегка кусает нежную кожу, вырывая из уст Чонгука жалобный всхлип. Хмыкнув, альфа подбирается к самому паху, обдает его любовно горячим дыханием и прожигает взглядом таким, что вилу весь вспыхивает. — Прекрати. — Не могу — не когда ты дозволил тебя коснуться. Он склоняется низко, позволяя штанам опуститься к самим щиколоткам, и медленно толкается собственным возбуждением, виднеющимся сквозь ткань нижнего белья, в чужое, создавая трение и вызывая у Чонгука тихое шипение. — Ты мой, пока разложен на этом столе, а значит, я буду делать с тобой все, что возжелаю. Ты не будешь сопротивляться, — он целует омегу в пунцовую щеку. — Мы ведь оба прекрасно знаем, кому ты принадлежишь. Обхватив стройные ноги руками, он спускается ниже, вставая на колени и стаскивая Чонгука вниз, хватая за заляпанные в смазке бедра. Намертво ухватившись, он пригвождает вилу к месту и нежно целует паховую складку, а затем сжимает ее зубами, оттягивая. С губ Чонгука срывается визг, который он тут же топит в собственной ладони. Оторвавшись, Тэхен одаривает его взглядом недовольным и тут же приникает к налившейся бордовым оттенком головке, с упоением принимаясь кружить языком вокруг нее. Судорожно вздохнув, Чонгук впивается пальцами в чужие волосы, оттягивая с силой, словно скальп содрать намереваясь, и обреченно громко стонет, мечась по столу, когда Тэхен легко принимает всю длину до основания. Будто вожак создан только для того, чтобы ублажать Чонгука. Пятки рефлекторно ударяют по чужим ключицам, а непривыкшие к нагрузке бедра дрожат. Омегу скручивает от того, как узко обволакивают влажные стенки рта его возбуждение и как охотно Тэхен двигает головой, посылая разряды в низ живота. Чонгук практически сгорает от постыдных хлюпающих звуков, которые альфа совсем не стесняется издавать, взирая на него с нескрываемым блаженством, как если бы это ему самому доставляли удовольствие. Не в силах смотреть в чужие глаза, вилу запрокидывает голову и вздрагивает, едва проворные пальцы подбираются к колечку мышц. Тэхен осторожно кружит вокруг него, собирая природную смазку и размазывая ее по паховой складке да втирая во внутреннюю сторону бедра, прежде чем осторожно проникнуть одним пальцем внутрь. Поначалу сжавшись, вскоре Чонгук заставляет себя расслабиться, опуская вскинутые бедра обратно на стол и раздвигая ноги шире, будто приглашая Тэхена продолжать вкушать свой пир. — Так хорошо принимаешь меня, — вожак проникает вторым пальцем в теплую узость, целуя его в тазовую косточку. — Такой умница, хен. Чонгук судорожно жмурится, языком собирая текущую по лицу каплю пота. — Для тебя… — Что? — альфа делает вид, будто не слышит. — Только для тебя, Тэхен. Улыбнувшись, вожак подносит омежью руку к лицу и чувственно целует костяшки. Ластясь к чужой ладони, словно большой кот, он отрывается от Чонгука лишь спустя долгие мгновения, но только чтобы к непрестанно двигающимся пальцам добавить третий, создающий наиболее распирающее ощущение. Тэхен гладит взвившегося омегу по бедру и целует в самый низ живота, ровно в место давно зажившего шрама, заметно на теле выделяющегося. Слезы страсти, благодарности и распирающей нежности собираются в уголках глаз омеги, когда он перехватывает чужой подбородок, заставляя отвлечься от растяжки, и сам приподнимается, сталкиваясь с вожаком губами и зубами. Чонгук целует напористо, беспрестанно касаясь крепких рук. — Сделай меня своим. Всего три этих слова, произнесенных шепотом, разжигают в альфе неспособный быть потушенным пожар. Резко опустив Чонгука обратно на стол, он вновь закидывает стройные бедра к себе на плечи и придерживает омегу одной рукой, другой направляя собственное возбуждение внутрь. Гостеприимные стенки обволакивают его до того тесно, что Тэхен не сдерживает довольного выдоха, порывисто входя в Чонгука до конца. От такого напора тот, прежде тяжело дышавший, взвизгивает, судорожно хватаясь за широкие плечи. Не останавливаясь, но давая привыкнуть, Тэхен принимается неспешно раскачиваться, почти выходя до конца и все так же медленно входя обратно. В такт ему скользя по столу, Чонгук комкает рубашку на уровне ягодиц и обнажает длинную шею, которую тут же усыпают десятками поцелуев-укусов, и стонет обессиленно, едва альфа попадает по простате. Услышав сладкий звук, сорвавшийся с уст широко распахнувшего рот омеги, Тэхен перестает сдерживаться. Следующий толчок загоняет член вовнутрь резко, до громкого шлепка и хлюпа смазки. Природные соки смешиваются, сбивая белесую жидкость в струящуюся вдоль бедер пену. Чонгук всхлипывает и мычит на каждый жесткий толчок, прижимающий его к столу. Тэхен перехватывает его за запястья, соединяя руки над головой, и пальцами ведет вдоль вырисовывающихся линий мышц подтянутого тела. Он склоняется, передавая усмешку в пухлые губы. — Ну же, хен, громче. Позволь всем услышать, как хорошо вожак может делать своему омеге. Чонгук тихо скулит, тут же переходя на высокий визг, едва Тэхен прикусывает его за ключицу и находит новый угол проникновения, приподнимая вилу за таз. Соленый пот и слезы смешиваются вместе, а омега теряет связь с реальностью, чувствуя лишь как одуряюще сильно, быстро и властно его нанизывают на крупный член, каждую венку которого он ощущает всем своим естеством. Оленьи глаза закатываются, оголяя белки, — до того успешно Тэхен выбивает из него все мысли. Низкие стоны, переходящие в негромкий рык, будоражат плывущее сознание, заставляя активнее расцарапывать спину, выгибаться сильнее и целовать, куда придется — в линию челюсти, родинку под глазом, нос и губы. Альфа переходит практически на животный темп, когда слышит, как нарастает в громкости скулеж Чонгука. Опустив руку на поджарое бедро, вожак, не прекращая фрикций, перехватывает член омеги у самого основания. Чонгук визжит высоко, вспарывает ногтями кожу до крови и кончает бурно вместе с наступательными движениями Тэхена, что ведет вдоль всего ствола рукой, собирая капли брызнувшего семени и откровенно ухмыляясь затравленному взгляду омеги, что взирает на белесые остатки, попавшие на щеки. Сыто облизнувшись, вожак выскальзывает из разгоряченного и конвульсивно трясущегося тела, склоняясь низко, чтобы пальцем, собравшим сперму с лица, провести им вдоль пухлых и обсохших губ. — Ты просто монстр. Чонгук никогда не думал, что близость может так выматывать. Вот только Тэхен, — молодой, полный энергии и легко заводимый, — улыбается почти нежно, будто не пригвождает вилу к столу одним мягким приказом. — Мы еще не закончили. Чонгук распахивает глаза и елозит по столу, силясь отползти от Тэхена. — Я не смогу, слышишь? Родной, я не… — Повернись ко мне спиной, — приказывает альфа и самостоятельно утягивает его вниз, заставляя встать ногами не на холодный пол, но на свои теплые ступни. — Ты выгнешься и примешь все, что я тебе дам. Ты ведь хороший маленький хен, верно? Раскройся для меня. Внутренняя сущность воет, требуя подчиниться. Выдохнув, Чонгук поворачивается к вожаку спиной, опираясь ладонями о деревянный стол, и тихо шипит, едва налившееся непомерной твердостью возбуждение притирается к его чувствительным бедрам. Тэхен входит без предупреждения, неумолимо и уверенно заполняя вскинувшегося под собой омегу до предела. Настойчиво надавив на чужой затылок, вожак заставляет Чонгука улечься на стол и принимать каждый толчок. Проезжаясь от глубоких фрикций взад-вперед, омега бесконтрольно жмурится, глотая неуспевающую быть проглоченной слюну, и почти срывается на писк от ощущения трения нежных сосков о жесткую деревянную поверхность. Наблюдательный ко всему, Тэхен оттягивает его за волосы, — не сильно, но ощутимо, чтобы до дрожи в изломанном стоне, — и пересчитывает игривыми пальцами выпирающие ребра, чтобы подобраться к соскам и тут же с силой сжать их, скрутив. Истошный крик Чонгука наверняка услышал любой, прошедший неподалеку. Больше не сдерживаясь, — не желая и не получив на то указания, — омега трясется от беспорядочных толчков, что теряют свою точность в преддверии подступающего оргазма, и понимает, что не сможет больше кончить — слишком сильно жжет распухший сфинктер и пылает болью, смешанной с удовольствием, тело. Выпрямившись, Чонгук порывается было вырваться, когда его резко перехватывают за горло, вырывая из уст громкий выдох, и сжимают ощутимо, но не больно, переходя на резкий и глубокий темп. — Тэхен, я не смогу!.. — Сможешь, — губы подбираются к уху и берут в плен пунцовую мочку. — Ты мой и кончишь еще раз. Чонгук плачет, громко всхлипывая, и устало стонет, принимаясь ему подмахивать. Близость обжигает и топит с головой, однако делает он это больше из желания как можно скорее ускользнуть от столь всепоглощающих ощущений. Формирующийся узел давит на стенки, заставляя цепляться за чужие мощные бедра с губами, искусанными в кровь. Он стонет облегченно, едва теплое семя заполняет его нутро, надежно запечатывая их воедино на несколько долгих минут. Прикрыв глаза, Чонгук обессиленно падает на стол. Тэхен заботливо просовывает под его грудь рубашку и накрывает собой сверху, даря ощущение безопасности. — Все эти годы я умирал без тебя, — шепчет альфа. — Меня ломала мысль о том, что тебя трогает он. Не только потому, что это другой альфа, понимаешь? Я сходил с ума от осознания, что подобный ему урод может сделать с тобой. Беспрестанно размышляя о том, как вытащить тебя оттуда, я поднимался выше и выше в иерархии, чтобы забрать свое главенство и прийти за тобой. Хен, я занял это место не из-за юношеского своеволия — из-за желания спасти тебя, даже если ты никогда больше не окажешься в моих руках. Как ты мог подумать, что я женюсь на ком-то другом? Ты все, чего я желал с момента, когда впервые тебя увидел. Никакие омеги никогда не имели значения — только ты для меня единственный. — Выходит, те слухи о свадьбе?.. — Были о нашей. Я упомянул ее во время собрания Старейшин, — Тэхен замолкает. — Признаюсь, я знал, что делаю. Моя цель была не заставить ревновать — лишь четко обозначить свои намерения, чтобы ты мог принять окончательное решение. — Что если бы я отказал? — Я бы больше не посмел беспокоить тебя, — Тэхен встает с него, чувствуя, как спадает узел, и смотрит серьезно. — Хен, может, для тебя я молод и несколько глуп, но я никогда не желал причинять тебе боль. Ни за что я не поступлю с тобой плохо осознанно. Ты ведь мой свет. — Для всех я проклятие. — А для меня — лучший дар, что могла преподнести Матерь-Луна, — Тэхен расцеловывает его спину, усыпанную шрамами, а у Чонгука слезы проступают на глазах. — Если ты позволишь, я останусь рядом навсегда. Клянусь тебе здесь и сейчас — я сделаю все, чтобы ты был счастлив и никогда на прошлое не оглядывался. Я обещаю, что буду твоей опорой и защитой, построю с тобой любящую семью и буду любить до конца своих дней. Согласишься ли ты?.. Чонгук молчит, раздумывая, и вынуждает обволакивающего его измученную спину нежностью Тэхена напрячься в ожидании ответа. — Я бы согласился стать твоим супругом, даже если бы ты не говорил всех этих речей, — повернувшись к нему лицом, омега проводит костяшками вдоль чужой щеки. — Ты, родной, кажется, так и не понял: ты ведь тоже для меня один-единственный. Он Тэхену никогда не расскажет, но еще во время их соития встретил видение — в нем Чонгук плетет венок на поляне, а рядом он сидит. Неподалеку летают бабочки, шелестит листва, и пробегают мимо их дети. Матерь-Луна заговорила с ним впервые за пять лет, подтолкнув к тому, кто был предназначен Чонгуку с рождения. Тэхен счастливо улыбается и тут же склоняется, расцеловывая висок, лоб и все лицо смеющегося звонко омеги. В конце концов, кто-то счастливо проживает все свои дни вместе с никогда не тающим снегом.