lupine

Ласковое весеннее солнце оглаживает кору деревьев, подбираясь к траве и останавливаясь на бледной, как снег, коже Чонгука. Придерживая живот, он осторожно опускается вниз, чтобы положить к подножию Великого Древа несколько подношений: некоторые от членов стаи, другие — от их семей, но все остальные — от него самого. — Новая жизнь, что я ношу под сердцем, придет уже в конце следующего месяца. Надеюсь, ты проведешь ее в путь со всей бережностью. Листва, укрывшая омегу от пролетающих высоко в небе птиц, громко шелестит, словно давая понятный лишь им обоим завет. Чонгук мягко улыбается, подбирая божью коровку указательным пальцем. Всмотревшись в любопытное и столь наивное создание, он качает головой, желая ей никогда не столкнуться с теми, кто мог бы ее погубить. Осторожно опустив насекомое на плодородную и восстающую после долгого сна землю, он отряхивает ладони о тунику кремового оттенка и поднимается медленно, охая и едва не заваливаясь вперед, едва ребенок с силой толкается изнутри. Прежде чем вилу, однако, может упасть, крохотные руки перехватывают его, обвивая талию и тяня со всем усилием, на которое только способно четырехлетнее дитя. — Папа, аккуратно! Чонгук с удивлением взирает на сына и строго нахмуривается. — А что это ты, Юджун, здесь делаешь? Маленький альфа, почувствовав настроение родителя, тут же тушуется, только чтобы вновь воинственно вскинуться. — Отец сказал, что тебя нельзя оставлять одного! Я играл во дворе, а потом увидел, как ты уходишь и… — Не смог не пойти за мной, — заканчивает за него Чонгук и смягчается. — Негодник ты. А если бы что случилось? Как предлагаешь мне быть? — Ну, папа! — топает ногой Юджун, дуя губы. — Я бы не потерялся — я ведь будущий вожак! Чонгук сначала усмехается, а затем откровенно смеется в голос с серьезного выражения на лице сына. Покачав головой, он склоняется, чтобы щелкнуть альфу по очаровательному носу-кнопке. — Как скажешь, дорогой. А сейчас пойдем уже домой. Ухватившись за столь большую в сравнении с ним ладонь, Юджун важно вышагивает по лесу, глазами выискивая любую опасность, способную навредить родителю. Прямо в точности как отец. Мысль эта вызывает у Чонгука улыбку. Их уютный дом неподалеку от центра поселения, что запрятан в укромном месте, пышет расцветающей красотой. Вся территория сплошь и рядом усыпана растительностью, заменившей снег. Чонгуку уже не терпится увидеть, как сад вновь расцветет его самыми любимыми цветами — розами. Когда-то альфа высадил их десятками лишь для него одного. — Каша утром была очень вкусной! — щебечет Юджун по пути. — Нам с отцом понравилась! Жаль только, что ты пропустил завтрак… Заметно притихнув на последних словах, он опускает взгляд вниз, носком обуви водя по рыхлой земле. Чонгук гладит его по голове и помогает забраться на особенно высокую ступеньку. — Ты же знаешь — в стае есть дела, которые не могут подождать. А с отцом и тобой мы позавтракаем еще очень-очень много раз. — И с сестренкой? — с надеждой вопрошает Юджун. Чонгук смеется: — Почему ты думаешь, что у тебя будет именно сестренка? Маленький альфа пожимает плечами: — Мне так кажется. Аргумент кажется столь весомым, что Чонгук, загадочно улыбаясь, решает больше ребенка не допрашивать. Солнце давно взошло в зенит, а потому омега усаживает сына на стульчик и наливает ему в тарелку супа. Попытавшись было надуться при виде нелюбимой еды, Юджун мгновенно смирнеет при виде снисходительного взгляда папы, что всегда действовал на него куда лучше любых нотаций отца. — Ешь и не ерзай, — склонившись к сыну, Чонгук заговорщически шепчет. — В награду позволю съесть одну сладость. Глаза Юджуна, разрезом столь похожие на глаза омеги, но в глубине таящие сильную сущность Тэхена, загораются восторгом. Тут же схватившись за ложку, альфа принимается усердно черпать ложкой. Усмехнувшись, Чонгук наливает немного супа уже себе и усаживается рядом, заправляя непослушную прядь кудрявых волос сына за ухо. — А кто это у нас здесь? — знакомые теплые руки, столь большие и бережные, ложатся вилу на плечи, слегка массируя. — Едите и без меня? — Отец! — вскрикнув, Юджун принимается ерзать на стульчике, силясь дотянуться до родителя протянутыми ручками. — Как извозился весь, — Тэхен со смехом легко поднимает давно ставшего тяжелым сына на руки. — Папа же сказал тебе: никакой сладости, если будешь чрезмерно крутиться. — Все, отпусти меня, отпусти! Со смехом усадив Юджуна обратно, вожак отодвигает стул и садится рядом с Чонгуком, нежно сжимая его колено. — Все хорошо? — Лучше не бывает, — омега оставляет на щеке его поцелуй. — А ты как услышал мои попытки уговорить его суп съесть? — Проходил мимо, пока шел проверить, как там сад. — Снова? Иногда кажется, что ты любишь его куда больше чем меня. Тэхен улыбается. — Слишком много прекрасного с ним связано, не считаешь? Конечно, Чонгук понимает, о чем он: альфа рос в саду, едва сумел хоть немного лед неприступного вилу своей очаровательной подростковой наивностью сломить. Впоследствии же Тэхен и вовсе долгие годы ухаживал за брошенными в спешке цветами, ожидая возвращения того, кто мог решить не приходить обратно. Розы для него были символом Чонгука, — его первой и единственной любви, — а также надеждой, что не позволяла окончательно сломаться после бесследного исчезновения омеги, которого он боготворил больше, чем саму Матерь-Луну — ту самую, к вере в которую его и приучил хен. Есть, однако, еще одна причина важности роз для Тэхена: именно в окружении них Чонгук объявил о том, что они ждут своего первого ребенка. Спустя два года построения нерушимой связи путем непониманий и радостей, окончившихся метками и свадьбой, они все же смогли дать продолжение своей любви, что сейчас ярко озаряет стаю своим смехом, полюбившимся каждому. Чонгук решил попробовать обратиться к Матери-Луне и зачать вновь лишь из-за того, как сильно он хотел оставить нестираемый след, хранящий в себе их соединившуюся вместе кровь. Ему отчаянно хотелось, чтобы у них вдвоем была та семья, которую один не получил, а другой отчаянно желал заиметь. Сейчас вилу ни о чем не жалеет — у них с Тэхеном есть все время мира, а рядом растет любимый ребенок, что совсем не может дождаться того, кто сейчас лишь продолжает прятаться в утробе папы. — Я люблю тебя, — говорит Чонгук негромко. Тэхен улыбается нежно и целует его в висок. — Я тебя больше, единственный мой. В три пары рук они моют посуду: Тэхен — активно вовлекаясь в процесс, Юджун — пытаясь помочь, но лишь мешая, а Чонгук — потягивая из чаши свой любимый крепко заваренный чай, за травами для которого вожак регулярно наведывается в изрезанные острыми пиками горы. — Чимин и Намджун приезжают на следующей неделе, — говорит вилу супругу, едва они устраиваются на диване, сонного Юджуна уложив в кровать. — Как думаешь, сколько еще тумаков отвесит нашему сыну их неугомонная омега? — Боюсь, хуже всего станет, когда эти двое подрастут. Восточная и Западная стаи еще взвоют от их союза. Оба усмехаются — слишком хорошо помнят, с каким воем непоседливая девчушка и серьезный мальчишка носились друг за другом, силясь выиграть в негласном соревновании, посвященном тому, кто быстрее укусит другого за хвост. Вожаку и его супругу остается только помолиться за то, чтобы от их поселения вообще хоть что-то осталось к уезду омеги. — Не представляю, что будет, когда и Юнги родит. — До этого момента у нас есть еще целых пять месяцев, а после — хотя бы год на то, чтобы подготовиться, — Тэхен бормочет негромко. — Но я все же надеюсь, что ребенок пойдет не в Хосока, иначе точно всем нам придется худо. Чонгук вздыхает, укладывая голову на плечо супруга. Альфа перебирает его волосы и целует в макушку, вдыхая любимый феромон, давно смешавшийся с его собственным. — Скоро день памяти. Что нам с родителями купить твоей маме? — Я поеду с вами и решу сам, — Чонгук закатывает глаза, когда сильное тело под ним напрягается. — Только не начинай. Свежий воздух и прогулки мне сейчас как никогда необходимы. — А вдруг случится по дороге что? А если пострадаешь, но меня не окажется рядом?.. — Все это может произойти со мной и здесь. Неужели теперь станешь удерживать силой? — Конечно нет. Ты как ветер — попытаешься поймать и упустишь навеки. А я все еще хочу наслаждаться своим вечным снегом. Чонгук морщится притворно, едва Тэхен приближает свое лицо к его лицу, и со смехом отпихивает супруга, вытянувшего губы. — Хватит тебе!.. Но, конечно, в итоге вилу все равно сдастся на милость своему вожаку.

***

Лунный свет разливается по комнате, вплетаясь в шерстяной ковер и тюль. Оставленная на тумбе свеча освещает два тела, слившихся воедино. Слабеющий огонек подрагивает от дуновения ветра и хриплого дыхания омеги, что с силой сжимает руку, надежно легшую на округлый живот. Поступательные движения Тэхена, отдающиеся томлением в теле, заставляют его зажмуриться и судорожно сжать альфу в себе. Тихо выдохнув, тот толкается особенно резко, отчего Чонгук стонет изломано. Большая ладонь тут же накрывает его рот, не давая более издать ни звука. — Тише, — шепчет супруг. — Будь послушным. Ты ведь не хочешь, чтобы я перестал? Чонгук тут же мычит, мотая головой и взирая на их спальню сквозь застывшие в глазах слезы. Затылком, покрывшимся мурашками, он ощущает довольную ухмылку, с которой Тэхен принимается покрывать поцелуями заднюю сторону его шеи. Они, конечно, куда более осторожны, чем те толчки, с которыми он безжалостно нанизывает омегу на крупный и распирающий наполненностью член. Простыни под ногами сбиваются в бессвязную кашу, и вилу проезжается взад-вперед, отчаянно извивающийся в надежной хватке, что приближает его к третьему за ночь оргазму. Молоко растекается по ареолам сосков, и он шипит от трения чувствительной груди о жесткие простыни. — Кажется, мой маленький хен все никак не может кончить, — Тэхен приподнимается на локте, поцелуем жадным впиваясь в место точно под пылающим ухом. — Должен ли я тебе помочь? — Хватит уже… издеваться, — дрожащим голосом бормочет Чонгук. — Никакого уважения к старшим. Хмыкнув, альфа бережным движением переворачивает супруга на спину, нависая сверху и щекоча распаленным дыханием грудь, налившуюся молоком. Вставший розовый сосок почти любовно оглаживают рукой, прежде чем сжать с силой, безжалостно скрутив. Чонгук крик топит в подушке. Побелевшие пальцы с силой вцепляются в простыни, и он мечется по ним, не выдерживая беспощадный напор, с которым Тэхен приникает губами сначала к одному, а затем и ко второму соску, проворным языком собирая жидкость и мыча от ее терпкости. Издаваемые им чавкающие звуки вырывают из уст Чонгука плаксивый стон. Не в силах смотреть на то, как распутно супруг испивает молоко, предназначающееся их ребенку, он устремляет взгляд в потолок, пальцы же вплетая в кудрявые волосы. Острые волны жара подкатывают стремительно, говоря о скорой разрядке. Метки обжигают, оказывая на омегу сразу тройной эффект — слишком уж Тэхен увлекся в их брачную ночь, поставив не одну, как должно, а сразу несколько: на шее, внутренней стороне бедра и на ягодице. Полностью и бесповоротно хотел омегу заклеймить, вожак несносный. Оторвавшись с громким протяжным звуком, Тэхен обхватывает его вставшие соски и скручивает их в последний раз, стон Чонгука заглушая влажным поцелуем, мешающим их слюну. Белесая струя жидкости пачкает животы, вызывая у вожака улыбку, а у его супруга — стыдливую дрожь. Тэхен продлевает удовольствие измученного возлюбленного, намертво обхватив член и задвигав им в такт влаге, активно вытекающей из уретры да пачкающей бедра, после родов ставших особенно крупными. — Как же прекрасен, — шепчет альфа, целуя Чонгука в пунцовую щеку. — Не могу поверить, что ты весь для меня. Улыбнувшись, омега приподнимается, чтобы одарить лаской губы супруга, пока ладонью чувственно поглаживает его острую скулу. — А ты?.. — говорит он хрипло, многозначительно опустив взгляд на чужое возбуждение. — Для альфы нет друга лучшего, чем драгоценная рука. Фыркнув, Чонгук бьет его по груди и щурит глаза игриво. — Может, мне помочь тебе с этим? — Что ты имеешь в виду? — Кажется, давно я не опускался перед тобой на колени, верно? В конечном итоге, под теплыми струями душа Чонгук доводит Тэхена до исступления и дрожащих коленей, старательно игнорируя попытки супруга остановить его в процессе. Беспокойство альфы греет душу, однако Чонгук не желает, чтобы с ним обращались как с беспомощным, а потому стоически выдерживает стояние на коленях, живот аккуратно придерживая. Уже в постели, вымытые дочиста, они согревают друг друга объятиями. Улегшись на чужой груди, Чонгук неторопливо рисует круги на загорелой коже, пока глаза его слипаются из-за сонливости. Тэхен поглаживает его голову нежно. — Как назовем ее? — спрашивает омега, уложив свободную ладонь супруга на живот. — Почему ты считаешь, что это будет девочка? — усмехается Тэхен совсем как Чонгук еще днем. — Кто знает. Может, мне Великое Древо нашептало об этом. Альфа улыбается и целует его в макушку. — Тогда и выбирать имя для доверенного секрета должен ты. Чонгук думает лишь для приличия — уже спустя секунду говорит уверенно: — Хочу, чтобы ее звали Чанми. Как роза, рожденная точно к сезону их цветения — любимому периоду ее родителей, чьи чувства друг к другу в окружении них и расцвели. — Красивое имя. Впрочем, не может не быть великолепным, если было дано самым чудесным вилу, омегой и папой на свете. Чонгук плавится в любимых руках, подставляясь под ничего не значащие, но преисполненные бережностью поцелуи. — Такой мог быть только у лучшего вожака, отца и альфы, — он приподнимается, заглядывая в лучистые карие глаза. — Только у того оборотня, о важности которого в чужой жизни нашептало Великое Древо еще после самой первой их встречи. Чонгук, конечно, не расскажет пока о том, что о поле их второго ребенка ему поведала сама Матерь-Луна — любящая и всепрощающая, что всегда пыталась свое самое непоседливое и бунтующее дитя отчаянно защищать.