Персоналии

Fraisier (частичный оос, месть; время действия: войска союзников вошли в Париж; Fraisier — земляника) Где-то снизу ещё раздавались разгорячённые крики Макдональда. Александр не прислушивался к ним. Они не мешали, даже напротив. Он хотел попросить подать десерт ещё двадцать минут назад, но "делегация" от самозваного императора его отвлекла. Александр был даже благодарен им. Никогда ещё десерт не был настолько сладок. Спор утихает. Недовольных делегатов разгоняет Талейран. Часть дома, занятая кабинетом русского властителя, наконец-то погружается в тишину. Ложка звонко стучит по тарелке. Александр давит на пирожное с чуть большей силой, чем необходимо, с щекочущей, совсем неправедной мстительностью наблюдая, как капает на фарфор багровый земляничный сок. Он попросит у Бога прощения позже. А пока можно насладиться пирожным. Он это заслужил. Отказать себе в удовольствии лично руководить армией, а затем и устроить второй 1793 на площади Согласия — тоже немалый труд. Тем более, что до площади рукой подать. Прямо сейчас она видна из окна. Интересно, где эти маршалы сейчас? Возможно, спешат к своему императору или доканчивают спор за калиткой особняка. Участь у них, наверное, незавидная. Пособники узурпаторов долго не живут. Вилка вонзается в слоёное тесто легче, чем нож в топлёное масло. Земляника на языке отдаёт летней свежестью и безоговорочным триумфом. Липкий сок пачкает расплывшиеся в улыбке губы как кровь волчью пасть. Александр откладывает столовые приборы, откидываясь чуть назад, мечтательно прикрывая глаза и принимаясь размышлять. Он поступал жестоко, в масштабах даже мелочно, заставляя их носиться туда-сюда, изводя ожиданием. На самом деле он давно принял решение: Бонапарт исчезнет. И до самого конца его дней никто о нём ничего не услышит. Власть в его руках, Фортуна и Бог наконец-то на его стороне. Выскочку с Корсики можно держать в неведеньи и отыграться за всё: за сожжение Первопрестольной, и холод Эрфурта, и снисходительность Тильзита, и то письмо. Александра передёргивает. Сладость на языке вдруг становится приторной до тошноты. Этажом ниже тихо стучит по покрытому коврами полу трость. Ах, о чём это он?.. Будь на то его воля, бывший министр оказался бы рядом со своим бывшим господином. И кстати, снова о Буонапарте. Как он там, один, во дворце, покинутый всеми если не физически, то духовно? Александр видел, как он умеет злиться. Как сжимаются его кулаки, как он стискивает зубы, как на пол летит всё, некстати подвернувшееся под горячую руку. Не хотел бы царь сейчас там оказаться. Хотя, нет, хотел. Такой чудесный вид вернул бы его душе равновесие. За это злорадство он тоже попросит прощения. Бонапарт никогда не умел проигрывать. Ни в тонком искусстве перечерчивания границ, ни командуя армией пешек на клеточном поле, ни на поле боя настоящем. С капитуляцией, с безусловным поражением он смириться не сможет тем более. И от этого и теплее, и приятнее на сердце. Он будет заперт — где-нибудь, неважно где — как бешеный зверь в железной клетке. Подальше от всех, кого он может смутить пылкими, опасными речами. Кровавый век Франции подойдёт к концу. А он, Александр, будет последним смеющимся. За это он попросит прощения позже. Раскается лет через семь, вместе с пришедшими с острова новостями.