Куда пропал Ким Сынмин?

***

      Ударив варёным яйцом об пол, Сынмин аккуратно чистит его над чашкой. Есть как-то вообще не хочется, но он понимает, что надо, поэтому берёт себе немного еды в буфете. В этот чимчильбан он приходит уже второй день, переодевается в форму как все, и слоняется без дела, либо лежит. Пару раз за эти два дня он на несколько минут заглянул в сауну и солевую комнату, но в основном просто неподвижно валяется на жестком полу, дожидаясь окончания дня. Тогда он соберётся, влезет в свой костюм, сядет в машину, припаркованную рядом, и поедет домой, делая вид, что вернулся с работы. Ему даже не нужно притворяться, что он устал. Там всё будет как обычно: он погуляет с собакой, Хёнджин приготовит ужин, они поделятся новостями за день, посмотрят телевизор, пока Мина доделывает уроки, а потом лягут спать. Это не плохо, и Сынмин устал совсем не от этого, просто… у него вдруг не оказалось сил жить, хотелось вроде как, но именно сил он больше не ощущал. Дни превратились в долго жёваную жвачку: уже без вкуса и набивает оскомину. А ещё бесконечно тянется, и если надуть пузырь, то он лопнет, ничего после себя не оставляя. Сынмину не хочется лопаться, но он уже раздут до предела. По правде, ему вообще больше ничего не хочется и это немного даже страшно. Единственное его желание — просто скипнуть день, потом еще один, и следующий за ним. Признаваться Хёнджину в этом он побоялся, подумал недолго, почитал советы в интернете, и решил, что справится сам, если просто возьмёт отпуск на работе, тихо и тайно, замедлится немного, разберётся в своей голове, отдохнёт, перезагрузится и вернётся прежним Ким Сынмином, у которого всё всегда под контролем.       Он уже успел прогуляться по многочисленным сеульским паркам, зависнуть в городской библиотеке, подняться в горы, постоять в очереди в трендовые кафешки с модными напитками и два часа к ряду наглаживать капибар в тематическом заведении. Но радости это ему не принесло ни капли. И вот последние два дня своего тайного отпуска перед выходными, которые он проведёт с семьёй, Сынмин тупо сидит в бане, пытаясь придумать, что ему делать дальше. А делать не хочется ничего. Дома он старается изо всех сил, чтобы Хёнджин, который видит его насквозь, ничего не заподозрил как можно дольше. Он будет волноваться, а зная его, делать это он будет сильнее, чем надо. Сынмин не хочет его беспокоить в принципе, но ещё и потому, что до сих пор боится, что Хёнджин и сам уйдёт в рецидив из-за волнений. Ему до сих пор снятся кошмары пятилетней давности, он все еще помнит, как вытягивал Хёнджина из мрака, и боится, что утащит его обратно. Поэтому пробует исправить всё сам. Но за пять дней отдыха ничего ровным счётом не меняется, разве что Сынмин, вопреки, чувствует себя более уставшим и разбитым и если за выходные он не найдёт решение, то, пожалуй, точно сдастся и будет вынужден просить о помощи.

***

      Заведённый телефон на тумбочке противным сигналом будит их в 6:30, несмотря на то, что Сынмин выключает его за секунду. Но стоит ему только попытаться подняться, как рука Хёнджина бескомпромиссным шлагбаумом опускается ему на грудь — не давит, но и не даёт сдвинуться.       — Спи, — сонно бурчит тот. Раньше будильник не действовал на него так быстро. Хёнджин вообще лежит на животе, отвёрнутый в другую сторону, делает вид, что продолжает спать, пусть уже и выдал, что проснулся.       Хоть Сынмину и понятно, что он попался и никуда не пойдёт так рано (впрочем, также, как вчера и позавчера), он всё равно пытается оправдать ранний подъем необходимостью выгула собаки. Судя по шорохам за пределами спальни, псу уже неймётся, но Хван неумолим.       — Спи и дай поспать другим.       — Твой будильник через пятнадцать минут.       Сынмин не сдаётся из чистого упрямства, но отвечает шёпотом, иначе их точно услышит пёс, которым он прикрывается, и прибежит выносить дверь несмотря на свою миниатюрность. И тогда точно придётся встать уже им обоим.       — Вот именно. Утром важны даже пять минут, а у меня было целых три по пять, если бы кто-то не был вредной задницей, — плаксиво сокрушается в ответ Хёнджин и наконец-то переворачивается лицом к Сынмину, чтобы сгрести неугомонного мужа в медвежьи объятия, утыкаясь лицом в тёплую шею. Больше Хёнджин не уснёт, они оба это знают, речь была слишком длинной, но вот так полежать немного никто не против, — У тебя больничный, не забыл?       — Как тут забыть, — фыркает в ответ Сынмин. У него четыре таблетки утром, две в обед, и снова четыре вечером, постоянный надзор и отчётность перед мужем. А еще психолог на быстрой кнопке.       Хёнджин ничего не отвечает и тихо дышит ему в шею, будто и впрямь успел уснуть. Кками всё-таки прибегает к двери, что слышно по цокоту его когтей по паркету, недолго стоит под ней и расстроенно цокает обратно. Привычка — дело такое, обычно они с Сынмином уже выходили в это время, а тут почти неделю прогулки вразнобой. Будильник Хёнджина звенит ещё через несколько минут, но он, отключив его, вновь заваливается и лишь сильнее прижимает мужа к себе.       — Вставай.       — Не командуй, — он несильно щипает Сынмина за бок, отчего тот сразу же дёргается, но всё же немного погодя действительно отлипает, перекатывается на свою половину и вытягивается длиннющим хорьком, смачно хрустя позвонками.       И тут с кухни раздаётся грохот и вскрик Мина, а Кками гавкает то ли в поддержку, то ли просто так. Это сгоняет сон с обоих, они одновременно спрыгивают с разных краёв кровати и выбегают из комнаты, через два шага попадая на кухню.       Там стоит их испуганная и готовая вот-вот разреветься дочь. Судя по всему она уронила глубокую миску с жидким тестом на пол, и то растеклось вязкой лужей и расплескалось в том числе на все фасады позади неё, островок и барные стулья. Ноги девочки тоже почти по бёдра в нём, а проныра-пёс уже крутится рядом, ступая в лужу прямо лапами и готовый слизать буквально всё.       — О нет, — Хёнджину хватает всего секунды, чтобы первым рвануть к нему, переступить через брызги, дабы и самому не разнести по всему дому, и подхватить недовольного этим Кками на руки. — Нет, приятель, тебе такое нельзя, — говорит он собаке, а взгляд переводит на дочь и вместо укора или злости на его лице она видит, как губы растягиваются в хитрой усмешке, — Я мою собаку, вы — кухню!       До этого замерший камнем Сынмин, хмурится и кидает в сбегающего мужа гневные стрелы из глаз. Предатель! Заметив это и восприняв по-своему, Мина тупит виноватый взгляд в пол, переминаясь с ноги на ногу в вязкой жиже.       — Ты сердишься? — тихо спрашивает она. Мина очень старалась быть послушной и лишний раз не нервировать папу, который вроде бы вернулся, но не собой прежним. И Хёнджин провёл с ней целую беседу за закрытыми дверями, в подробностях объясняя, что они должны окружить Сынмина заботой, и огородить его от стресса, чтобы не препятствовать его восстановлению. А тут как назло случилось это.       Брови Сынмина мгновенно устраняют недовольную дугу, и сам он спешит подойти к дочери. Бардак, конечно, не маленький, некоторые брызги достигли даже верхних дверок (Мина сделала слишком жидкое тесто), и оттирать они это будут не пять минут, находя новые присохшие капли даже через пару дней, но злости в Сынмине нет. Тревожность — да, недовольство — тоже. И больше всего он переживает за Мина, а не за кухню.       — Не сержусь. Ты как? Не поранилась? — он бегло осматривает её, хотя и раниться тут нечем. — Давай-ка, тебе тоже надо отмываться. — и аккуратно поднимает девочку на руки, чтобы отнести прямиком в её ванную.       — Я хотела приготовить вам завтрак, — с грустью оправдывается она по пути, хоть уже и понимает, что никто на неё не сердится и наказание не последует, — А она случайно выскользнула, честно.       Несмотря на ситуацию, Мина хочется продлить этот момент подольше. Она снова чувствует себя маленькой девочкой, которую оба отца почти не спускали с рук. Теперь ей одиннадцать — не так уж и много, но тактильного контакта год от года становится всё меньше, особенно от папы Сынмина, и уже сейчас Мина осознаёт, что буквально через пару лет, когда она станет молодой девушкой, родителям и вовсе придётся свести его к минимуму. А ей ведь просто хочется и дальше быть их принцессой, даже если порой она вредничает и делает вид, что обнимашки ей в тягость.       — Бывает, — просто отвечает ей Сынмин и аккуратно опускает на ноги в ванну. — У тебя будет ещё очень много утр впереди, чтобы попробовать снова, не переживай, — он легонько щёлкает её по носу, просит не торопиться и выходит, плотно прикрыв дверь.       На кухне Сынмин сразу же оглядывает фронт работ и сначала просто перемещает миску с пола в раковину. Закрыв глаза, он делает глубокий вздох и тихий выдох под счёт, потом ещё один. Неосознанно вспоминается то самое злополучное утро понедельника, когда Сынмин, немного почувствовавший себя лучше после спокойных домашних выходных, тихо вышел из спальни с намерением порадовать семью вкусным завтраком, а увидел погром. Тогда его в момент охватила злость, начисто уничтожившая хрупкое равновесие внутри него. Это было вот совсем недавно, и сейчас ситуация схожа, но то ли из-за терапии, то ли из-за разницы в намерениях Мина тех же эмоций у него и близко нет.       — Хёнджин, тащи тряпку! — кричит он, распахивая глаза и понимая, что кухонными влажными салфетками, которые всегда лежат в шкафчике на случай, если что-то брызнет, прольётся, упадёт, тут не обойтись. В то время как Хёнджин ещё занят Кками, он быстро проходится влажной тканью по фасадам, пока ничего не засохло.       — Держи, — рядом опускается ведро с половой тряпкой, — Кками я запер в ванной. Через пять минут начнёт выть, — фыркает Хёнджин, уже готовый тоже пуститься в уборку, но его останавливает Сынмин.       — Я сам закончу. Лучше подготовь новое тесто.       Сейчас ему проще сделать всё самому, чтобы было идеально. К тому же это, наоборот, упокоит его, а завтрак готовить всё равно нужно и в этом гораздо более умелого Хёнджина ему не обойти.

***

      Правильно ли они сделали тогда, не поторопились ли? Нет, Сынмин ни разу не пожалел и мысли такой не допускал, что рождение Мина было ошибкой. Если бы они не решились тогда, то мир не узнал бы Мина, они бы не знали Мина, потому что её просто не существовало бы. Позднее у них появилась бы другая девочка или мальчик, и они любили бы этого ребёнка также сильно, но это была бы не их драгоценная Мина. Поэтому нет никаких даже самых крошечных сомнений — это был и есть правильный выбор.       А если этот выбор верный, то почему он, так желавший стать отцом, усердно готовящийся, не смог в итоге сделать это достойно и правильно? Мина очевидно любила Хёнджина больше, оно и понятно, ведь рядом с ней всегда находился именно Хёнджин, пока Сынмин пропадал в офисе. Она его дочь по крови, но в ней гораздо больше от Хёнджина, чем от него. Зависть начала появляться сама по себе. Он не понимал, с чего они смеются, и что за песню слушают, в чём неожиданность сюжетного поворота из сто какой-то главы вебтуна и почему они оба так взбудоражены этим. Пока Сынмин проверял её черновую домашку по математике, Мина взахлёб рассказывала второму отцу про то, как разрисует комнату. Сынмин так и не понял концепцию на её стенах, а Хёнджин — вполне. Мина, казалось, делала всё вопреки Сынмину и назло, а он не знал, как вернуть обратно то время, когда малышка ещё смотрела на него полными обожания глазами, так сильно похожими на его собственные.       Может, тогда не стоило Сынмину так много работать? Книжка всё-таки оказалась права, дети мотивируют, но не только желание дать самое лучшее ребёнку заставляло его впахивать — ему ведь банально очень нравилась его работа. Он довольно хорош в своей сфере, оказывал отличную услугу фирме и получал за это положенное вознаграждение. Сынмин был горд собой, он чувствовал себя хорошо, заходя в офис, ощущал собственную значимость и в некоторой степени незаменимость, ему было так комфортно на своём, действительно своём месте, тогда почему же ему всё так осточертело теперь?       Возможно, он возложил на себя слишком много? Они почти десять лет мыкались по съёмным квартирам: вдвоём, с ребёнком, с собакой, — им нужно было своё место, да возможно, не стоило замахиваться высоко, взять квартиру поменьше и ютиться уже в ней, маленькой, зато своей. Чувствовал бы тогда Сынмин себя лучше? Едва ли. До квартиры они купили машину — большая покупка, но не блажь, а необходимость, затем — взяли вторую. Не самые дорогие, но и не дешёвые. Шесть лет прошло, можно задуматься о том, чтобы поменять машину Хёнджину, а потом и свою. И так по кругу. Когда тут успеть отдохнуть и выдохнуть? Они даже на море Мина свозили всего раз, и то, не на Чеджу, а всего лишь в Сокчо, всё экономили и ужимались сначала на одно, потом на другое, разве мог себе позволить Сынмин подвести семью, которая на него рассчитывала?       Или нужно было заставить Хёнджина зарабатывать больше? Разделить их обязанности иначе, убедить того переучиться и иметь «нормальную» стабильную работу в коробке такого же офиса, как у Сынмина, и тихо чахнуть там? Нет, Сынмин никогда не желал его ломать, Хёнджин каждой клеточкой себя творческая натура, он цветок, засыхающий без полива, а не кактус возле компьютера. К тому же именно Хёнджин сидел с младенцем, когда как раз-таки Сынмин, после двух месяцев декрета, вышел на работу. И несмотря на то, что Сынмин первым заговорил о ребёнке и хотел его, по факту Хёнджин проводил с малышкой гораздо больше времени. Даже когда та пошла в сад, он отводил и забирал её, и он ухаживал за ней дома, если она заболевала. Поэтому крайне ошибочно утверждать, что только Сынмин старался, а Хёнджин делал недостаточно — нет, он выполнял не менее важные обязанности, и то, что он не смог реализоваться как высокооплачиваемый художник и помочь Сынмину ещё и с семейным бюджетом, — не его вина. Никогда Сынмин и не думал ему её вменять, наоборот, хотел бы дать Хёнджину всё, что потребуется для цветения его таланта, а не бессильно наблюдать, как тот медленно душит сам себя. Даже эта галерея для него — просторная, хорошо оборудованная, но клетка, потому что в ней нет его картин. Он почти и не пишет больше, иногда учит Мина, иногда рисует на салфетках, но холсты в мастерской преимущественно пустые. Огонь в его глазах, которым Сынмин восхищался и был зачарован, больше не вспыхивал. Хёнджин уже и так разбит, хоть и склеен, но вновь ломать его он ни за то не стал бы.       Тогда что же? В чём он ошибся? Где свернул не туда? Он же всё делал правильно, но почему вдруг стал существовать, а не жить?       Сынмин пытался, однако так и не смог найти ответы на эти вопросы сам.       Теперь приходится искать их вместе с психологом, неловко обнажая душу и борясь с желанием сбежать снова — не от своей семьи, а прежде всего от себя самого, только вот… разве это возможно?

***

      — Ты не можешь заставлять меня, хён, — Сынмин кривится, отодвигая от себя тарелку с едой.       — Чего это не могу? Хёнджин разрешил мне, — непреклонный Минхо, до этого суетящийся на кухне, двигает тарелку обратно и пихает Сынмину палочки прямо в пальцы, — Ешь давай, ты хуже моего младшего.       Скосив глаза, Сынмин ловит презрительный взгляд малыша Джиу, деловито сидящего на высоком стуле для кормления. Несмотря на свои два года, его мимика и движения, если убрать детскую неловкость, уже полностью скопированы с Минхо — вот уж точно сын своего отца.       — Но я не хочу есть.       — Вот! Он тоже так говорит! — Минхо преувеличенно поражённо тычет пальцем в сторону сына и выставляет ещё пару тарелок. К тому моменту Джиу уже размазал тыквенное пюре по стулу и себе, на что привыкший Ли не обратил ни малейшего внимания, а глаз Сынмина нервно задёргался. Наконец усевшись тоже, Минхо хватается за свои палочки и продолжает ранее начатый разговор: — И какая сейчас может быть работа, Сынмин, тебе дали больничный на месяц. А будешь выделываться, его ещё продлят.       — Ты же знаешь, что я трудоголик. К тому же нам за столько всего платить надо, как я могу сидеть дома?       — А муж тебе на что? Напомню, что Хёнджин сейчас работает. И у него зарплата, на которую живёт большинство семей в Корее, не умрёте вы с голоду.       — Да, но я столько работал, чтобы мы жили лучше большинства семей в Корее.       — И? — Минхо иронично выгибает бровь, лишь на секунду отвлекаясь от своего обеда, — Доработался до того, что стоишь на учёте, а муж закрашивает седину.       — У него она и до этого была, — бурчит поверженный Сынмин, пихая в рот кусочек риса. Аппетита у него и впрямь нет, но еда вкусная, а Минхо настойчивый и его лучше не злить, а то и правда настучит Хёнджину, что Сынмин якобы голодает.       А Сынмин не голодает, он просто и не делает ничего, на что тратится энергия, а значит и еды ему много не нужно. Заканчивается вторая неделя его вынужденного больничного. Сынмину нужно было показаться психотерапевту и взять новый рецепт на таблетки, а после он заехал в гости к Минхо, который тоже тихо сходит с ума в отпуске по уходу за ребёнком и частым встречам только рад. Но в отличие от него Минхо справляется сразу с тремя детьми, их квартира меньше, и ещё эти вездесущие коты, шерсть от которых приправа даже в воде из-под крана. Глядя на друга, Сынмин иногда думает, что не имеет прав жаловаться, и это им с психологом тоже предстоит проработать.       Удивительно, как помешанный на порядке Сынмин допустил такой бардак в своей голове.       Ощущает ли он себя лучше? Вряд ли существенно, но если учесть отсутствие отрицательной динамики, то, можно считать, что да. Он учится не скрывать то, что чувствует, и не бояться быть слабым перед близкими. Это трудно. Сынмин так не привык. Папа и муж, который всегда всё решит, вдруг стал размазнёй, которая не понимает, что ей нужно.       Сеансы с психологом у него чаще: один раз в неделю по телефону, и ещё один очно в кабинете с удобным креслом и вкусным чаем. Если нужно, Сынмин может набрать его в любое время или написать, но он старается обходиться без этого — предпочитает звонить близким. Ещё у него теперь есть домашние работы, как у Мина, только, увы не по математике или естественным наукам. Это чем-то напоминает его записи в дневнике, только более детальные и проработанные. Он отслеживает эмоции в течение дня и фиксирует их чётко по определениям в специальных карточках, даёт оценку и ищет им возможную причину, а вечером отправляет записи своему врачу.       Он также составляет списки желаний и хотелок, что даются ему с трудом — приходится буквально выуживать из себя и придумывать, чтобы было хоть что-то. Туда же, список дел для досуга. Хёнджин, конечно, не запрещал ему выходить из дома, не осмелился, но предельно ясно выразил своё опасение по этому поводу, а Сынмин и сам больше не хочет заставлять их волноваться. Большую часть дня дома он один и делать нужно хоть что-то. Он читает, смотрит фильмы, пытается готовить и в очередной раз убеждается, что это не его. Но побочный эффект таблеток не даёт ему выполнить и половины из выдуманного списка, постоянно утягивая Сынмина в сон. Он и не против: вынуждая себя заниматься всякой ерундой, лишь бы что-то делать, он устаёт довольно быстро. В конце концов он пытался в этом направлении ещё до встречи с психологом и результата это не дало. Но так как это входит в часть его домашнего задания внутри терапии, а Сынмин не перестал быть гиперответственным, приходится выполнять. Пытаться выполнять — в перерывах между сном.

***

      Воскресным утром будильник по обычаю звонить не должен, но его завёл Хёнджин, чтобы собрать Мина в небольшую поездку. Семейство Ли-Хан запланировало развлечения в Эверлэнде и их тоже позвали, но Сынмин, хоть ему и было неловко и неудобно, честно признался, что ехать не хочет. Тогда Мина, не растерявшись, спросила, может ли она поехать одна и возьмут ли её дяди с собой, если так, на что получила согласие от всех и целую неделю ожидала поездку, которая, наконец, вот-вот настанет. На будильник мужа Сынмин почти не реагирует, мелодия лишь где-то вдалеке и обрывается слишком быстро, а сон очень крепкий, чтобы так легко из него выбраться.       Тихо соскользнув с кровати, Хёнджин выходит из спальни, оставляя младшего досыпать. Он с удивлением отмечает, что в ванной дочери уже льётся вода, значит, встала так рано сама; кормит изголодавшегося за ночь Кками и начинает готовить завтрак для них. Мина выходит из ванной в хорошем настроении и с аппетитом уминает скрэмбл с рисом и тосты с джемом.       — Папа ещё спит? — спрашивает она с набитым ртом у Хёнджина, который сидит рядом за компанию, но пьёт только чёрный кофе. В его руках телефон с открытой новостной лентой.       — Ага, — он отхлёбывает из кружки, а Мина кривится. Ей пока непонятно, почему взрослые так любят эту горечь, — Я разбужу его до твоего отъезда.       — Не надо, я же скоро вернусь. Он всё время так рано вставал, пусть хоть сейчас выспится.       Хёнджин на это слабо улыбается и откладывает телефон в сторону.       Когда друзья забирают Мина, Хёнджин вместе с Кками провожают девочку до машины. Он наказывает вести себя хорошо и слушаться Минхо и Джисона, но восьмилетние близнецы Хан уже во всю зовут нуну к себе на заднее сидение, так что наставления отца она слушает в пол-уха, кивая на всё согласным болванчиком.       Погуляв с собакой и зацепив в магазине пару вредных булок, он, уже поднимаясь в квартиру, скидывает Ли деньги за входной билет, еду и прочие развлечения, но тут же получает перевод обратно. В течение нескольких минут они играют в денежный пинг-понг и продолжают упрямиться до тех пор, пока Хёнджин не закидывает деньги на счёт Хана, который за рулём и этого сразу не заметит, а потом смахнёт пуш со всеми остальными уведомлениями. Шах и мат, Ли Минхо.       В квартире он быстро наводит порядок на кухне, меняет Кками воду и пелёнки, открывает на проветривание окна и возвращается в спальню, ныряя под теплый бок ещё спящего Сынмина.       — Они что, уже уехали? — сонно спрашивает тот, не разлепляя глаз.       — Угу, — Хёнджин спать больше не хочет, но с удовольствием любуется сонной мордашкой мужа, который выглядит ещё более очаровательно, чем обычно, когда расслаблен и безмятежен, как сейчас.       — Ты точно не хочешь с ними? Мина сказала, они пойдут смотреть на панд.       Всю неделю Сынмин уговаривал Хёнджина поехать тоже. Ему было не по себе от того, что тот в свой выходной останется прозябать дома в компании расклеившегося мужа вместо весёлой поездки в парк развлечений.       — Мы с тобой и сами сегодня своего рода панды. Будем валяться, есть вкусную еду, и у нас мешки под глазами.       На это Сынмин приподнимает только уголки губ. Хёнджин видит, что это лишь попытка Сынмина реагировать логично и естественно. После возвращения домой он сразу заметил, что тот хихикает и улыбается в нужные моменты, но делает это механически, придерживаясь алгоритма, при котором на определенные действия должна следовать определенная реакция. Глаза его при этом оставались без лучиков эмоций.       — Она не выглядела обиженной? — спрашивает он, наконец поднимая веки.       — Нет, она очень довольна. К тому же любимые дядюшки наверняка разрешат ей то, что мы бы запретили, так что, думаю, она отлично проведёт время.       Лениво повалявшись ещё немного, они всё же перетекают на кухню. Сынмин даже чувствует лёгкий голод, когда нос улавливает запах жареных яиц и кофе, поэтому за завтрак принимается с непривычной для последнего времени охотой. Они едят неторопливо, переговариваются о незначительных вещах. Хёнджин очень надеется, что Сынмин ощутит тот же уют и тепло от этого момента, как и он. Вроде бы ничего и не изменилось, но теперь они оба чувствуют, что несмотря на многолетний брак и близость, должны, откинув привычки, снова вместе работать над отношениями, чтобы не допустить подобного вновь.       После завтрака Сынмин уходит в душ, а когда выходит, Хёнджина нет ни в гостиной, ни на кухне, ни в спальне. Местоположение хозяина выдаёт Кками, который с печальным видом лежит под дверью в мастерскую, куда ему всегда заказан вход. Именно туда-то Сынмин и направляется. Еле как протиснувшись и не давая проворному псу зайти следом, Сынмин тут же закрывает дверь и чувствует запах ностальгии. Краска и растворитель.       — Ты здесь, — говорит он, проходя к мольберту, за которым сидит Хёнджин. Тот сразу же приобнимает Сынмина, притягивая к себе и упираясь виском в его бок. Холст перед ним девственно чист.       — Не хочешь помочь мне? — спрашивает он, не поднимая головы.       — Я? — прыскает Сынмин в ответ, — Смеёшься?       — Вовсе нет, — он отстраняется от тёплого бока нехотя, и тут же тянется за средней кистью, вкладывая её в пальцы Сынмина. Палитра с разведёнными красками на табуретке рядом. — Сделай, что первое придёт в голову.       Сынмин смотрит на кисточку как на диковинку. Он в последний раз рисовал на уроках искусства в старшей школе и получалось у него неважно.       — Я же ничего не умею, — пытается он отступить.       — Просто попробуй.       В голове Сынмина заволоченная туманом пустота. Он смотрит на кисть в руках, затем на холст и понятия не имеет, что делать. Нет, технически, знает, но не может же он просто взять и бездумно мазюкать туда-сюда красками, он так всё испортит. Хёнджин его не торопит, наблюдает. Несколько минут спустя Сынмин всё же подхватывает кисточкой немного тёмно-синей краски и, на секунду вновь замерев, неуверенно делает мазок чуть выше середины, тут же одергивая руку, будто его ударило током.       — Что такое? — обеспокоенно спрашивает Хёнджин.       — Ерунда какая-то, — кривится Сынмин, готовый всё бросить, — Я испортил тебе холст.       — Ничего подобного. И это лишь небольшая точка. Расслабься, просто веди рукой и следуй за кистью.       Хёнджин освобождает ему место, и Сынмин садится, всё ещё не совсем понимая, что от него требуется. Точка на белом холсте мозолит глаза, не давая отвести от себя взгляд. Что он хотел сделать? Он не знает, но неуверенно следует советам Хёнджина и, вновь поднеся кисточку к тому же месту, ведёт линию вбок и вниз. Сначала несмело, едва касаясь и оставляя не плотный слой. Вторая линия выходит более насыщенной. Затем ещё одна рядом, а следом в ход идут зелёный и коричневый. Получается несуразица, но Сынмин не останавливается, чувствуя, что с каждым мазком пальцы держат кисть всё более увереннее и твёрже.       — Всё, — резко останавливается он и сразу же откладывает кисточку, давая понять, что больше рисовать не намерен. Хаотичные линии в тёмной гамме не имеют никакого смысла, — Каляка-маляка. Напоминает ранее творчество Мина, когда ей было года три.       — Определённо, — подтрунивает над ним Хёнджин, приобнимая за плечи, — Как себя чувствуешь?       — А. Это была арт-терапия?       — Нет, но если нужно, можем устроить, — он мажет Сынмина по носу и тот сразу же понимает, что палец был в краске.       — Вот же!       Хёнджин не успевает увернуться от прилетевшего ему щипка и заливисто смеётся, запрокидывая голову. В этот самый момент, довольно простой по сути, обычный, — при виде игривого и счастливого мужа губы Сынмина трогает неуверенная, но уже не вымученная улыбка. Он будто бы вернулся на шесть лет назад, что было, на самом деле не так уж и давно, однако совершенно иначе, чем сейчас. Хотя Сынмин уже тогда много работал, но не было ни намёка на выгорание. И у Хёнджина в то время пылал огонь в глазах, он писал без остановок и пока не утратил веру в собственный талант. Прошлое уже не вернуть, они его пережили, но в будущем, возвращаясь мыслями в нынешнее время, что они вспомнят?       — Будешь чай? — спрашивает Сынмин, поднимаясь. Улыбки на лице как не бывало, но он сам тянется к Хёнджину, нежно касаясь его губ своими, и, отстранившись, упирается носом в щёку. — Вот так и ходи, — прыскает он, замечая ярко-жёлтую отметину.       На кухне Сынмин быстро делает холодный чай и сэндвичи, подцепляет телефон в карман, обманом уводит Кками в коридор, а сам ныряет в мастерскую, захлопывая дверь прямо перед недовольным пёсьим носом.       — Прости, Кками, — кидает он в закрытую дверь и слышит в ответ только жалобное поскуливание.       Хёнджин уже занял место перед холстом с кисточкой и что-то колдует над сынминовой мазнёй. Вряд ли получится сделать что-то стоящее, но Сынмин не умаляет талантов мужа и верит, что даже из странных разноцветных полос и точек тот что-то придумает. Он подходит ближе и неожиданно замечает не былой огонь, а маленькую искорку на дне увлечённых глаз, что заставляет его замереть на месте. Неужели Хёнджину правда нравится то, что он делает сейчас? Ему видится перспектива прекрасного в убогом творении офисного планктона под таблетками?       — Пахнет сыром, — замечает Хёнджин, не отрывая взгляда от холста, над которым с лёгкостью кружит кистью с более яркими красками.       — Я сделал сэндвичи.       Сынмин ставит чашку и тарелку на табуретку рядом с палитрой, а сам садится на софу, наблюдая за Хёнджином как в старые добрые времена и жуя свою закуску. На холсте под умелой рукой и впрямь появляется что-то симпатичное, но это всё еще абстракция, понимание которой Сынмину никак не даётся. Вроде бы там проглядывается дорога, что тянется от тёмных цветов, оставленных Сынмином, к более светлым и ярким от Хёнджина, словно в конце пути странника, кем бы они ни был, обязательно ждёт счастье. Когда-то давно Сынмин слышал, что счастье не в конце дороги, а сама дорога и есть счастье. Но он об этом забыл, убежал сломя голову куда-то вперёд и, только оглянувшись, понял, что упустил и оставил позади самое важное.       Немного погодя он отвлекается на вибрирующий телефон. Оказывается, Минхо ещё час назад скупо отписался, что они доехали и всё хорошо. В отличие от него Мина успела заспамить фотографиями и восторженными комментариями. Панд они пока не увидели, стоят в очереди, зато ободки с ушами уже нацепил каждый. У Минхо на совместном селфи самое недовольное лицо, но Сынмин уверен, что тот в большом восторге на самом деле.              Просмотрев остальные фото, которые они успели сделать по пути к очереди и стоя в ней, Сынмин останавливается на той, где довольная Мина ест сахарную вату. Он приближает её, разглядывая счастливое личико дочери в течение нескольких минут, и чувствует, как радость малышки откликается в его сердце, пробуждая и свою собственную. По чуть-чуть. Губы трогает улыбка, не скромная вежливая, которой он пользовался последний месяц или даже больше, а настоящая и не вымученная.       «Пап, тут ещё жирафы есть!» — шлёт она в моменте, ему, а не в общий чат на троих. И следом восторженное голосовое: «я купила тебе кепку с их рожками!»       Малышка думает о нём, даже веселясь вдалеке. Тогда, может, всё-таки не так уж он и плох в роли отца. Фото он сохраняет в галерее, а улыбку Мина в памяти — туда, где уже хранится тысяча тысяч моментов их счастливой жизни. В следующий раз они обязательно поедут вместе.       Будто почувствовав на себе внимание и подняв глаза на Хёнджина, он с удивлением понимает, что тот уже не рисует, а смотрит на него растроганным взглядом с широкой радостной улыбкой. И Сынмин сразу же смущённо краснеет, чувствуя, как сердце разгоняется, словно видит Хёнджина впервые. Он не знает, сколько времени ему потребуется, чтобы справиться со всем окончательно, но в одном он точно уверен: Хёнджин всегда будет рядом с ним и отыщет Сынмина, если тот вновь пропадёт со всех радаров и трусливо спрячет голову в песок, а себя — в замызганном отеле на краю земли. И даже если Сынмин лишь глубже провалится в пучины неспокойного разума, Хёнджин несомненно вытянет его обратно. А он вытащит Хёнджина, если нужно. Это знание придаёт ему сил на то, чтобы продолжать бороться и больше никогда не допустить подобного; чтобы позаботиться о себе получше, даже если безумно тяжело и совсем нет на это сил.       — Я рад, — тихо говорит Хёнджин, боясь разрушить момент, — Что ты наконец-то возвращаешься к нам, Минни.       Куда бы ни пропал Ким Сынмин, он просто обязан вернуться. И он сделает это, ведь у него есть те, кто его любит и ждёт.

***