Куда пропал Ким Сынмин?

***

      Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. В мессенджере на куче сообщений только одна галка.       — Чёрт, Хван Хёнджин, ну где тебя носит!       Сынмин в негодовании едва не разбивает телефон об асфальт. Давно он так сильно не злился. Единственный, кто способен вывести Сынмина из себя, — его отец, он же, наверное, единственный гомофоб во всей вселенной. До сегодняшнего дня Сынмин и не думал, что масштабы ненависти и непринятия настолько серьёзные, раз даже мама не в силах его успокоить. Отец кричал на него так, будто Сынмин погубил человечество, а не отдал своё сердце парню. Хорошо, что он решил предупредить родителей заранее, до знаменательного ужина, где планировал их наконец-то познакомить с бойфрендом. Конечно, Сынмин знал, что отец не жалует геев, поэтому никогда об этом не распространялся и прошлого парня скрывал. Отношения с Хёнджином тоже не афишировал, просто говорил, что встречается кое-с-кем и не давал каких-либо подробностей — с другой стороны, они и сами его не особо расспрашивали, удовлетворившись таким поверхностным ответом. Но теперь, когда они с Хёнджином вполне серьёзно заговорили о замужестве, оттягивать неизбежное больше некуда, и Сынмин признался. Думал, что серьёзные намерения парней в отношении друг друга смягчат родителей, но мимолетное упоминание свадьбы, наверное, только всё усугубило.       Проблема была, прежде всего, в отце. Он был упрямым ослом и никогда не признавал взглядов, альтернативных своему. А мама жила исключительно в тени благоверного супруга, не имея собственного мнения и постоянно ему поддакивая, чем очень раздражала даже Сынмина-подростка, который порой будто бы бился в стену, а не разговаривал с семьёй. После поступления в университет Сынмин, несмотря на то, что они продолжали жить под одной крышей, свёл общение к минимуму, и родители тоже не выказывали озабоченности до занятий взрослого сына. Главное — оценки. Они даже не спрашивали его, где он, порой, ночует, хотя мать иногда интересовались, поел ли. Для них троих подобная регрессия стала нормой и всех всё устраивало. Однако ориентация, как оказалось, — дело совсем другое, и сейчас, когда отец стал краснее варёного рака от продолжительного ора, отчаявшийся быть услышанным Сынмин искал не защиты, но хотя бы поддержки у матери, а та лишь пыталась одёрнуть мужа фразами «давление поднимется» и «соседи услышат». Чувства единственного сына, на которого вылился незаслуженный ушат помоев, не стояли в топе причин, чтобы остановить разошедшегося супруга.       «Пока ты живёшь в моём доме, ты будешь жить по моим правилам» — заявил ему отец, и Сынмин, не задумываясь и не сомневаясь, покидал вещи в чемодан и рюкзак, и поклялся, что ноги его здесь больше не будет.       И вот, пройдя пару кварталов на злостной энергии, он вдруг спотыкается и налетает на выбоинку, отчего у чемодана отлетает одно из колёс. Ещё и это. Губы при виде поломки дрожат, Сынмин пытается сдерживаться и поджимает их, но всё напрасно — он вдруг оседает и плачет навзрыд. Родителей он любит, несмотря на образовавшуюся давным-давно пропасть и слова ненависти, которыми они жестоко искололи друг друга. Но на этом их пути должны окончательно разойтись, чтобы перестать взаимно наносить новые раны, и от этого где-то внутри очень тяжело и больно.       С трудом попадая по кнопкам, он пытается снова вызвонить Хёнджина, но тот почему-то недоступен. Растяпа, который опять маниакально увлёкся своими картинами и про всё на свете забыл, в том числе и про зарядку на телефоне. Сынмин даже криво улыбается сквозь всхлипы, представляя измазанного в краске Хвана. Когда Хёнджин вдохновлён чем-то, то становится лишь прекраснее. Его глаза горят огнём, порой пугающим, но это всегда завораживает Сынмина, который иногда сидит рядышком, тихонько занимаясь своими делами и любуясь увлечённой натурой. Он в его творчестве ничегошеньки не смыслит, смотрит всегда пусть и внимательно, но глупо хлопая глазами, и пытается теперь уже подбирать слова. Их позорное знакомство он никогда не забудет, хорошо, что Хёнджин создан целиком из доброты, поэтому зла на Сынмина не держал ни секунды. Они разные абсолютно во всём, но именно ни в чём не схожий с ним Хёнджин для Сынмина за считанные дни стал самым дорогим. Теперь, сидя прямо на асфальте и размазывая сопли по лицу, Сынмин никак не может до него дозвониться и рассказать, что отныне Хёнджин единственный близкий ему человек.

***

      Ближе к полуночи дом окончательно поглощает тишина. Лёжа в кровати, Хёнджин читает их переписку в мессенджере, сильно отмотав назад. Среди бесконечных списков продуктов, милые прозвища друга друга и фотографии Мина. Сынмин стабильно просит его купить яйца каждые две недели, а Хёнджин шлёт примерно в три раза больше сообщений и стикеров. Не было ни одного дня, чтобы они не написали друг другу хоть словечко, и эти два последних непрочитанных сообщения камнем висят не только в окне чата, но и на шее Хёнджина, утягивая его ко дну озера собственной вины.       Перевернувшись на бок, он открывает галерею и так же быстро скроллит вверх, чтобы пересмотреть бесконечный архив за много лет. Удивительно, как Сынмин умеет сочетать в себе натуру строгого перфекциониста и игривого щенка, а Хёнджин любит его фотографировать и чаще всего делает это исподтишка. Такие фото, те, что Сынмин называет дурацкими и просит удалить, у него самые любимые, отмеченные в избранное, он бы их распечатал даже и обклеил всё пространство вокруг. Как же тогда он смог так, зная каждую точечку и морщинку на лице Сынмина, не заметить отчаяние и усталость в его глазах?       Хёнджин, кажется, совсем забыл, что даже самые сильные люди могут опустить руки, а Сынмин вообще не самый сильный, но он очень старался им быть. И если вчера всё было хорошо — это не значит, что так же прекрасно будет сегодня и тем более завтра. «Хорошо» Кима, видимо, сдулось не так давно, но его эмоциональная скромность позволила ему держать это в большом секрете, пока не стало совсем худо. Скрытным Сынмин был для всех, кроме Хёнджина — для него загадка по имени Ким Сынмин была проще самой простой истины, но когда со временем добавились новые переменные, он, обманутый прежней лёгкостью, запутался и не справился. До определённой поры всё действительно было в порядке, он к этому привык и потерял бдительность, из-за чего расслабился настолько, что упустил момент, когда Сынмин взорвался. Но сделал это в своём стиле тихо и аккуратно.       Ким Сынмин из тех людей, кто всегда раздаёт советы направо и налево, даже если не просить, но советы эти каждый раз правильные и рабочие. Ради родных и близких он готов прыгать в омут с головой и идти на самопожертвования, но ради себя — не пошевелит и пальцем. Прячет мысли глубоко внутри, изливает душу на бумагу, кричит всем вокруг не бояться быть слабыми — и трусит больше всех.       С тех пор как Хван потратил свой гонорар на дочь, его материальный вклад в семью нельзя назвать хоть сколько-то существенным. Творческая среда не стабильна и для Сынмина это было очевидным с самого начала. Приняв за данность, он лишь перераспределил их «обязанности»: я — зарабатываю, ты — самовыражаешься. После университета он четыре года проработал в одной компании, но карьерный рост там ему не светил. Тогда же его удачно захантили конкуренты и оценили выше. На новом месте работы карьерная лестница Сынмина превратилась в скоростной лифт. Прекрасные апартаменты с двумя ванными, в которых они живут последние три года, — заслуга Сынмина. Пусть он всё ещё и выплачивает за них кредит (и открывает приложение банка каждый день, пялясь на график платежей так, будто бы от силы взгляда уйдёт пара нолей), уже вложенные ресурсы — денежные и моральные — не каждому по силам. Машина Хвана — тоже благодаря Сынмину. В течение долгого времени они оба ездили на той, что досталась Хёнджину от родителей на совершеннолетие, когда те купили себе новую, и только спустя годы поломок и ремонтов Сынмин, наконец, смог подарить мужу новый кроссовер на тридцатилетие. Ещё через два года — купил себе, и они, наконец-то, поудаляли приложения каршерингов, на которые спускали кучу денег из-за несовпадающих графиков.       И самое главное — сам Хёнджин. Разочарование в себе и своём творчестве копились в нём долго. Он мог сутками маниакально сидеть в мастерской, не выпуская из руки кисть, а потом беспощадно изрезать полотна ножом в приступе истерики из-за того, что ему категорично не нравился результат. Работы не ценились и не продавались, на последнюю выставку со скрипом взяли только одну из четырёх им заявленных да и ту повесили в самое непримечательное место. В тот же год неожиданно заболел и за считанные месяцы иссох его отец, с которым Хёнджин был довольно близок, насколько вообще могут быть близки люди, интересующиеся совершенно разными вещами. До его смерти Хёнджин часто сменял маму в больнице, дежуря у постели отца, и почти потерял сон. Боль от потери он попытался излить понятным ему способом — в творчество, но попал в капкан собственного бессилия и лишь закупорил страдания внутри.       Однажды ночью Сынмин проснулся от странного шума и нашёл Хёнджина на полу мастерской, невнятно поющего детскую песенку из какого-то надоедливого мультика Мина. Хёнджин странно дёргал рукой, будто пытался себя ударить, и когда Сынмин попробовал с ним заговорить, не отвечал ему, убыстряя темп песни и избегая встречи взглядом. Пришлось вызванивать Минхо, чтобы тот посидел с Мина, а самому вместе с Хёнджином ехать в больницу и уже там тянущиеся вечностью пару часов ждать прихода психотерапевта. Ему диагностировали истерический невроз, выписали лекарства, которые Хёнджин перестал пить почти сразу, и обязали регулярно посещать врача, что Хёнджином было воспринято в штыки как оскорбление. Огромных сил потребовалось Сынмину, чтобы и уговорами, и манипуляциями, и даже шантажом заставить мужа возобновить и пройти до конца курс лечения. Это действительно помогло ему выкарабкаться и на терапию с психологом в течение следующих двух лет Хёнджин пошёл уже самостоятельно, но тоже благодаря тому, что Сынмин его не бросил и всегда оставался рядом, даже несмотря на истерики, претензии и отрешенность Хвана. И закрывал не маленькие больничные счета, к слову.       И вот теперь, когда год от года тяжелеющий груз на плечах всё время борющегося Сынмина перевесил его возможности, он просто вышел из дома и не вернулся. Потому что, наверное, не посчитал, что там его поймут и помогут. Или, что вероятнее всего, побоялся быть обузой, помешать в чём-то, стать неудобным. Подавал ли он какие-то знаки до этого? Или не признавался даже себе до последнего и его перемкнуло в мгновение?       Что мог сделать Хёнджин? Почему не заметил вовремя? Не сделал ли он хуже?              На очередном кругу безапелляционного самоизобличения Хёнджин проваливается в беспокойный сон с зажатым телефоном в руках. Подушка довольно быстро становится мокрой от слёз, он видит падающего в пропасть Кима, пытается схватиться за его руку, но та проходит сквозь, и Мина кричит, что ей нужен только один отец, смотря теперь уже прямо в глаза Хёнджину. Её гневный приговор звучит в голове эхом. Сон не прекращается из-за того, что он часто просыпается, и повторяется снова и снова, словно он — чьи-то меткие удары по боксерской груше, вместо которой подвешен сам Хёнджин.       Измотанный и уставший он просыпается незадолго до рассвета и решает больше не издеваться над собой, хоть и заслужил.       В мессенджере одна галка. Был (а) 06.10.2025 в 6:34.       Хоть до Хёнджина и дошло, что он слепой эгоист, он по-прежнему не имеет ни малейшего понятия, где мог бы быть Сынмин. Их дом должен был стать его оплотом спокойствия и понимания, но именно из него Сынмин сбежал. Он снял миллион вон и выключил телефон. Не ходил на работу и не рассказал о своём отпуске. Сынмин бросил машину и, возможно, уехал из города. Последнее до сих пор не точно. А с момента его ухода прошло почти двое суток. Полиция только завтра примет его заявление, но за это время Сынмин уже всю страну мог изъездить вдоль и поперёк дважды и вдобавок по диагонали. Да пусть хоть зигзагом, лишь бы… Хёнджин запрещает себе думать о худшем.       Дверь неожиданно открывается и в комнату проникает яркий свет от фонарика на телефоне.       — Пап?       — Мина? Ты чего не спишь? — Хёнджин приподнимается и щурится, с трудом рассматривая лицо дочери — фонарик она почти сразу же опускает в пол. Всё ещё ранее утро и темно, но уже скоро начнёт светать.       — Мне приснилось, что папа вернулся и я пришла проверить, — шмыгает она носом, уже удостоверившись, что это был только сон.       — Иди сюда, — Хёнджин отбрасывает край одеяла со свободной стороны кровати, там, где буквально позапрошлой ночью лежал Сынмин, и дочка, ни мгновения не сомневаясь, ныряет к нему. В комнате снова становится темно.       — Думаешь, он сейчас спит? — наивно спрашивает она.       — Я на это надеюсь. И ты постарайся ещё немного поспать, — поправив одеяло, он легонько касается её волос, поглаживая и успокаивая.

***

      Мина действительно удаётся снова заснуть, а вот Хёнджину сон вообще не идёт. Он все размышляет о том, что может сделать, чтобы найти Сынмина, но идей нет. Встав еще до пробуждения дочери, он гуляет с Кками и следит, чтобы тот выпил достаточно воды. Приготовив завтрак, он будит Мина и они вместе едят блинчики. Панкейки решено отложить до возвращения Сынмина.       Во время завтрака Мина снова просится остаться дома, но Хёнджин выпроваживает её собираться. Дома можно с ума сойти, а в школе день наверняка пролетит быстрее, к тому же там есть подружки, которые хоть немного наверняка смогут её отвлечь. Сам он тоже едет на работу. Вчерашний день будет списан как отгул, а сегодня он попытается насколько возможно очистить разум, чтобы вечером ещё раз обдумать всё, что он знает и имеет, и заявиться в участок подкованным и готовым отвечать на вопросы.       Звонок с незнакомого номера раздаётся во второй половине дня. В два широких шага Хёнджин оказывается за углом, скрываясь от чужих глаз, и судорожно принимает вызов.       — Алло, — он бы хотел не испытывать никаких надежд, но не может, сжимается весь в ожидании и вместе с тем — страхе.       В трубке странный шорох и явная попытка сдержать всхлип на выдохе, из-за чего ритм сердца Хёнджина тут же сбивается, принося за собой одновременно облегчение и боль.       — Минни, — выдыхает он, сразу же узнав мужа по полузвуку. — Минни, ты в порядке?       Стоило спросить, как в ответ раздается уже несдерживаемое шмыганье. Сынмин ничего не отвечает, а Хёнджин не может устоять на месте, наматывая нервные круги по маленькому закутку, в котором оказался. Если бы он мог телепортироваться, то уже спустя секунду прижимал бы мужа к себе, а сейчас он даже не знает, где тот, и вынужденное расстояние и невозможность разделить боль напополам ломают его.       — Сынмини? — предпринимает он вторую попытку.       — Н…нет, — голос его дрожит, Хёнджин уверен, что он упрямо пытается сжать губы и не издавать лишних звуков, в какой-то момент и вовсе утыкает телефон во что-то, чтобы перекрыть их, и Хёнджин на мгновение пугается, что звонок вот-вот сорвётся.       — Минни, детка, всё хорошо. Скажи мне, где ты? Я приеду сразу же, обещаю, — ласковым почти умоляющим голосом просит он. Больших трудов стоит Хвану тоже не податься в слёзы, ведь это только сильнее расстроит Сынмина. Он держится, с силой нажимая ногтями на ладони, чтобы не сорваться. Но каждый, пусть и заглушенный всхлип или вибрирующий вздох на грани срыва, сжимают его бешено колотящееся в волнении сердце в тесную птичью клетку. — Пожалуйста, Минни, не молчи, м? Давай хотя бы поговорим. Ты же в Сеуле, да?       — Да, — выдох в ответ. Это уже хорошо, хотя бы не нужно перерывать всю страну, но не успевает Хёнджин задать следующий вопрос, как в трубке раздаётся не просьба, а почти мольба: — Забери меня.       Не с первого раза Хёнджину удаётся узнать у Сынмина даже не адрес, а название отеля, в котором тот находится. Ким еле ворочает языком и плачет так отчаянно и горько, что Хёнджин не упомнит, плакал ли он вообще когда-то настолько болезненно и долго. Конечно, он порой грустил и проливал слёзы, но они почти всегда были тихими.       Решение принято им ещё на первой секунде звонка — Хёнджин не отключается, просит Сынмина тоже не класть трубку и убегает с работы, не отпросившись, но предупредив, что ему надо уйти. Будет выговор, но в данный момент абсолютно наплевать, даже если уволят. Он пытается говорить Сынмину что-то нейтральное, успокаивает своим мягким тембром, стараясь не особо эмоционировать, и всхлипы действительно сокращаются, когда Хёнджин уже на пути к нему. Сынмин тяжело дышит в трубку, и почти всё время молчит, а Хёнджин болтает без пауз, чтобы не разрывать ту невидимую ниточку между ними, как будто, если Сынмин сейчас положит трубку, он его никогда не сможет найти. Навигатор подсказывает, что дорога займёт аж сорок минут. Отель в соседнем районе от того, где Сынмин оставил машину и снял деньги. Несмотря на волнение, Хёнджин старается рулить как можно внимательнее, хоть и немного выходит за разрешенный скоростной режим.       — Детка, ты там не уснул ещё? Какой у тебя номер? — спрашивает он, почти подъезжая. Пальцы не слушаются, когда он пытается вытащить телефон из держателя, — Минни?       В ответ едва слышное копошение и бурчание, будто Сынмин и не знает номера и пытается выяснить это прямо в моменте.       — Хорошо, я уже почти у тебя, — сообщает он, получив заветные цифры, быстро пролетает зону ресепшена и нервно жмёт кнопку лифта несколько раз. Звонок всё ещё не закончен, Хёнджин слышит только сопение и то, что оно наконец выровнялось, немного его успокаивает.       Поднявшись на нужный этаж, он быстро находит комнату. Номер не заперт, значит, Сынмин его совершенно точно ждал. Внутри всё сжимается, когда он входит. Звук захлопывающейся двери он уже не слышит, потому что его внимание целиком приковано к спрятанному в одеяле бугорку на кровати, в котором безошибочно узнаётся его любимый.       — Минни, — негромко зовёт он, огибая широкую кровать и присаживаясь на корточки у самого края там, где предположительно должна быть голова Сынмина. Оттуда завивается спираль провода отельного телефона, что стоит на тумбочке рядом. Хёнджин аккуратно тянет за него, трубка оказывается в руках без особых усилий и теперь без страха можно завершить звонок. — Минни, я тут. — Сынмин не реагирует ещё несколько долгих секунд, а затем спускает одеяло.       Хёнджина накрывает новая волна тревоги, когда он видит посеревшее заплаканное лицо Сынмина. Грязные волосы спутаны, ресницы слиплись от слёз, губы сухие и нижняя даже лопнула — кровавая ранка сразу бросается в глаза. Сынмина не было целых, но всего два дня, неужели он просто… лежал тут?       — Я, кажется, не здоров, Хёнджин, — тихо сообщает он, хватаясь за остатки своего прагматизма и сил, и даже пытается улыбнуться, — Но я теперь понимаю твоё нежелание ходить к врачу тогда.       — Хорошо, что ты меня заставил, — он аккуратно протягивает руку, одним взглядом спрашивая, можно ли, и Сынмин, доверчиво вкладывает свою, снова скрывая уже сцепленные под одеялом. — Ты ел вообще? — в ответ только покачивание головы, — А вода? — он оглядывается по сторонам, пытаясь найти бутылки, которые обычно приносят в отелях, но видит только одну. — Так нельзя.       Свободной рукой Хёнджин берёт бутылку и, зажав её коленями, откручивает крышку. Несмотря на явное обезвоживание, Сынмин пьёт с неохотой, но хотя бы не отказывается. У самого Хёнджина депрессии не было, по крайней мере диагностированной, но состояние, которое могло перерасти в неё, он пережил, и во время терапии, когда смог вылезти из пучины собственного отчаяния и прояснившимся взглядом осмотреться по сторонам, всерьёз распереживался о том, что будет с его близкими, если он снова сорвётся. Тогда-то он и изучил симптомы. Отказ от еды и воды — один из них. И нежелание делать что-либо — тоже. Ставить диагнозы Хёнджин, конечно, не собирается, но ничего хорошего за этим точно не стоит.       Сынмин больше не плачет, но выглядит настолько обессиленным, будто не спал несколько дней. Вернув бутылку на тумбу, Хёнджин аккуратно подталкивает мужа, чтобы тот подвинулся, и упрямо ложится рядом, притягивая его к себе под одеялом. Как же ему не хватало такого простого жеста. Он теперь всегда должен держать его в своих руках. Как это будет дальше — он не знает, но прямо сейчас задача вполне выполнима.       — Давай полежим вот так немного, ладно?       Сынмин ему ничего не отвечает, но сам прижимается ближе. Ни звучат ни вопросы, ни ответы, ни упрёки, ни жалобы — всё потом, и дыхание младшего постепенно замедляется. Глубокий сон захватывает его измученный разум быстро, и Хёнджин не смеет даже шелохнуться, чтобы не побеспокоить. Состояние мужа только сильнее наращивает его тревогу, он не был готов к тому, что увидит блёклого обессиленного будто бы выпотрошенного Сынмина. Как же долго он был слеп, раз всё настолько плохо?       В течение почти трёх часов Сынмин спит. Рука Хёнджина затекала, под одеялом жарко, но он терпит, а у самого сна ни в одном глазу. Беспокойные мысли хаотично пикируют в голове, а ментальный суд проигран по всем статьям — виновен, виновен, виновен. Да он и сам во всём признался и теперь будет искупать вину перед Сынмином всю оставшуюся жизнь и следующую, если им выпадет шанс снова встретиться. А он уж точно найдёт Сынмина, даже если станет булыжником у дороги.       — Я заставил всех переживать, — внезапно гудит Сынмин куда-то в район груди Хёнджина. Хван так погрузился в себя, что даже не сразу замечает пробуждения младшего.       — Ты поступил очень глупо.       — Меньше всего я сейчас хочу слушать нравоучения и упрёки, — Хёнджин улыбается. Сон определенно пошёл на пользу: если Сынмин в силах пререкаться, то это добрый знак.       — Это не упрёки. Я тебя понимаю, я иногда и сам хотел бы куда-нибудь сбежать. И возможно, тоже сбежал бы рано или поздно. Но это не отменяет того, что поступок глупый. Хотя нет ничего плохого в глупых поступках, они порой самые верные.       Хёнджин надеется, что от этих слов Сынмину станет хоть чуточку легче. Зная Кима, он уверен, что тот уже себя тоже мысленно приговорил и четвертовал. Он ведь всегда собранный и организованный, а тут… Сынмин явно не отдавал себе полного отчёта, хотя и казалось, что действует рационально. Однако эта ограниченная логичность, которую подметили в полиции, была полностью под контролем стресса и эмоций.       — Я устал, Хён-а, я так старался, но не смог, — затихнув ненадолго, Сынмин чувствует, как несмотря на тепло обнимающих любимых рук, отчаяние снова душит его, — Я собирался тебе сказать, честно, думал, что вечером, когда мы останемся вдвоём я поговорю с тобой, но потом… Я даже не помню всего, я просто ехал по дороге по знакам, без какой-то цели и как-то оказался здесь. И я всё думал и думал о том, что моя собственная дочь меня ненавидит, что Мина уже одиннадцать, а я до сих пор не знаю, как быть её папой, — он вновь шмыгает носом, но больше не так эмоционален, будто выплакал всё, что было, оставив пустоту внутри. Хёнджин, благодаря тому, как близко они прижимаются друг к другу, слышит стук его сердца. Оно лишь слегка ускоренно бьётся, но в нём скопилось слишком много никем незамеченной тоски.       Хёнджин пораженно замирает, не веря в то, что слышит подобное от Сынмина. Он думал, что именно бесконечное напряжение из-за работы и долговых нагрузок, а также невозможность разделить эту ношу, довели его до предела, но это только оболочка проблемы, а в сердцевине её — взаимоотношения с Мина. Всё-таки именно её слова стали тем самым рычагом, который перекрыл Сынмину кислород. Её слова — отражение надуманной Сынмином несостоятельности как родителя, и это не то, что зародилось в его душе тем утром, это сомнение уже давно проросло и укоренилось. Одно цепляется за другое: перманентная усталость и возложенные на Сынмина заботы не оставляли ему ресурсов на то, чтобы проводить время с дочерью так же много, как и раньше. Она для него — самая большая драгоценность, но вопреки его безграничной любви и желанию дать ей всё самое лучшее, дистанция между ними год от года лишь увеличивалась. Зато с Хёнджином дочь, наоборот, становилась только ближе, и Сынмин тайно злился на себя за то, что его это расстраивало, что он — какая же глупость — ревновал их друг другу и завидовал той лёгкости и гармонии, которая ему оказалась недоступна. В конце концов отношения Сынмина и Мина на сегодняшний день почти напоминают общение Сынмина с его же матерью, когда вроде бы не всё равно, но каждый сам по себе. И эти иррациональные закупоренные чувства превратились в яд, который день за днём отравлял Сынмина изнутри. Сейчас Хёнджин это понимает. Завтраки и ужины всей семьёй — этого недостаточно. Мина не хватало внимания Сынмина, и, заметив, как он закономерно реагирует на её пакости, она решила коммуницировать с ним хотя бы так — радикально, вполне в духе юношеского максимализма. А Сынмина, которого замятые проблемы, невысказанные переживания и чрезмерно возложенные на себя заботы методично подводили к грани все эти годы, — его в итоге без труда столкнули в пропасть всего лишь брошенные в пылу ссоры слова.       — Это не так. Ты уже отличный папа для неё, — говорит Хёнджин вопреки всему. Никто не идеальный, и Сынмин тоже. Он старался как мог, но ему не хватило надёжного плеча рядом, которым должен был быть именно Хёнджин. Так что вина и тут на нём.       — Но ты лучше.       — Глупости.       — Нет, тебя она любит больше, — Сынмин действительно верит в то, что говорит.       — Еще большие глупости, — Хёнджин сглатывает ком в горле. — Она просто выражает чувства к нам по-разному, но не больше и не меньше. Знаешь, как она переживала? Нелюбящий ребёнок бы обрадовался уходу.       — Видишь, я ушёл и заставил свою дочь переживать. Я ужасный родитель.       — Нет, ты живой родитель. Всякое бывает. И Мина это не навредит, наоборот. Может, она переосмыслит своё поведение и будет чётче осознавать, что слова и поступки имеют последствия. Жестокий, но хороший урок.       — Надеюсь, тебя не услышит опека.       — О, если только ты не доложишь, — Хёнджин тихо хихикает и чмокает его в макушку, будто бы так сможет передать ему свою уверенность, — Мы все облажались, да? И всё потому, что забыли одно из твоих правил — обсуждать проблемы вслух.       Тишина вновь окутывает комнату, но теперь уже чем-то мягким, как одеяло. Им обоим есть, о чём подумать. Гигантского камня с души и плеч Сынмина Хёнджин, конечно, не снял, но по крайней мере смог раздробить его на булыжники помельче. Как только они выберутся из этого убежища, предстоит детально разобраться с каждым из них, стереть в пыль и развеять по ветру.       — Можно ещё дурацкий вопрос? — неуверенно подает голос Ким.       — Ну давай попробуем.       Сынмин не сразу продолжает, и сначала Хёнджину кажется, что тот передумал. Идея немного разрядить обстановку капелькой юмора казалось ему удачной, но возможно, стоило оставаться серьёзным.       — Ты правда до сих пор меня любишь?       — Вопрос и правда дурацкий.       — Нет, Джини, послушай, — он возится в кольце рук и смиренно вздыхает, когда понимает, что никуда его не выпустят, — Я просто хочу знать, действительно ли это любовь? Может, теперь это привязанность, ответственность, привычка?       Неужели вдобавок ко всему Сынмин почувствовал себя ещё и нелюбимым? Для Хёнджина это одновременно и пощёчина, и удар по сердцу чем-то острым и застревающим, как жало у осы, только гораздо крупнее и больнее.       — Я начинаю злиться, — но в голосе его вовсе не злость, а плохо скрытая за усмешкой печаль.       — Разве ты умеешь?       — О, ты не видел меня эти два дня, — Хёнджин тут же понимает, что зря ляпнул, и прижимает Сынмина ещё крепче, хотя уже и некуда, лишь бы тот не отдалился вновь. — Разве я давал повод сомневаться в моих чувствах?       — Нет.       — Или, может, это твои чувства изменились?       — Нет, я люблю тебя, — отвечает Сынмин уверенно и без сомнений, вынимая из сердца Хёнджина приносящее боль жало.       — И я тебя люблю. Всё ещё и до сих пор.

***

      Из-за голодовки в эти два дня и эмоциональной измотанности у Сынмина не остаётся сил, чтобы даже дойти до машины. Он шатается, едва встав с кровати на ноги, и тут же вцепляется в Хёнджина как в единственное спасение. Тот сажает его себе на спину, забирает сумку Сынмина с пола (откуда два дня не доставался телефон), и уносит по коридорам из номера, который впитал в себя свидетельства боли и страданий его всегда сильного любимого мужчины.       В машине Сынмин почти засыпает, но почему-то противится этому, каждый раз дёргаясь, стоит коснуться края сна. Домой добираются быстро, и там Сынмин уже упрямится и шагает сам, хоть Хёнджин и продолжает придерживать его за плечи.       Лай Кками раздаётся, стоит начать вводить код на замке. Он сразу же прыгает на Сынмина, когда дверь распахивается, полностью игнорируя существование Хвана. Оно и понятно, наконец-то вернулся основной хозяин. Щенка они покупали полгода клянчившей его Мина, но ей тогда было всего шесть лет и, заводя четвероногого, оба понимали, что заботы о нём будут именно на родителях. Показательно строгий Сынмин занимался коррекцией его поведения и выгулом по утрам и вечерам, а также всегда давал вкусняшки, так что Кками свой выбор сделал давно и страдал от отсутствия Сынмина не меньше запасных хозяев. Подхватив энергичный комок на руки, Сынмин аккуратно прижимает его к себе.       — Ну хватит тебе, я заглажу вину новым мячиком, ладно?       Хёнджин ставит сумку на пуфик и не проходит вглубь квартиры, оставаясь в коридоре у входной двери, и, кажется, мысленно что-то решая.       — У Мина заканчиваются уроки, — понимает Сынмин, заметив задумчивую растерянность мужа, — Ты должен забрать её как обычно, не смотри так, я не сбегу больше.       На мгновение он стыдливо опускает взгляд, но Хёнджин ему не верит, пытается, но внутри всё в страхе переворачивается от мысли оставить Сынмина одного снова, когда он только что-то вернул его домой.       — Нет, я вызову ей такси. И пока приготовлю нам ужин, а ты иди в душ, не мешало бы помыться, — притворно беспечно подтрунивает он, но тут же наклоняется к мужу и мягко касается его губ своими. — Можешь полежать в ванне и расслабиться, время есть.       — Боюсь, что усну и утоплюсь, — неловко шутит Сынмин, а у Хёнджина сразу же сходит краска с лица, а улыбка с губ, — Прости.       — Не закрывай дверь, — его челюсть напряжена и бледные губы едва шевелятся. Действительно ли у Сынмина есть суицидальные мысли? Это в разы хуже всего, и если так, то Хёнджин не сможет даже спокойно моргать, зная об этом.       Стянув обувь и убрав её на полку, он наконец проходит внутрь. Сынмин семенит за ним, все еще не спуская пса с рук.       — Хён-а. Ты теперь вообще мне не доверяешь? — спрашивает он с некой обидой в голосе, хотя понимает, что вполне заслужил.       — Пока что да.       Больно. Зато честно, и Сынмин проглатывает это, смиренно кивая.       В то время, как Сынмин занят приготовлением ванной, Хёнджин пишет Мина, у которой вот-вот должны закончится дополнительные часы, что вызовет ей такси. Он заказывает машину, и когда водитель назначен, скидывает Мина данные о ней и оставляет приложение открытым, чтобы наблюдать за маршрутом. Дочка отвечает ему лишь стикером и Хёнджин принимается за ужин. Немного погодя он подходит к двери в ванную и настороженно прислушивается. Врываться туда ни с того ни с сего попахивает паранойей, но в свете последних событий — лучшее решение. Хёнджин приоткрывает незапертую дверь, опираясь на косяк плечом. Откинувший голову на бортик Сынмин, открывает только один глаз и вопросительно дёргает подбородком.       — Все в порядке, — говорит он в попытке успокоить мужа, пусть такая слежка одновременно и приятна, и раздражает. Хотя если бы Сынмин был на месте Хёнджина, то он не просто заглянул бы проверить, он с самого начала сидел бы рядом и смотрел бы на него в упор, — Ты был прав, ванна расслабляет.       — Не переусердствуй с горячей водой, я оставлю дверь приоткрытой, чтобы проникал свежий воздух. — Сынмин лишь что-то согласно гудит в благодарность, и Хёнджин возвращается к готовке. Маленькая машинка на карте в приложении преодолела уже половину пути.       К двери ванной он подходит ещё несколько раз, и с Сынмином всё в порядке, так что беспокойство постепенно затихает, но не растворяется полностью. Вскоре тот и сам выходит к нему, разрумяненный и посвежевший, ещё с мокрыми волосами и только сильнее слипающимися глазами. Сев за высокий барный стул, он молча наблюдает за Хёнджином, а тот сразу же рассказывает в подробностях о том, что они будут есть. Он почти заканчивает готовку, когда видит, что такси подъезжает к дому.       — Я выйду встретить Мина и предупрежу её, — Сынмин лишь кивает, чувствуя тревогу и невероятный стыд. Как же он посмотрит в глаза дочери сейчас? Он же для неё должен быть примером и образцом для подражания, давать ей правильные уроки, а он мало того, что трусливо сбежал, так еще и игнорировал её целых два дня. Стоило ли так удивляться, что дочь любит его меньше, чем Хёнджина?       Спустившись вниз и выйдя на улицу, Хёнджин замечает, что приметная машина с забавными персонажами какао фрэндс как раз заворачивает в их двор и движется в сторону подъезда. Сообщение о снятии денег со счёта приходит за секунду до того, как Мина открывает дверь, а Хёнджин немного волнуется.       — О, — удивляется она, замечая отца, — А почему ты сам не приехал, раз был дома?       — Мина, — он сглатывает и растягивается в немного нервной улыбке, — Всё в порядке. Папа дома.       Она вскрикивает, неверяще смотрит на него три секунды и, получив так много говорящий долгожданный кивок, тут же срывается с места, но Хёнджин успевает её перехватить.       — Подожди, стой, — он придерживает её за плечи, смотря в горящие непониманием возмущённые глаза, — Папа немного не в порядке.       — Это как?       — Ему очень тяжело, поэтому, малышка, я пониманию, что ты можешь злиться, но, пожалуйста, не обвиняй его с ходу, ладно?       — Я и не собиралась! — оскорблённо выкрикивает Мина, надувая губы, — Обнимать его можно?       — Нужно.       — Тогда пошли скорее.       Девочка снова рвётся внутрь и тащит уже не сопротивляющегося отца за собой. В лифте она нетерпеливо дёргается и покусывает губы. Из него она вылетает пулей, на ходу стягивая рюкзак и быстро вводя код, переминается при этом с ноги на ногу и сразу же распахивает дверь, стоит замку разблокироваться.       — Папа! — девочка налетает на вышедшего в коридор Сынмина, сбросив рюкзак в дверях и едва не споткнувшись об Кками, — Папа!       Она больше ничего не говорит, но сжимает его так сильно, что Сынмин охает. Он сразу же обнимает её в ответ и нежно гладит по волосам. Слёзы сами по себе собираются в глазах и не особо задерживаются, скатываясь ручьями по щекам. И ни у него одного: Мина в голос воет, утыкаясь мокрым лицом в грудь Сынмина, а вошедший следом за ней Хёнджин тихо шмыгает носом, разуваясь.       — Прости меня, — шепчет Сынмин, целуя девочку в макушку, — Прости, что ушёл молча и заставил волноваться. Папа так виноват.       Но Мина ему ничего не отвечает, только рыдает белугой и не отпускает, намертво прилипая к блудному папе. Позже она сама просит у него прощения и клятвенно заверяет, что будет всегда-всегда наводить порядок в комнате, убирать за собой вещи, хорошо учиться и слушаться. А Сынмин в ответ обещает стать ей хорошим отцом.

***