В последний раз

В последние дни суета поезда словно угасла, погрузившись в томление. Новостные сводки, как и прежде, пестрели лишь гиперболизированными происшествиями, события эти, лишенные прикрас, могли бы вызвать легкую досаду, однако не настолько значительную, чтобы утруждать себя продолжительными размышлениями. В самом составе появился новичок, Уинстон Смит, и именно Петеру доверили его наставлять. Впрочем, Уинстон как личность не лишен определенного обаяния. Он на удивление владеет котом, от коего Майор уже неоднократно требовал избавиться, способен добыть редкостные медикаменты, да и собеседник он приемлемый. Правда, временами его назойливость утомляет, особенно когда он вопрошает о вещах самоочевидных, словно на службу явился не зрелый мужчина, а младенец, тщетно силящийся казаться значительнее благодаря своему новому положению. Конкуренции, по крайней мере, он не представлял, Петер многократно превосходил его в стаже, посему тревожиться было делом сугубо излишним. Совсем иное дело, Майор Саргас. С того случая, когда тот, по сути, предал себя в его руки несколькими днями ранее, Майор начал проявлять к нему внимание, нарочито пристальное. Стало быть, предположить, будто он предал инцидент забвению, в любом из смыслов сего слова, было решительно невозможно. Его прищуренный, испытующий взор преследовал Петера при перемещении из вагона в вагон, стоит лишь Майору оказаться там, куда Петеру требовалось пройти. Петеру, человеку не склонному к подобным столкновениям взглядов, было тягостно отводить глаза, когда эти самые чужие очи впивались прямо в сокровенные глубины его существа, оттого он едва не натыкался на дверные косяки. Добавляли муки его громогласные, мимолетные распоряжения, брошенные мимоходом, которые прожигали Петера насквозь, стоило тому в утомительном полубодрствовании осмыслить сказанное. Весь этот спектакль, зрительный и акустический, был Петеру непривычен до крайности, и те редкие мгновения, когда Майор словно не замечал его присутствия и не обращался к нему, казались подлинным избавлением. И все же, сквозь эту череду замечаний и испепеляющих взоров, явственно проступал некий флирт, будто меж ними велся тайный, от всех сокрытый диалог. Дни тянулись с неподвижностью грязи, прилипшей к подошвам. Пробудился Петер лишь после третьего настойчивого зова будильника, да и то по причине перепалки пассажиров, не поделивших нечто и голосивших на весь вагон. За тонкой перегородкой гудели колеса, звук утомительный и все же усыпляющий. Он провел в постели несколько томительных секунд, но едва зазвенел последний, четвертый будильник, как он сразу же поднялся. Предшествующей ночью он провел за карточным столом с новоявленной куртизанкой состава, Мишель, чьей благосклонности удостоилась, кажется, добрая половина пассажиров, и несколькими иными лицами, в тумане усталого бреда сложно было припомнить, с кем именно. Он обратил взор к зеркалу, и тотчас же его зрение увязло в отражении, в немилосердном шраме, безмолвном свидетельстве войны, украденной юности и причине постыдного комиссования. Воздух внезапно вырвался из его легких судорожным, хриплым выдохом. Зрачки расширились, поглощая дневной свет, отчего окружающий мир погрузился в серую, безрадостную мглу. Тело пронзила кинжальная дрожь, сковывая каждую мышцу ледяными оковами. Картины ада, неистовые вопли, оглушительный грохот, тошнотворный смрад крови и пороха, нахлынули неодолимой волной, едва не сбив с ног. Колени предательски подкосились, лишившись силы. Взгляд, исполненный первобытного, животного ужаса, рванулся в сторону, пытаясь бежать от собственного отражения. Этого жалкого, унизительного напоминания о том, кем он был прежде и что безвозвратно утратил. Пошатнувшись, он едва удержал равновесие, вцепившись в край кровати до побеления суставов пальцев. Голова закружилась с неистовой силой, мир поплыл и закачался в жутком хороводе, а неумолимо ускоряющееся сердце гнало кровь в виски, угрожая разорвать череп изнутри. Он словно вовсе перестал существовать в этой комнате, перенесясь туда, откуда бежал, подобно смертельно раненному оленю. Легкие горели адским пламенем, выворачиваясь наизнанку в тщетной попытке вдохнуть воздух, которого не было; каждый вдох давался с мучительным усилием. Слезы, жгучие и соленые, словно пот отчаяния, струились по лицу, смешиваясь с воображаемой грязью и прахом окопов. Он мотал головой, пытаясь отогнать наваждение, но это лишь усугубляло головокружение, закручивая комнату в безжалостный, сокрушительный вихрь. Эти проклятые пертурбации настигали его столь редко, что лелеять надежду на привыкание казалось чистым безумием. Каждый раз был как впервые. Триггеры, незримые и безжалостные, выскакивали из глубин памяти внезапно, подобно снайперской пуле из кромешной темноты, не оставляя ни мгновения на осознание. Он оставался один на один с воскресшим адом, беспомощный перед его ликом. Когда адреналиновая буря наконец отхлынула, оставив после себя лишь ноющую, глухую боль в висках, а мир перестал бешено вращаться, он машинально бросил взгляд на циферблат часов. Без десяти седьмой. Он снова опаздывал. Снова проявлял непростительную несостоятельность. Провал во времени обернулся еще одним горьким свидетельством его несоответствия, вечной оторванности от размеренного ритма мирного существования. Всё еще дрожащие руки лихорадочно рылись среди вешалок, сбрасывая на пол одну за другой отвергнутые рубашки. Он наспех облачился в то, что лишь отдаленно напоминало должную форму, с нелепо длинным, почти метровым галстуком, болтавшимся как петля. Одновременно его затуманенный взгляд безуспешно искал подходящие брюки. Он умылся ледяными пальцами воды из вчера принесённой бутылки, смывая красные следы слез с воспаленных глаз. Натянув ботинки на босые ноги, он немедля ринулся к назначенному месту, где его ожидание превысило уже четверть часа. От вагона к вагону он почти бежал, пока знакомый до рези в глазах взгляд не вонзился в него, заставив инстинктивно сбавить шаг. Майор. И вот судьба свела их снова, в самый неподходящий миг, когда меньше всего хотелось бы его видеть именно здесь, среди всех мест в поезде. Глаза Петера, еще воспаленные и болезненные, впились в осуждающий, будто подводящий итог всей его жизни, взгляд Майора, и тут же, словно от прикосновения к раскаленному железу, отпрянули, уставившись вглубь вагона, что заставило его шаг вновь ускориться, почти перейти в бег. Добравшись наконец до своего вагона, он сумел более или менее отдышаться. Пассажиров еще не было, значит, была толика времени, чтобы прийти в себя. Он заглянул в карманное зеркальце, которое всегда носил при себе, на случай, если какой то пассажир удосужиться как либо раскритиковать его внешность жалобой. Отражение показало изможденное лицо с красными глазами и глубокими, темными впадинами под ними, а также до ужаса растрепанные, непокорные волосы. Волосы. Он забыл фуражку. Возвращаться в купе было уже непозволительно поздно, пассажиры могли появиться с минуты на минуту. Ему было уже безразлично на возможные пересуды, однако поток жалоб был неизбежен, а следом, неминуемый разнос за опоздание и отсутствие головного убора. Сунув зеркальце в карман своей неухоженной формы, он опустил взгляд, ожидая прихода пассажиров. Вдруг что-то легкое, тканевое, коснулось его головы. Когда предмет окончательно обосновался на его макушке, Петер понял, фуражка. Он почти тотчас поднял все еще ноющую голову и увидел грубую руку в безупречно белой перчатке, которая, едва поправив головной убор, мгновенно отдернулась прочь. — В следующий раз без опозданий, проводник, — привычно суровый и жесткий голос Майора прозвучал как всегда, но в нем ощущалось нечто чуждое. Знакомой едкой насмешки не было, вместо нее, странным образом, слышалось нечто похожее на сожаление. Взгляд Петера уперся в чужие глаза. Инстинктивно прищурившись, он вглядывался в лицо Майора. Вербального ответа не последовало, лишь скупой кивок, давшийся с трудом из-за пульсирующей боли в голове. Сам Майор не задержался, еще до того, как Петер кивнул, он уже двинулся дальше, вглубь вагонов. Петера сейчас не занимало, зачем Саргас совершил этот жест, в принципе и как он проник в его купе, хотя способ был очевиден. Его мысли были поглощены странностью и необъяснимостью случившегося. День истек механически, как песок в неуклюжих часах. Он перемещался по вагону, подчиняясь некой внутренней пружине, словно автоматон, лишенный воли. В запыленном стекле, за которым безостановочно мелькали тени древесных исполинов, маячило его отражение, изможденное, искаженное неудачным утренним действом. Каждое движение казалось предписанным невидимым регламентом. Руки самочинно наполняли стакан кипятком, куда ранее были высыпаны несколько пакетиков кофейного порошка. В сознании же вращалось нечто острое и неумолимое, словно заноза или лезвие, вонзившееся в ткань мысли. Аромат кофе, терпкий и бодрящий, причудливо сплетался с затхлым флером пыли, витавшей в воздухе. Обеденный час. Он восседал в тесном купе, еле как пережевывая бутерброд. Взор его невольно скользнул к зеркальцу. Именно этот предмет, в каком-то смысле, стал катализатором нынешнего состояния, ощущения провала сквозь землю. Головная боль почти отступила, уступив место легкой тошноте, порождению усталости и нарастающей тяжести раздумий о событиях дня. Взгляд упал на распахнутый дверцы шкафа, обычно запертого, и мгновенно воскресил в памяти утренний эпизод, как Майор принес забытую фуражку и даже собственноручно водрузил ее на его голову. Однако времени для пространных медитаций не отпущено, обеденный перерыв истек. Тело продолжало исполнять предписанные функции, но сознание, вопреки воле, вновь и вновь прокручивало ту сцену. Сжатые губы Майора, его тон, показавшийся непривычно, почти подозрительно дружелюбным, жест протянутой руки с фуражкой. Осталось лишь тягостное послевкусие неловкости, липкое и назойливое. Вечер. Процедура проверки билетов у вновь прибывших пассажиров. Его голос звучал ровно, с неожиданной, почти безупречной профессиональностью. Но даже когда он, наконец, затворил дверь своего служебного купе и опустился на жесткое ложе, сняв фуражку, тень утреннего происшествия не отступала. Мысль возвращалась к нему с назойливой частотой. Высокий. Его статура, облаченная в безукоризненно отглаженную форму темного сукна, украшенную золотыми инсигниями за долгую службу, казалась выточенной на станке высочайшей точности. Плечи, подобно мощным автосцепкам локомотива, несли незримый груз ответственности. Лицо его напоминало рельеф железнодорожного полотна, отлитый в благородном, вечном металле. Резкие скулы, словно стрелочные переводы, застывшие при лунном свете. Казалось, он различает стук каждого колеса о стык рельсов, скрип каждой рессоры. Глаза, в которых почти терялся цвет радужной оболочки, словно поглощенные глубиной. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, как маятник прецизионного хронометра, обладал пронзительной силой. Когда эти глаза на мгновение останавливались на ком-либо, возникало ощущение, будто они прожигают плоть насквозь. Руки. Крупные, сильные, с удлиненными пальцами пианиста, способного исполнить сложнейший пассаж Шопена. Каждое движение, будь то поправление золотых пуговиц на безупречно сидящем мундире или проведение ладонью по глянцевой поверхности оконной рамы, отличалось чудесной, изящной, почти балетной точностью. Он скользил по вагону бесшумно, как призрак поезда под покровом ночи. Щеки вспыхнули румянцем смущения. Способность слагать витиеватые, почти поэтические фразы была обретена им еще в старшей школе и столь же стремительно утрачена. Теперь же наблюдать, как собственный разум конструирует нечто сродни любовному панегирику, казалось явью сюрреалистичной, почти невероятной. Этот острый осколок дня застрял в отлаженном механизме его бытия. Легкое движение глаз и циферблат часов напомнил о неизбежности. Завтра вновь подъем в половине шестого. Он погасил свет. Тело ныло от накопленной усталости, а в кромешной тьме за сомкнутыми веками вновь возникал лик начальника поезда. Тишину купе нарушали лишь монотонное гудение колес и неотвязный, навязчивый шепот собственных сомнений, звучащий громче любого внешнего шума. Новый день. Во время положенного перерыва он, как и всегда, присел на корточки в отдаленном закоулке между вагонами, с привычной ухмылкой затягиваясь папиросой. Дым струился сизыми клубами, растворяясь в спертом воздухе. К нему подошел Уинстон Смит, начав расспросы, но слова замерли на губах обоих, едва в перспективе коридора возникла знакомая грозная фигура Майора Саргаса, неумолимо движущаяся в их сторону. Уинстон растворился с проворностью испуганного грызуна. Петер же вскинулся резко, будто пружина. Папироса, дотлевшая почти до фильтра, жгла пальцы, но места для тушения не находилось – вокруг лишь холодный металл и пыльные переборки. Стиснув зубы, он прижал тлеющий конец к собственной ладони. Острая, жгучая боль пронзила нервные окончания, едва не лишив дыхания, сведя диафрагму спазмом. Разжав скрюченные от агонии пальцы, он взглянул на ладонь, черный, еще дымящийся кратер с белесым ободком и обугленными краями зиял на коже. Выпрямившись во весь рост, Петер встретил ледяной взгляд Майора, нарочито демонстрируя выправку. — Излишнее усердие, — прозвучал голос, казалось бы лишенный тепла, проникающий до костей. Взгляд Саргаса, тяжелый и оценивающий, медленно скользнул вниз, задержавшись на свежем ожоге, чья краснота контрастировала с мертвенной бледностью вокруг. — Через десять минут. В мой кабинет, — отчеканил он, не ожидая ответа, и развернулся, удаляясь твердым шагом, оставив за собой шлейф немого приказа. В груди Петера зашевелилась тревога, холодный ком беспокойства, зачем вызвали? Но сиюминутная, колющая боль перевешивала смутные предчувствия. Надо было облегчить этот неистовый жар. Он направился к уборной. Ледяная струя хлынула из крана, ударив по ране новым витком мучительного холода и огня. Сунув руку под этот поток, он стиснул зубы до хруста, ощущая, как боль пульсирует в такт сердцебиению. Постепенно, мучительно, ледяная вода притупила остроту ощущений, даровав несколько глотков свободного дыхания. Эти мигутные секунды стали краткой передышкой в паноптикуме ежедневного напряжения. Но стоило отдернуть руку, как соприкосновение с воздухом вновь разожгло рану, вернув боль мгновенно и в полной мере. Десять минут, а теперь и пяти не оставалось. Аптечка была недосягаема, и Петеру пришлось подавить боль и сжать волю в кулак. Он вышел, направляясь к кабинету, сосредоточившись лишь на том, чтобы не выдать внутренней дрожи и сохранить подобие достоинства под тяжестью нарастающей пульсации в ладони. Дуновение предстоящей встречи с Майором висело в воздухе зловещей неизвестностью. Петеру не довелось преодолевать значительное расстояние. Прибыв к кабинету, он застал на циферблате височной разницы лишь две минуты. Переступить порог прежде назначенного срока он не отважился, опасаясь возможного упрека за несвоевременность. Прислонившись спиной к прохладной стене, он предался ожиданию, следя за неумолимым движением стрелок к отметке три минуты четырнадцатого. Однако едва прошло несколько мгновений, как дверь кабинета распахнулась, и возникла внушительная фигура Майора. Бесшумным, но властным жестом он велел Петеру следовать внутрь. Тот повиновался. Воздух кабинета немедля атаковал его обоняние знакомым, тяжелым ароматом дорогой древесины, кожи и чего-то неуловимо властного. — Зачем вы меня вызвали, Майор? – Слова сорвались с губ Петера прежде, чем он успел обдумать иную тактику. — Сейчас это лишено значения, – отрезал Майор, резко развернувшись к массивному, темного дерева шкафу. Его движение и повелительный взгляд, брошенный через плечо, составили безмолвное, но непререкаемое повеление приблизиться. Майор с ощутимой силой схватил Петера за запястье, именно ту руку, что юноша неосторожно опалил себе сам. Из недр шкафа был извлечен тюбик, толстый слой жирной, пахнущей лекарством мази был нанесен на стерильную салфетку и плотно прижат к черно-белому кругу ожога на ладони. Давящая волна боли заставила Петера стиснуть зубы до хруста. Боль не отступила, нет. Она словно отползла вглубь ткани, трансформировавшись в глухую, ноющую тяжесть, приглушенную слоем ваты и бинта. Лишь назойливая пульсация напоминала о травме. Закончив манипуляции, Майор не отпустил руку, а притянул ее к себе, стремясь переключить внимание Петера с раны на собственное лицо. Воздух в кабинете внезапно сгустился, наполнившись тягостной, почти осязаемой тишиной. Челюсти Майора были напряжены до спазма, его пальцы впивались в руку Петера, а грудь тяжело вздымалась. Его голос, обычно отчеканенный и безликий, как механический приказ, обрел неожиданную мягкость и странную, пугающую одушевленность. — Ты испытываешь ко мне чувства? – В его глазах, прищуренных от яркого света потолочной лампы и неестественно блестящих, читался не гнев, но суровый, почти умоляющий вопрос. Казалось, любое промедление или отрицательный ответ разорвут его изнутри. Петер остолбенел, его зрачки расширились, взгляд впился в глубину майорских глаз. — Аа... – Попытка ответить захлебнулась комом, внезапно вставшим в горле. Щеки мгновенно залил румянец. Подспудно Петер предвидел, что этот вопрос когда-нибудь прозвучит, ведь все их неоднозначные взаимодействия последнего времени инициировал именно Майор. Но сформулировать ответ Петер был не в силах. Несколько томительных секунд тишины тянулись, пока хватка Саргаса начала понемногу ослабевать, давая Петеру призрачный шанс на действие. После того как Майор грубо хмыкнул и разжал пальцы, Петер, движимый внезапным порывом, схватил его за плечо, наклонил могучее тело так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и вплотную прижал свои губы к его губам. Поцелуй был резким, почти яростным. Свободная рука Петера вцепилась в ткань майорского мундира. Саргас, вопреки ожиданиям, не торопился прерывать контакт, напротив, он привлек Петера ближе, сжимая в объятиях, и лишь когда дыхание стало прерывистым от нехватки воздуха, отпустил, дав им обоим возможность перевести дух. Затем, с неожиданной нежностью, он взял Петера за подбородок, заставив оторвать взгляд от фактуры деревянного пола и встретиться с собственным пронзительным взором. — Через три часа, без десяти десять, вы покинете состав, – Голос вновь обрел привычную, металлическую твердость. Это был указ. — В каком смысле? – Румянец с лица Петера схлынул мгновенно, словно его и не было. Подобное известие означало не просто увольнение, оно предвещало перспективу умереть в нищете где-нибудь на задворках цивилизации. — Весь состав обратится в пыль, едва достигнет конечной точки маршрута, Вальверде, а заодно и город разделит его участь. Лично я не расположен допустить, чтобы вас разнесло вместе с ним. Следовательно, это приказ. Неподалеку от станции, где вы сойдете, расположен мотель. Вы можете остановиться там, пока не обретете более подходящее занятие. Также, если кто-либо, независимо от его положения и ваших с ним отношений, поинтересуется причиной вашего увольнения и преждевременного выхода, сочините любую правдоподобную небылицу, только не истину, – Само звучание этого объяснения казалось пугающе реальным. Петеру и прежде доводилось слышать слухи о предназначении этого поезда и цели его рокового рейса, но услышать подтверждение из уст самого их архитектора было сюрреалистично. – Зачем вы го... - Петер не сумел завершить начатое. — Я нуждаюсь в вас, Петер, – Ответ прозвучал с поразительной быстротой. Не рекомендую задавать вопросы, ответы на которые вам уже известны, нервозная интонация Майора резала слух. Это второе, почти признание, смущало не меньше первого. То ли с лаской, то ли с грубостью запустив руку в волосы Петера, Саргас продолжил. — В двадцать два пятнадцать жду вас у третьего выхода из состава. Вольно, – Он отпустил пряди и беззвучным движением головы указал на дверь. Этот жест сработал безотказно, как четкая команда. Петер задержался на миг, его взгляд еще раз скользнул по лицу Майора, прежде чем опуститься на путь к выходу. Блуждая по знакомым вагонам, он погрузился в хаос мыслей. Через три часа ему предстояло оставить позади практически все, что составляло его существование. Наибольшую тревогу вызывала перспектива поиска нового занятия и, вероятно, крова над головой. Мурашки, ледяные предвестники грядущих пертурбаций, пробежали по коже. Все произошло с головокружительной быстротой, не оставив ни мгновения для осмысления. Достигнув своего привычного уединенного уголка для курения, Петер с дрожью в пальцах извлек из почти опустевшей пачки сигарету и затянулся глубоко, жадно. Ожог от предыдущей, самопричинённой сигареты, все еще ныло, хотя нанесенная Майором мазь и повязка приглушили остроту ощущений. Однако сие обстоятельство тревожило его столь настойчиво, что Петер физически не мог изгнать его из помыслов на протяжении последних нескольких дней. Докурив сигарету до тлена, он апатично направился в свое купе, всякий резон продолжать трудиться окончательно утратив смысл. Мизерное вознаграждение, именуемое с горькой усмешкой зарплатой, ожидало его лишь через две недели, к тому времени он уже давно покинет пределы этого поезда. Переступив порог своей временной обители, он ощутил нестерпимую потребность сбросить удушающие оковы формы. Облачившись в просторную рубаху и поношенные брюки, он с облегчением осознал, отныне форма ему более не потребуется, вероятно не на никогда, но в настоящий миг требовалось лишь одно, собрать немногие пожитки и дождаться назначенного часа. Поднявшись с вмиг ставшего чужим ложа, он приступил к сбору, решив забрать всё до последней ничтожной вещицы, принесенной сюда когда-то. Если судьба вознамерилась отобрать у него почти всё, он соберет жалкие крохи, которые она по недосмотру оставит. Вещи, исписанные тетради, ветхая, исковерканная обувь, всё летело в объемистый чемодан, пылившийся с самого его устройства на службу в дальнем углу. Когда комната наконец опустела, до рокового мига оставалось лишь двадцать минут. Петер бесцельно сидел на краю койки, мысленно уже посылая вдогонку одного особенно докучливого, через чур усидчивого и надменного пассажира, питавшего к нему неприязнь, за всё, что тот заслуживал. Пять минут до заветной станции тянулись с мучительной протяженностью вечности. Наконец, поднявшись, он с усилием приподнял непомерно тяжелый чемодан и заковылял по пустующим вагонам, которые вскоре заполнятся шумной толпой. И тут прозвучал знакомый голос того, кого Петеру было назначено обучать. Уинстон вопрошал куда тот в такой-то одежде идёт. Петер ответил кратко: увольняюсь. Последовавшие за этим недоуменные реплики наставника уже не могли его задеть. Три минуты. Три минуты до открытия дверей на Третьем выходе, где, возможно, ждала последняя встреча с Майором. Оставалось лишь гадать, с какой стороны подступит развязка. Идти, однако, пришлось недолго, вскоре в полумраке заблестели золотые медали на мундире. Майор стоял у самого выхода, неподвижный, словно изваяние, в совершенном одиночестве. Когда их взгляды скрестились, воздух внезапно сгустился, стал тягучим и тяжелым. Грубый голос Майора слегка разрядил гнетущую атмосферу. — Ровно по времени, без опоздания. Я благодарен за то что вы всё таки соизволили сюда придти, — Петера пронзило острое, леденящее чувство дежа вю, будто эти слова он уже слышал где-то в глубине кошмара. Последовали долгие, удушающие секунды молчания, пока Петер медленно приближался к Майору. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Майор сохранял безупречную выправку, ту самую, что придает военным вид незыблемой твердыни. Казалось, он никогда не знал расслабления. Руки, сложенные за спиной, напоминали туго натянутые струны. Взгляд оставался настороженным и пронзительным. Тело Майора, когда Петер подошел ближе, будто бы позволило себе тень расслабления, но это могло быть лишь обманчивой игрой света или уставшего сознания. Секунды текли с невыносимой медлительностью. Они замерли на месте, ожидая полной остановки состава и щелчка открывающихся дверей, уже целую минуту. Совсем немного, и Петер возможно навсегда покинет этот железный мир. Неожиданная команда Майора прозвучала как удар. — Смотри на меня, — Петер, до того уставившийся в грязный пол, резко поднял голову. Взгляды снова сошлись в жестком поединке. Петер почувствовал, как внутри всё сжалось. Невозмутимый, испытующий взгляд Майора одновременно сковывал и смущал, заставляя едва заметно ёрзать на месте. И будто в ответ на это напряжение, из громкоговорителей раздался голос одного из кочегаров, которого уже который раз заставляют говорить, из-за его правильно поставленного голоса: "Внимание пассажирам, поезд остановится на станции ##### через одну минуту." Как только его голос достиг ушей Петера, тело сразу же повинуясь древнему инстинкту самосохранения, невольно устремилось ближе к спасительному выходу. Единственной целью стало покинуть этот стальной вагон при первой же возможности. Приказ Майора, еще мгновение назад владевший сознанием, мгновенно растаял, словно дым на ветру. Теперь же ум был полностью поглощен единственной насущной мыслью, куда направить шаг, едва ступни коснутся перрона. Двери с тихим вздохом распахнулись, и струя прохладного, почти леденящего ночного воздуха хлынула внутрь, окутывая фигуру Петера. За порогом царила густая темнота, вполне соответствующая унылому времени года и позднему часу. Узкий проход между дверями входа и выхода казался тесным, однако это неудобство с лихвой компенсировалось почти полным отсутствием народа. Ни в самом вагоне, ни на примыкающей платформе не наблюдалось ни души; этот выход пользовался заслуженной непопулярностью. Петер бросил мимолетный, но пристальный взгляд на Саргаса. Тот отвечал ему хмурым, недвижным взором, в глубине которого, однако, угадывалось нечто неуловимое, некое причудливое смешение сожаления и глубокой, немой грусти. Предаваться расшифровке этих мимолетных чувств времени, увы, не оставалось ни крохи. — Бывайте, — прозвучало из уст мужчины. Вслед за этим Петеру оставалось лишь слышать мерный, металлический перезвок шагов, удаляющихся вглубь вагона, ритмичный стук подошв о холодный пол. Прощание вышло до крайности скомканным, внезапным, оставившим после себя на душе Петера тонкую, но отчетливую струйку раздражения. Впрочем, действия Саргаса не лишены были основания. Ему, одному из наиболее влиятельных и значительных персон в этом поезде, а скорее, и самой главной фигуре, терять время на театральное ожидание ухода одного из наименее удачливых проводников было совершенно несвойственно. Да и пустые пересуды, неизбежно порождаемые подобной задержкой, были ему явно ни к чему. С трудом вытолкнув из легких спертый воздух, словно выдавливая последние капли терпения, он выплыл из вагона на перрон, на сей раз безвозвратно. Его взгляд скользнул по составу, замершему в ожидании новых жертв суеты, укутанному в сумеречную, густую пелену собственных испарений. Наконец, он отворотился от этого зрелища и, с болезненной жадностью перебирая скудные ассигнации в истрепанном кошельке, зашагал прочь, к одному из ближайших прибежищ, мотелю, затерявному среди безликих громад домов. Путь показался бесконечным, отягощенный увесистым, непокорным чемоданом, впивавшимся в ладонь. Наконец, он предстал перед предполагаемым убежищем, а быть может, и временным пристанищем на грядущие дни. Изначальное назначение таких заведений мимолетный ночлег, но выбора, увы, не оставалось. Ветхое, изможденное жизнью строение мотеля возвышалось перед ним. Его двери, подчиняясь напору вечно спешащих постояльцев и служителей, распахивались и захлопывались с оглушительным, пронзительным скрипом, не ведая передышки. Не мешкая, он втянулся внутрь, преодолев сопротивление тех самых скрипучих, массивных створок. Интерьер не тщился ни малейшей роскошью, обыкновенная убогая обстановка для непритязательных нужд, с конторкой посредине зала. Однако Петера сие нимало не смущало в тот миг. Приблизившись к стойке, он испросил однокомнатное пристанище на двое суток. После неизбежной, привычной процедуры сверки личности, ему вручили бумагу. Взгляд его упал на цифры, безжалостно терзавшие содержимое его кошелька; с раздраженной покорностью он начертал подпись, а затем, с горечью на душе, расстался с деньгами. Когда ключ наконец очутился в его ладони, он угрюмо разглядел вырезанный на бляхе номер триста двадцать пять. Что означало восхождение по лестничным пролетам на целых два этажа. Тяжкий вздох вырвался из груди, и он засеменил по сумрачному коридору к месту отдохновения. Он взбирался неспешно, без тени поспешности, ибо сознавал, едва переступит порог своей кельи, как разум начнет терзать его парализующими думушками о выживании на жалкие остатки сбережений, о призрачной надежде обрести занятие, о прочей навязчивой дребедени, поднимающейся из темных глубин сознания, гнетущей подобно тяжелому камню. Достигнув искомой двери, едва распознав ее по покосившейся цифре, он вставил ключ в скважину. К облегчению, металл повернулся послушно, и створка с леденящим душу визгом распахнулась, явив взору многострадальное пространство. Переступив порог, его обволокло удушливым миазмом, но, приученный к подобным атрибутам существования с давних пор, отвратительный запах вскоре притупился, вжился в обоняние, став почти неприметным. Едва притворив за собой дверь, он принялся озирать свое новое владение. Комната оказалась более-менее сносной, во всяком случае, превзошла его невеселые ожидания. Все необходимое для кратковременного пребывания присутствовало, даря тень подобия уюта. Опустившись на кровать, слегка потертую временем, но все же сохраняющую видимость порядка, он мгновенно извлек одну из оставшихся сигарет и торопливо чиркнул зажигалкой. Едва едкий дым проник в глубину легких, принося краткое, обманчивое успокоение, мысли его обратились к грядущему. Существовать на остатки средств, выживая лишь на подачки от сдачи вторсырья, эта перспектива казалась унизительной и абсолютно неприемлемой. Наиболее разумным выходом представлялось обрести работу, но сама эта задача висела над ним тяжким, неразрешимым камнем. Бывший военный, лишенный какого либо гражданского опыта, кто возьмет такого? Предвкушение гнетущей бедности сжало горло. Он сделал глубокую, почти болезненную затяжку, от которой тут же закашлялся, грудь содрогнулась в сухом спазме. Осознав нелепость положения, он все же поднялся и вышел на балкон. Курить в комнате было не столько опасно, сколько непрактично; вдобавок, если будущие постояльцы пожалуются на въедливый запах дыма, администрация не замедлит предъявить суровые претензии. Снаружи царила гнетущая темень, лишь сломанные часы тускло отсвечивали цифрой, указывающей на глухую полночь. Еще раз втянув дым до ощущения жжения в гортани, он притушил ограждение балкона, шатающееся от ветхости, и швырнул окурок в бездну ночи. Вернувшись в комнату, ощущение пустоты лишь усилилось. На онемевших, словно ватных ногах, он добрел до ванной. Желая смыть с себя не только грязь, но и тягостный осадок минувшего дня, он сбросил одежду и ступил под ледяные струи. Тело охватила неукротимая дрожь, но он почти не обратил на нее внимания, машинально повернув кран в сторону обжигающего потока, лишь бы избежать полного окоченения. Когда вода, наконец, обволокла его горячим коконом, он начал автоматические движения мочалкой, в то время как сознание лихорадочно перебирало обрывки воспоминаний. Несколько дней на этом злосчастном поезде обернулись чередой унижений, и виной тому был почти всегда Саргас. Начальник. В памяти всплывали их странные, двусмысленные взаимодействия, все то, что Саргас для него совершал, или делал вид, что совершает. Щеки невольно залил стыдливый, раздраженный румянец. Наконец, он позволил себе признать, что к концу его пребывания на Поставнике Решимости их связь приобрела откровенно любовнический оттенок. Закрыв глаза, он издал глубокий, тяжелый вздох. Инициатива всегда исходила от Саргаса; ответить ему взаимностью, настоящей, глубинной, герой не мог. Да, образ начальника преследовал его мысли, но он сам не подавал никаких намеков на то что тот ему нравиться. Раздражение собственной слабостью, этой внутренней путаницей, накатило волной. Почти со злостью он намеренно, с силой ударился плечом о холодную кафельную стену душевой кабины, пытаясь физической болью изгнать навязчивые думы о том человеке. Тщетно. Когда, наконец, он смыл с себя последние следы грязи и мыльной пены, воздух в ванной стал густым от раскаленного пара, затрудняя дыхание. Он выбрался из кабины, ощущая легкое головокружение. Вытершись насухо, он тщательно высушил волосы феном, ложиться спать с влажной головой было глупо и чревато. Покинув влажное пространство ванной, он вновь направился к кровати и опустился на нее, будто подкошенный. Тишина комнаты теперь казалась громче прежнего. Внезапно, разорвав тишину номера, настойчиво зазвенел звонок у входной двери. Едва осознав звук, он сорвался с постели, наспех облачился в одежду и устремился к порогу, движимый внезапным беспокойством. Прильнув к холодному стеклышку дверного глазка, он замер, ожидая прояснения мутного силуэта в коридоре. Когда же изображение обрело четкость, леденящее понимание сковало его тело. За дверью, исполненный невозмутимой власти, предстал не кто иной, как Майор Саргас. Миг замешательства пронзил сознание Петера; памятуя о возможных последствиях пренебрежения столь значительной фигурой, пальцы его почти бессознательно нашли ключ, торчащий из замочной скважины. Поворот. Щелчок. Дверь отворилась, и их взгляды встретились, и лишь когда тишина стала нестерпимой, Петер, превозмогая внутреннее смятение, шагнул в сторону, жестом приглашая визитера переступить порог. Тень а Майора скользнула внутрь, и тут же, с облегчением, смешанным с тревогой, Петер вновь повернул ключ, на этот раз запирая дверь, отрезая себя и гостя от внешнего мира глухим стуком щеколды. Вопросительный взгляд Петера, отягощенный немым, но ощутимым смыслом, встретился с глазами Саргаса. Этот миг стал импульсом, вынудившим Петера нарушить тягостное молчание. — Каким образом? — Голос его выдал настороженность, которую не то что скрывать, сама мысль о сокрытии казалась абсурдной и ненужной. — Не тешьте себя иллюзией, что в ваши пожитки за столь долгое время не внедрили ни единого маячка, — пробормотал Саргас, явно не жаждущий оправданий. Затем, после паузы, растянувшейся, казалось, до вечности, он шагнул к Петеру. Приблизившись настолько, что Петер ощутил его дыхание. Следующее движение было стремительным. Саргас вплотную придвинулся, его руки с неожиданной грубоватой нежностью вцепились в голову Петера, губы обрушились на его уста. Поцелуй был сильным, язык, нарочито грубым, но в этой дерзости таилась первобытная, дикая нежность. Петер ощущал, как Саргас скрупулезно исследует его рот, как их дыхание сплетается в единый, трепещущий узел. Руки Саргаса сжали его бока, притягивая так близко, что границы их тел растворились. Отрываясь лишь из-за нехватки воздуха, Саргас, жадно впиваясь пальцами в плоть Петера, выдохнул: — Возьмите меня, — Голос его звучал непривычно, а обычно бесстрастное лицо покрылось румянцем. Петер остолбенел. Мысль о том, что Саргас осмелился покинуть поезд, явиться сюда и с порога требовать. Нет, не требовать, умолять что бы тот его взял, повергла его в ступор. Видеть своего начальника, воплощение непоколебимой серьезности, вдруг забывшего все принципы, словно под властью сильнейшего афродизиака. Мгновенная калькуляция в сознании, упускать такой шанс, чистое самоубийство, Подобные пертурбации судьбы редки. А та дрожь, что пробежала по его собственному телу, ясно давала понять, его подсознание тоже не прочь предаться. В немом согласии он вновь прильнул к губам Саргаса, тяжелыми, решительными шагами направляя их обоих к ложу. Как только помятое одеяло коснулось его голеней, Петер замер. Его взгляд, ищущий разрешения в глазах Саргаса встрял тому в душу, будто любое самовольное действие грозило пулей в лоб. Саргас, практически прочтя этот страх неповиновения, цокнул языком и с внезапной грубой силой притянул Петера к себе. Пальцы впились в ткань его рубахи, губы жадно поглотили его в поцелуй. Отодвинувшись глубже на кровать, Саргас подтянул Петера, заставляя его возвыситься над ним. Едва Петер оказался в нужном положении, в голове сразу возникла мысль что уже пора избавиться от одежды. Саргас уже расстегивал пуговицы, сбрасывая удушающий мундир, обнажая кожу, пылающую от возбуждения или духоты рабочей формы. В отличие от Петера, облаченного лишь в футболку, то Саргаса сковывал тяжелый мундир и плотные джинсы. Верхняя одежда рухнула на пол с глухим звоном медалей и нашивок. Петер, позволив себе мимолетный вздох, наконец разглядел в лунном полумраке частую паутину шрамов, украшавших грудь Саргаса, безмолвные свидетельства верной службы. Когда пальцы Петера потянулись к пряжке ремня, стальная хватка вцепилась в его волосы, грубо притягивая лицо к израненной груди. Дрожь в руках Саргаса выдавала не только силу, но и нетерпение. — Промедления не потерплю, — прозвучал голос, обжигающе строгий, пропитанный привычным презрением, но и возбужденной дрожью. Освобождение волос стало немым сигналом к действию. Под сдавленные, едва уловимые стоны Петер опустил губы на грудь, быстро наращивая темп, стремясь превратить тихие стоны в откровенный стенания. Саргас, упиваясь нахлынувшим наслаждением, извлек из кармана джинсов маленький флакон и вложил его в свободную руку Петера, недвусмысленное повеление продолжать. Холод стекла заставил Петера вздрогнуть, но лишь усмешка тронула его губы, Майор оказался дотошно предусмотрителен. Последние оковы, брюки обоих, с глухим стуком ремней рухнули вниз. Практически не глядя, Петер нанес порцию смазки на пальцы и приступил к подготовке. Каждое движение пальцев внутри вызывало судорожную дрожь в теле майора. Громких стонов не было, лишь сдавленные вздохи, и тело, судорожно сжимавшееся при каждом прикосновении. Когда проход легко принял три пальца, руки Саргаса вновь впились в волосы Петера, насильно отрывая его взгляд и притягивая к своему лицу. Высвободив пальцы, Петер вошел в него резко, единым движением. Их тела одновременно напряглись, пронзенные молнией возбуждения. Воздух в комнате стал обжигающе густым, но это уже не имело значения. Петер погружался все глубже. Пальцы Саргаса корчились в простыне, грозя разорвать ткань, с его стороны стонов практически не было, возбуждение передавало тело. Петер наращивал темп, чувствуя, как пульсирующая волна накатывает изнутри, готовая излиться. Притянув Саргаса в последнем порыве, он захватил его губы в поцелуй, и Майор кончил одновременно с ним, тело выгнувшись в немой судороге. Горячая влага заполнила Петера, и силы мгновенно покинули его. Выскользнув, он рухнул на Саргаса, задыхаясь в спертом, тяжелом воздухе. Сознание отключилось почти сразу. Грудь Саргаса тяжело вздымалась, ловя ртом кислород, но едва Петер погрузился в забытье, Саргас поднялся. Последнее, что уловил Петер, прежде чем сон полностью поглотил его, щелчок открывающейся двери ванной. Петер проснулся от солнечного света, впившегося в веки с почти физической болью. Воспоминания о минувшей ночи нахлынули волной. Громко буркнув что-то невнятное себе под нос, он сел, оглядывая опустевшую комнату. Ни Саргаса, ни его одежды как и следовало ожидать от начальника поезда. С трудом поднявшись, в полубреду осматривая хаос, его взгляд упал на часы, а рядом, небрежно брошенный, приоткрытый конверт. Он схватил его. Бумага шуршала под дрожащими пальцами. Внутри деньги. Сумма, несоразмерная его нынешнему плачевному существованию. Горечь щемящей мысли. Будто плата за услуги ночной шлюхи мелькнула остро, но тут же растворилась в волне животного облегчения. Этот конверт был не просто деньгами. Это был спасительный плот в бушующем океане его ужасной жизни.