Письма из прошлого

Неделя выдалась длинной. Аудитории, конспекты, бесконечные пары — всё слилось в один поток, где дни не отличались друг от друга. Юнги всё чаще ловил себя на мысли, что фотографирует не людей, а их тени. Слишком много молчания, слишком мало смеха. Чимина он не видел почти неделю. Иногда в коридоре мелькала его фигура — лёгкая походка, тёплая улыбка — и сердце будто на секунду оживало, а потом снова возвращалось к привычной пустоте. Вечером в субботу Юнги сидел у себя в комнате. На полу лежали распечатанные снимки, свет от настольной лампы резал тени. Он перебирал фотографии — кадры с озера, кафе, случайные снимки ребят. На одном из них — Чимин, смеющийся, с прищуром, будто солнце мешало. Юнги смотрел на фото долго, слишком долго, и не заметил, как на лице появилась тихая, уставшая улыбка. В этот момент в дверь постучали. — Юнги-хён? — знакомый голос за дверью прозвучал мягко, почти неуверенно. Юнги замер, потом быстро поднялся и открыл. На пороге стоял Чимин — в простой толстовке, с растрёпанными волосами и термосом в руках. — Привет. Я… просто подумал, что давно тебя не видел. — Проходи, — тихо сказал Юнги. Комната была тёплой и немного хаотичной: стопки книг, старый фотоаппарат на подоконнике, запах кофе и бумаги. Чимин опустился на пол, подоткнул под себя ноги. — У тебя уютно. Пахнет, как в фотолаборатории. — Это и есть моя фотолаборатория, — усмехнулся Юнги. — Ну, почти. Они сидели рядом, разговаривая ни о чём и обо всём: про преподавателей, про съёмки, про то, как скучали по компании. Постепенно разговор стал тише. Между словами возникли паузы — не неловкие, а живые, наполненные чем-то невысказанным. Чимин повернулся к нему: — Я скучал, хён. Юнги не сразу ответил. Только посмотрел — долго, пристально. В его взгляде было всё то, что он обычно прятал за сарказмом: тепло, растерянность, и что-то большее, что не помещалось в слова. — Я тоже, — наконец произнёс он, почти шёпотом. Мир будто стал тише. Чимин улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хрупкое, как доверие. Юнги чуть придвинулся ближе. На мгновение их дыхание смешалось — и всё, что раньше было сдержано, будто растворилось в воздухе. Он не думал, просто потянулся к нему. Легкое прикосновение — осторожное, почти невесомое. Не буря, не импульс, а что-то естественное, как вдох. Чимин не отстранился. Он закрыл глаза и тихо выдохнул, будто мир наконец стал таким, каким должен быть. Их взгляды встретились. Никакой спешки, никакой игры. Только два человека, которые больше не хотят притворяться. Юнги медленно потянулся вперёд — неуверенно, как будто спрашивая разрешения. Чимин все так же не отстранялся. И тогда расстояние исчезло. Поцелуй был тихим, почти неуверенным. Не вспышка — а как будто вдох в самый первый день весны: робкий, но живой. Тёплое прикосновение, где не было ни требовательности, ни страсти — только нежность, накопленная из сотен не сказанных слов. На секунду всё стихло. Шум дождя, свет, даже дыхание — всё будто замерло в этом коротком мгновении. Когда они отстранились, Чимин всё ещё держал его за руку. — Знаешь, — прошептал он, — я думал, ты никогда не решишься. Юнги чуть усмехнулся, глаза мягкие, как никогда: — Я тоже так думал. Они оба рассмеялись — тихо, будто боясь спугнуть то, что наконец появилось между ними. Его рука спускается вниз по его животу, и он поглаживает пальцами кожу над резинкой чужих трусов, не позволяя себе спуститься ниже. Его сосок оказывается во власти его пальцев, и он готов кончить просто оттого, что он прикасается к его телу. — Господи … — Чимин откидывает голову на его плечо и просто наслаждается тем, как руки блуждают по нему, оставляя горячие следы на каждом участке кожи, которого касаются. Это сплошное безумие. Узел внизу живота превращается в бушующее пламя, пока Юнги изучает тело. Он никогда ничего так не хотел, как его. Почувствовать жар его кожи, ощутить в себе, стонать под ним. Блять, он безнадежен. И он не может больше терпеть. Чимин хватает его руки своими, заставляя остановиться, и слышит, как он хмыкает возле его уха. Самодовольный засранец! Развернувшись лицом к нему, он делает небольшой шаг назад, наслаждаясь его голодным взглядом, блуждающим по нему. — Ты совершенство, — говорит он хриплым, греховно-сексуальным голосом. Он улыбается, делает шаг к нему и касается плеч, спуская кофту вниз по его рукам. Тот падает на пол, и Чимин принимается снимать с Юнги футболку. Выдернув ткань из джинс, Чимин распахивает ее и издает тихий стон. — Черт побери, — слетает с его губ против воли, когда он полностью снимает с него рубашку. — Я представлял тебя голым слишком много раз, но это… Незаконно иметь такое тело, Хён. Просто, блять, незаконно. Он будто создан искусным скульптором. Каждый кубик его пресса, каждый четко очерченный мускул, каждая линия татуировок будто созданы, чтобы он сошел с ума от этого вида. Он просто пялится, абсолютно бессовестно. — Так ты представлял меня голым? — О да! А ты меня нет? — Да. И каждый раз, когда ты надевал те свои джинсовые шорты, я хотел сдохнуть. Кажется, внутри него бурлит лава, заставляя пылать каждую клетку тела, а член готов просто взорваться. Но он все равно делает каждое движение медленно. Ему хочется запомнить каждый его взгляд, каждый вздох, каждый изгиб тела. Хочется целовать каждый миллиметр кожи, заставить его стонать от одних только прикосновений. Он оставляет на себе боксеры и делает шаг к Чимину, касаясь тонкой талии. Его кожа горит и покрывается мурашками. Теплые ладони ложатся на его грудь, и он замирает, когда Чимин целует его. Прямо там, где бешено колотится сердце. Его пальчики поглаживают его пресс, косые мышцы живота, следуя по ним вниз. В глазах чистое восхищение и похоть. Самая настоящая. Он чувствует, как Чимин касается кожи над резинкой боксеров и ниже. Твою мать, а он смелее, чем он, потому что в следующую секунду его пальцы уже сжимают его длину через ткань белья, и он издает стон удовольствия. — Блять. Чимин улыбается, видя, как Юнги прикрывает глаза от удовольствия, но после нескольких движений хватает его за руку, останавливая. — Не испытывай меня. Чудо, что я не кончил, как только ты прикоснулся ко мне. На кровать, Чимини. Давай,— от его приказного тона его бедра сжимаются сами собой, потому что он звучит слишком горячо и возбуждающе. Чимин делает несколько шагов назад и врезается икрами в кровать. Не отрывая взгляда от темных глаз, которые горят желанием, как и его карие, он садится на край и медленно двигается к середине. Прежде чем последовать за ним, он снимает с себя белье, и Чимин готов вопить от желания почувствовать, как он войдет в него. Кровать прогибается, и он движется к Чимину. Касается его ступни так нежно и мягко, что хочется расплыться лужицей от наслаждения. Гладит ноги, движется вверх к бедрам. Его пальцы касаются резинки трусов и стягивают их, швыряя куда-то в кучу остальной одежды. Он разводит его ноги осторожно и так восхитительно горячо. Целует внутреннюю поверхность бедра. Поднимается выше, заставляя едва дышать от ощущений. Он чувствует тепло его дыхания и сжимает одеяло в кулаках, когда язык касается его дырочки . — Господи, нельзя же так! — Чимин слышит, как он хмыкает, но у него нет сил возразить что-то, потому что Юнги начинает посасывать чувствительную внутреннюю часть ануса. Его рот, его язык — совершенство. Он будто поглощает его, заставляя забыть все на свете, кроме ощущения чистого блаженства. Кажется, что он может вот-вот умереть от удовольствия. Но этого мало. Он хочет его. В себе. — Юнги-хён… — он приподнимается, хватая его за волосы и отрывая от себя. — Иди ко мне. Он тянет его к себе, жадно целуя. Чувствует свой вкус на его языке, и это возбуждает еще сильнее. — Хочу кончить, когда ты будешь во мне. Пожалуйста. Его глаза горят, когда он целует его шею, устраиваясь между бедер. Идеально. Совершенно идеально, будто тут всегда было его место. Он дразнит его, касаясь головкой дырочки. Он всхлипывает, обхватывая его ягодицы руками и впиваясь ноготками в кожу. Юнги входит в него медленно, позволяя привыкнуть к размеру. Целует шею нежно и мягко, оставляя дорожку поцелуев до ключицы. Когда Юнги начинает двигаться, Чимин готов рассыпаться на части в это же мгновение. Он приподнимает одну его ногу, проникая глубже, заставляя Чимина стонать от потрясающих ощущений. В каждом его движении столько нежности и страсти, что хочется плакать от восторга. Чимин впервые в жизни ощущает на себе в полной мере выражение «заниматься любовью». Назвать это просто сексом у него не повернулся бы язык. — О Боги, — выдыхает он Чимин рассыпается на части. Его трясет, а Юнги чуть отстраняется, любуясь. И когда он немного успокаивается, Юнги снова двигается и через несколько толчков следует за ним, впиваясь в губы жадным поцелуем. — Вот теперь я буду любить этот день гораздо больше, — говорит Юнги, поворачивая голову к ней. Чимин хохочет, ударяя его по плечу. — Дурак, — он прижимается к его боку, укладывая голову на мускулистую грудь. — Хотя я соглашусь с этим, пожалуй. Они лежали так долго — рядом, в мягком свете лампы, где время будто перестало существовать. Не нужно было слов. Только тишина, взгляд и простое ощущение, что наконец-то — рядом. За окном шёл мелкий дождь, а в комнате впервые за долгое время было по-настоящему спокойно. Юнги посмотрел на него, чуть улыбнулся: — Кажется, теперь я точно не смогу тебя сфотографировать. — Почему? — спросил Чимин. — Потому что я не хочу смотреть через объектив, когда ты рядом . Чимин засмеялся тихо, но глаза его блестели. И Юнги понял: с этого вечера всё уже будет по-другому.