никто не в обиде или троица.

      Кирилл, Даня и Никита слеплены из разного теста. Они из разных городов, разных семей и даже стран. И все же, как-то так вышло, что вместе.       Даня – москвич из образцовых. Умница, пай-мальчик и джаз в наушниках. Он вырос в хорошей семье и, как думал о нем Кирилл, должен был построить такую же, вместо того чтобы крутиться с ними. Кот с итальянским именем, маленькая студия, милая жена – все в таком духе. Мило и бесповоротно, обыденно.       Никита же из другой столицы – бывшей и прекрасной. Один из тех, кто херачился в самом-самом начале и остался до самого конца, не поднимаясь со зрительского кресла. Где-то грубый, где-то резкий, а где-то чрезвычайно искренний – к такому Анатольеву было несложно привыкнуть, да и Алфа подпитывал большую часть его вредных привычек и, возможно, даже был одной из них.       Ну и он. Раздолбай и дебошир, при этом перепробовавший все, что нельзя, но даже не думающий о нормальном образовании и каких-либо гарантиях кроме дня завтрашнего. Тонкий, звонкий, с ломанными ногами и руками, но абсолютно неубиваемым организмом в сфере выдавания текста в любой момент дня и ночи, в любом состоянии и настроении.       Когда Кирилл устраивается на чужих коленях, усаживаясь на ноги и придавливая Даню к кровати, ему даже стыдно. Стыдновато из-за крепких рук на его талии, которые забираются под футболку и сжимают бока без какой-либо возможности притормозить. Даня-то держит его аккуратно – под бедра, нежно оглаживая покрывающуюся от теплоты ладоней мурашками кожу.       Но Анатольев не выражает неудовольствия – цепляется за чужое лицо, зарываясь в аккуратнейшим образом постриженную бороду пальцами, а после переходя к кудрям, целует мягко-мягко. Будто они на отдыхе в Диснейленде, а Киреев билеты оплатил, все организовал и теперь нужно его за это поблагодарить.       Никита нетерпеливо вгрызается в шею Анатольева, прижимаясь к нему со спины и нагибаясь до неприятного низко, чтобы дотянуться. Кирилл что-то выскуливает в Данины губы, а после отстраняется, чтобы выхватить воздуха, так быстро утекшего из-за укуса. Кристально чистые голубые глаза напротив с любовью следят за этим его движением – вглядываются в приоткрытый рот, влажные губы и яркий след на изгибе шеи, предусмотрительно вытянутой.       – Моя очередь, Кирюх, – выдыхает Никита, путаясь в чужих волосах и оттягивая их вниз, чтобы Кирилл выгнулся, запрокинув голову. Анатольев едва ли успевает уцепиться за плечи Киреева, который по-джентельменски подхватывает его под талию. И целует в вздрагивающий острый кадык – адамово яблоко на вычурный манер.       Алфа в поцелуе взгрызается. Он физически сильнее – Даня, в общем, тоже, но только за счет размеров. Анатольев скорее юркий, чем мощный, а от того сопротивления оказать не в состоянии. Ему кажется, что Никита пытается языком достать прямо до сердца – так усердно он орудует им, заполняя чужой рот и не давая вдохнуть.       Бросает этот поцелуй он так же резко, как и начинает – Кирилл, как машина, кажется, на мгновение начинает захлебываться, не находя возможности нормально соединить колодку и сцепление, чтобы двинуться дальше. Даня за то время, что из Палма выцеловывали душу, пытался восстанавливать эту несчастную манну – по шее тут и там звездочками были рассыпаны маленькие и почти незаметные укусы с засосами.       Кирилл знает – Киреев хотел бы вмешаться и попросить Никиту хотя бы немного полегче быть, но не делает этого из какого-то уважения к ним обоим. Становится стыдно – он прячет лицо, целуя Даню снова, словно извиняется. Ну не скажешь же, что нравится, когда вжимают в кровать мордой, заставляют кричать и давиться – не скажешь, ведь и сам знает.       Когда Алфа целует Даню, Кирилл, кажется, впервые за долгое время полностью трезвеет. Они не меряются силой – выглядит не как жестокая атака и яростная защита, а как спокойный разговор на нейтральной территории. Анатольеву нравится – он вглядывается в зрелище, зарисовывая его быстрыми мазками памяти. Но не мешает. Просто тихонько сползает с Дани, выворачиваясь из-под Алфы, остается где-то в их ладонях, но позволяет себе торопить события – стягивает белье, оставляя его на полу у кровати и почти решается стянуть футболку.       Раздеваются они молча. Кириллу меньше всего – он разобрался с джинсами еще в самом начале, когда собирался забраться на Даню. Тот неловко решает, выбираться ли ему из своей одежды, но в итоге делает это, видя, как, торопясь и промахиваясь раз за разом, этим занимается Никита. Анатольев выдумывает какую-то дурацкую строчку, что и в троице все были разными. Откидывает ее, когда перебирается на кровать так, чтобы удобнее устроиться и для Алфы, тянущего руки к узкой заднице, и для Дани, внимательно смотрящего в его глаза.       Пока его растягивают, Кирилл думает о том, что, все же, важнее: сиськи или душа? Сейчас выходил выбор между жопой и душой – определиться ему не удавалось, а после третьего пальца уже и не хотелось. Он выгибался в чужих руках, лбом упираясь в бедро Дани и поскуливая. Тот гладил его по волосам и успокаивал, придерживая. Носом Кирилл пару раз провел по чужому члену, но Никита предупредительно ускорялся, доставляя боль, от чего Палм не летел вперед паровоза. Паровоз обещал отсечь ему голову при поводе для ревности – и все равно позволил Дане быть тут. Рельсы уже прокладывали, а Анатольев Анечкой Карениной устроился на них, ожидая стука болтов с колесами.       – Готов? – поинтересовался дежурно Никита, когда Кирилл уже плакать готов был от этих ебаных (иронично) прелюдий. Иллюзия демократии прямо на отдельной койке.       – Да, конечно, я, блять, готов, – промычал он, целуя Даню куда-то во внутреннюю сторону бедра.       И после этого он потерял контроль.       В принципе, план был прост: Никита ебет его в задницу, пока он отсасывает Дане. Все в плюсе, никто не обижен. Однако Алфа сразу задал такой ритм, вколачиваясь по-звериному, что Кирилла на работу ртом не хватало: он задыхался и стонал, жмурился, хватался за простыню, пытаясь удержаться головой на чужих коленках. Летай снисходительно гладил его по голове: в выборе «подождать или остаться без члена» он уверенно выбирал первое.       – Блять, блять, блять, – выдал Анатольев, вжимаясь в бархатистую кожу щекой и жмурясь.       – Завались, – рыкнул Алфа, сдавливая чужие бока и удерживая как можно крепче.       Ощущения были, словно все внутри горело. Чувство заполненности распирало Кирилла изнутри, а от того он едва ли мог осознавать слова, не то, что предложения ему не давались. Это был единственный способ заставить его завалить ебало – завалить его и выебать. Свои хлюпающие звуки звонко скакали от стеночек комнаты обратно к Кириллу. Было стыдновато – снова перед Даней. Стыд этот не превращался ни во что, кроме более блядушного изгиба спины и более громких стонов. Срам.       – Видишь? – Никита где-то за ним явно лыбится. Рычит и улыбается, не переставая двигаться. – Смог бы так же?       Соревновательный момент. Кирилл открывает глаза и видит, что Даня на него не смотрит. Просто кивает Алфе. Сука.       – Пиздеж, – смеется Курскеев, вжимая Анатольева в кровать сильнее и добивая последние, самые быстрые и сильные толчки. Он хрипит, глухо стонет и не останавливается – у Кирилла все плывет перед глазами, когда заполненность внутри сменяется склизкой влагой. Где-то сверху Никита говорит что-то про «ебаную блядь» с плохо скрытым восхищением. А после выскальзывает из него, пытаясь отдышаться, подобно Анатольеву. Делает пару шагов и кончиком члена касается губ Кирилла, заставляя их приоткрыть. – Будь хорошим, Кирюх, помоги.       И Кирилл помогает. Облизывает соленый член, всасывает его и чуть погодя открывает глаза, когда едва ли не давится. Чистые голубые глаза Дани внимательно следят за этим – и Анатольев не отказывает себе в удовольствии потеатральничать, растягивая небольшую перламутровую нить слюны от головки до своего рта. У Киреева перехватывает дыхание – Никита смеется. Добродушно даже. После обходит кровать, забираясь со второй стороны. Не лезет, но резковатый поцелуй на плече Дани оставляет. Вот так.       Киреев галантный до пизды. Анатольев знает, что из-за Никиты у него на боках расцветут синяки – большие, с ладонь. Даня же не давит, поэтому, когда Кирилл сползает на пол, не вгоняет изнывающий член в чужую глотку, а ждет. Мягко убирает отросшую и мокрую челку, придерживает, позволяет тянуть момент. И Анатольев тянет, хотя едва ли соображает из-за стояка между ног. А после всасывает сначала головку, не отводя взгляда потемневших от похоти глаз от Дани.       В такие моменты – а таких моментов за последние семь лет было не мало, – Киреев клянется, что гнев как грех хуйня по сравнению с похотью. Как минимум, потому что похоть отлично сосет, читает рэп и ползет к нему на коленях. Потому что похоть – это совместные фотография, история и видео. Похоть – это контакт в телефоне и первый чат в поиске. Похоть это Анатольев, и сейчас он берет в рот даже без скапливающихся в уголках глаз слез. Похоть это Анатольев, и у него по бедрам течет чужая сперма, пока он так старается доставить удовольствие Дане.       Никита сказочно заботлив по отношению к дрожащему от удовольствия Кирееву. Он шепчет на ухо слова соблазнения, гладит грубоватыми руками по плечам и оголенному животу, усмехаясь и целуя за ухом. Он не нежен – он не переступает черты, которая для Кирилла значила лишь стартовую позицию, но не была нормальной для остальных.       Даня кончает быстро. Кирилл глотает все до последней капли, а после вылизывает член, словно это лакомство. Его быстро манят наверх и наконец трогают. От теплой ладони Киреева Анатольев кончает за доли движений, пачкая своей и чужой спермой мятую простынь. А после опадает, утыкаясь в плечо Дани и роняя его спиной на Никиту. Выходит почти домино – Алфа треплет по кудряшкам Киреева, а тот ведет узоры по спине Кирилла. Равное распределение, как судит Анатольев, согревая дыханием кожу Курскеева.       В душ он утекает последний – долгое время отогревается и отмывается. За это время Даня с Никитой разбираются с кроватью, воюют за места на краях постели и даже перестилают простынь, предварительно что-то сделав с матрасом, чтобы темноватое пятно скрыть.       – Мне лень куда-то ехать, сорян, – вздыхает Никита, когда Палм вылезает из полной пара душевой.       – И мне, – жмет плечами Даня, занявший уже себе место в кровати и постеливший полотенце под свои мокрые кудри. – Потеснимся?       Кирилл недолго думает, а после плюхается прямо в середину кровати, едва ли не отбивая себе ребра и не заезжая по Даниному носу локтем. – Да похуй вообще, в тесноте да не в обиде. – Он утыкается носом в подушку, просовывая руки под нее, и Киреев накидывает на него одеяло. Анатольев зевает и буквально через пару минут засыпает, рассудив, что все больные части его тела – проблема его завтрашнего, а пока ему тепло и хорошо.