Броня медведя, брешь человека

Медведь - существо могучее: тяжёлая поступь, огромные когти, лапой пришибёт на раз-два. Хозяин леса. Никто с ним не сравнится, никто ему дорогу не смеет перейти, разве что охотники, да и их он способен задрать. Ходит он, пока тепло, жиры нагуливает, отращивает эдакую броню или подушку, чтобы зиму голодную в берлоге пережить, проспать там, пока тепло не станет. Потом просыпается и по новой. Такая вот у него слабость - даже у гиганта есть ахиллесова пята. А человек, увы, хоть и самый умный, хоть и может так же броню или подушку создать, которая помогает, или пробить её каким инструментом, всё же не такой сильный. Хрупче, деликатнее. Отрастил человек мозг, и мозг стал сильнее, но уязвимее. Человек инстинктам не следует - сам себе господин, сам всё решает. Но иногда ему нужно, чтобы кто-то другой рядом был, подтолкнул или повёл за собой, шёл вместе, когда сам чего-то не можешь. Солнце потихоньку заходит за горизонт, вечереет поздней осенью быстрее, холодеет, зима уже одним глазком поглядывает в сторону Города, готовит всё необходимое, чтобы обжиться вновь в нём на несколько месяцев. И люди не отстают: запасы делают, дома утепляют. Всегда так было: что-то уходит, что-то приходит. Унёс мор поганый много жизней, навёл шороху, вспоминать его ещё будут долго, особенно Уклад. Всё восстановится, везде будет снова баланс, дай только срок. Новый менху, наследник Исидора, работал, не покладая рук, отдавал и отдавал. Его ответственность, его Город, его семья и друзья - всему этому он отдал частичку своего бесконечно любящего сердца, огромного, яркого, как солнце. Потому что так надо было, иначе никак, иначе не спасти, не связать вместе, не восстановить. Человек, один человек взвалил на себя непосильную ношу и тащил её: бегал, искал, говорил, собирал, создавал. Один человек как центр огромного мира. Его хватило, ему нельзя было сдаваться. Его научил этому отец, обучили в палатке полевого госпиталя, сам учился десять дней эпидемии. Либо ты, либо никто - такой урок Артемий для себя вынес. На первом этаже послышался голос Спички, его топот и топот потише - Мишкин. Дети в Городе все ужасно деловые, у каждого своё какое-то дело, все серьёзные, как маленькие взрослые. Вот и эти двое снова убежали, к Хану по какому-то делу, потом к Ноткину; вернутся уже ближе к ужину. Похватали бутербродов, которые им отец сделал на дорожку, и за порог, оставив дверь открытой - Стах должен прийти скоро. А сам Медведь сидит тихонько в самой дальней комнате на полу, спиной к кровати прислонившись, ноги к груди прижал. Детям сказал, что занят будет, а сам спрятался. Не первый раз так уже делает. Думал сначала, что, может, устал просто от всего, что было, ведь вечно что-то делает, бегает, помогает... Кого угодно такой режим свалит. Держался до последнего, потому что должен. Сначала уходил пораньше спать, но не помогало: просыпался разбитый и буквально никакой. Завтрак детям готовил машинально и "просыпался" только когда слышал их за спиной. Улыбался, шутил... через силу. Потом Спичка с Мишкой к Ларе бежали учиться, а Артемий оставался на кухне, сидел на стуле, в одну точку смотрел. Нет его: испарился, пропал, как тень, которую коснулся солнечный свет; в теле лёгкость, в разуме пустота, вокруг вакуум. Вырывает из забытья звон часов. Прибирается гаруспик, из дома выходит и идёт в Берлогу, чтобы сварить тинктур да антибиотиков. И там за столом всё повторяется, пока алембик и смеситель побулькивают дуэтом. Нет его, нет Артемия Бураха, был да сплыл. Только так он может описать эти ощущения. Усталость, но такая, что хоть в землю ложись, что заставлять себя пытаешься что-то делать даже после глубокого сна, а руки не поднимаются и ноги с места не двигаются. Будто оковы, будто давит что-то на тело. И на голову. Пока зелье варилось, Медведь лёг на каменный стол в Берлоге, свернулся калачиком, глаза закрыл, стал слушать сам себя... а в ответ лишь тишина, аж уши закладывает от неё. И ещё жить так не хо... Смеситель затихает: ни бульканья, ни капели жидкости. Готово. "Урожай" собирается, складывается в деревянный ящик, в тетрадке делаются пометки. Время как-то пробежало быстро, а ещё в Шэхен сходить, да в пару домов, где, говорят, дети заболели. Артемий делает обход, идёт через Склады, возвращаясь из степи, сталкивается с Рубиным у двери прозектория - Стах не придаёт значения задумчивости Медведя, списывает на усталость, ведь сам сейчас такой же, сам вкалывает, как проклятый. Потом только отмечает, что в глазах у Бураха пустота какая-то уж слишком глубокая. Заходит вечером того же дня, чтобы проверить, не ошибся ли? Разговаривают, Артемий улыбается даже, пытается светиться, как обычно делает, чтобы согреть друга сердечного. Пытается. Нету огонька в глазах, потух совсем. Стах делает пометку в голове, пока ничего не говорит, но следить будет внимательно. Думает про себя: "Тёма, остановись, не беги. Всего себя отдал всем, мне самое главное отдал - сердце своё. Остановись, погоди. Всё уже, спокойно стало".

***

Рубин идёт знакомой дорогой в сторону дома Бурахов, не торопясь, думает всё об Артемии - порадовать его чуть-чуть решил. Вспомнил, как они в детстве, когда Исидор разрешал, оккупировали кухню иногда и лепили буузы: выходили они неказистыми, некрасивыми, но на вкус их внешность не влияла. Или шарбины - с ними было даже проще: сделал простое тесто, мясо с луком порубил, слепил тонкие лепёшки, пожарил и тут же съел - вот тебе и завтрак или ужин. Вот и прихватил Стах с собой ингредиенты, немного, чтоб на двоих как раз хватило - не то, чтобы у Медведя нужного не водилось, но тут-то сюрприз должен был получиться, поэтому надо было подготовиться. Гаруспик, конечно, ждал гостя и наверняка уже что-то да придумал, но вряд ли будет против вспомнить один из их маленьких ритуалов. Лекарь подходит к двери дома, стучит - ему, конечно, было сказано, что дверь всегда открыта, и дом "наш, приходи, когда хочешь. Или... оставайся насовсем, я буду только рад". Ответа нет. Молодой мужчина открывает дверь, окликает хозяина - тишина. Идёт на кухню, достаёт из сумки мешочек с мукой, свёрток с мясом, луковицу, осматривается: чувствуется, всё же, ещё дух учителя здесь, но спокойнее, светлее даже, будто старый Бурах примирился с произошедшим и теперь просто тихонько присматривает за детьми. Хотя бы первое время, а потом отпустит уже точно в свободное плавание. Стах задумался - что бы учитель сказал бы или сделал бы, если бы был жив сейчас и узнал, что сын его и его ученик решили быть вместе? Рубин не знал, какие были отношения у него и его жены, ведь умерла она при родах, и сам Исидор не распространялся на эту тему. Спрашивал самого Артемия, но тот всё головой качал - и ему отец рассказывал не так много о матери; наверное, не хотел зарождать тоску по человеку, с которым никогда не суждено будет свидеться и поговорить. - Тёма? - окликнул Рубин вновь, но снова в ответ тишина, уже превращающаяся из спокойной в гнетущую. Уйти он не мог - ответственный слишком, забежал бы, предупредил или оставил бы записку. Значит, дома. Спит, что ли? Тоже вряд ли. Стах направился вперёд по освещённому настенными лампами коридору, поднялся по лестнице, вновь окликнул и вновь без результата. Что ж, надо заглянуть в спальню - может быть, сидит сейчас там, зарылся в каких записях важных или что-то новое нашёл, света белого поэтому не видит? Половицы чуть поскрипывают, мужчина двигается дальше, через тёмную просторную гостиную на втором этаже. Глядь - дверка приоткрыта, свет там горит, но тихо так, что беспокойство стало уже явным. Стах заходит внутрь, оглядывает керосиновую лампу на столе (электрическая стоит на комоде рядом - лампочка перегорела, новую Артемий всё забывает вкрутить. А может с керосиновой проще ему). Хозяин дома обнаруживается там же, в спальне: сидит тихонечко на полу, свернулся, закрылся от всего внешнего. Жив, дышит? Замер, как каменный. Рубин садится рядом, протискивает руку между Артемием и кроватью, к которой тот прислонился спиной, к себе притягивает, дыхание слушает. "Жаль, про душевные недуги я мало знаю и лечить их не способен совсем, да и особо нечем, не развернёшься, как в той же Столице... Попробую что-нибудь простое для начала". - Я люблю тебя, - Рубин хотел что-то сказать, но Медведь опередил. Больше, чем три слова: извинение за то, что застал сейчас таким, благодарность за то, что пришёл и где-то в глубине слабая просьба. "Упрямый. Хотя и я не лучше", - подумал Стах и зарылся пальцами в светлые волосы; решил подождать пока, немного. Разные они, подход у каждого свой: Тёма говорит много, он открыт и помогает открываться тем, кто рядом, может ключ найти правильный, а Стах предлагает тишину и присутствие рядом - говорить не умеет красиво, да и в принципе в дипломаты бы не сгодился, но... хоть что-то. - Я справился. - Справился, Медведь. - Только вот дальше что-то не идёт. Думал, что дальше тоже справляться буду. Потому что таков мой долг. Бурахи иначе не могут. - Рядом со мной Артемий Бурах, а не Исидор. Гаруспик тихо вздохнул. - Может, мне нужно было стать совсем как отец... - Нет, Тём. Ты бы тогда потерял себя. Ты такой, каким сам себя слепил и жизнь слепила. Сам же отвергал его наследство, сам свой путь выбрал. - Ни рыба, ни мясо, - фыркнул Артемий. Стах внимательно посмотрел на спутника. - А в этом-то твоя сила. В сочетании противоположного, в балансе. Или скажешь, что нет? - Мне сейчас кажется, будто я как Икар: не послушал отца, взлетел выше, чем должно, а теперь падаю камнем вниз. И знаешь, пока лечу, мне спокойно. Бурах замолчал, уставился вперёд, глубоко ушёл в свои мысли. - Я не хочу умирать, Стах, ты не думай. Только вот в голове мысль возникает, что жить больше не могу. Не горит во мне ничего. Сгорело и в пепел обратилось. Когда только в Столицу приехал, всё думал - как же я тут буду, в этом новом мире? Поначалу решил, что выкарабкаюсь, где наша не пропадала? Люди и нравы, конечно, там другие, но основа всё та же. Привыкал, но домой, всё же, тянуло ужасно. Тебя вспоминал, думал - как же ты там один? Потом жизнь переменилась, я больше не учился, в армию вступил добровольцем - хоть какой хлеб и цель, а иногда и крыша над головой, пусть и тряпичная. В полевом госпитале, когда солдат лечил, всё думал: когда же эта чёртова война закончится? Столько ребят молодых положили, а у солдат, что живы, одна мысль - домой хочется. Говорили об этом, делились, и я снова вспоминал о Городе, об отце, о тебе. Вернулся я сюда, а Город будто чужим стал - только люди свои, родные, дорогие. Как будто одновременно ты дома, но дом, всё же не твой. Я боролся за него, вырвал из клыков болезни, получил свой: семью собственную, тебя рядом и в сердце. Новое начало. А вот сижу и думаю - а как бы всё было, если б я успел приехать раньше? Если бы я закончил университет? Путного из меня ничего и не вышло - считай, просто повезло. Что было бы, если бы мора этого не было ещё пять лет назад? Если бы отец был жив? Если бы ты... был прежний? Я больше не Медведь, как ты и сказал. Понял это вот совсем недавно. Медведь большой, сильный, ему всё ни по чём. В детстве я таким был. Теперь же... растерял. Ничем хорошим мой отъезд не обернулся, лишь плохо всем стало. - А ещё я тебе говорил, что пора взрослеть. Но это поначалу. Я увидел, что ты взрослый, голова у тебя умная на плечах, светлая. В груди горячее сердце, любящее. - Я, знаешь, о Данковском иногда вспоминаю, он ведь всё потерял: лаборатория его сгинула в огне, Многогранник военные уничтожили... по приказу, что я принёс, Симон погиб ещё до его приезда. Такой подавленный он был в кабаке. Потом, кажется, с Блоком согласился поехать как полковой врач. Он приезжий, но даже его я коснулся и принёс плохое. Снова это сочетание противоположного. Артемий сжался ещё сильнее, прикрыл глаза, сосредоточившись на ощущении пальцев, что сейчас его гладят. Спокойно, тихо. Ему казалось, что стоит он сейчас на бережку какой-то речки: песок белый и вода белая, как молоко, еле плещется, еле слышна, а вокруг туман густой. Хочется войти в реку. Делает шаг, и пальцев касаются другие пальцы, прихватывают легонько, тянут назад. "Тёма", - слышится голос, далёкий, тёплый, родной, любимый. Гаруспик закрывает глаза. "Тёма", - слышит совсем рядом, почти шёпот, прямо у уха. Открывает глаза, понимает, что сидит в комнате своей, голова его сейчас к плечу Стаха прижата, а тот всё волосы его гладит, теплом своим греет. - Я сгорел тогда, пять лет назад, в первую вспышку. Я жил ради идеи - убедить учителя, что я не хуже, что я способный, достойный. Сам же был что урна с прахом или горшок с углём. Ты сам видел, что я могу вспыхнуть, но не светить и не греть, как в детстве, когда мы были все вместе. А потом ты вернулся и всё с ног на голову переставил, и я вновь учусь согревать. Ты из меня вытаскивал потихоньку правду, боль, отчаяние и одиночество, и нести их за другого человека невероятно тяжело. Что уж говорить, когда сверху ещё тащишь на себе весь Город. Стах говорил тихо. - Остановись, Тёма. Всё уже позади: страшное, болезненное. Никому ты ничего плохого не сделал. Я не верю в рок, но раз уж что-то на человека сваливаются, значит надо постараться с этим что-то сделать, чтобы всё кончилось как можно лучше. Прошлое останется в прошлом, так было и так будет. Выдохни, впереди у нас будущее. Да, работы ещё много, но бежать сейчас не надо. Всё идёт своим чередом. Я рядом, всегда, когда будет легко и тяжело, когда будет больно и радостно. - И мне это говоришь ты, - пробурчал гаруспик. Рубин на это лишь усмехнулся. - Как будто мы с тобой местами поменялись. Ты ведь мне то же самое говорил, и я запомнил. Помогло мне это знание, и сердце твоё помогло. Я люблю тебя, Тёма. Бурах приподнял голову - Стах и правда светился, чуть-чуть, как свечка, при свете которой в густой темноте он мальчишкой сидел в их комнате и читал книги, но даже этого маленького огонька было более, чем достаточно, чтобы найти покой и поверить в лучшее.