Искусство быть собой

«Я шла просто на выставку, а оказалась на пороге чего-то, что изменит меня навсегда.» — Дженна Соммерс.

***

      Наконец-то наступило долгожданное лето: экзамены сданы, сессия закрыта, и я, сияющая от счастья, могу хотя бы немного перевести дух.       Как же тяжело дались мне эти экзамены… особенно зачёт у преподавателя по философии. Этот старикашка требует больше, чем сам даёт.       Честно, на его лекциях невозможно что-то понять — никаких конспектов, никаких внятных объяснений, только загадочные фразы и вечное: «Читайте сами, материал ведь доступен». Ну да, конечно… доступен. А потом он требует такой спектр знаний, что я удивляюсь: мы, студенты, или сверхлюди?       Но знаете, жаловаться я не имею права. Поступить на исторический факультет было именно моим выбором. Я действительно люблю историю. Не только историю моего родного городка Мистик Фоллс, в котором каждая улица и дом кажутся пропитанными тайнами прошлого, но и историю страны, мира, цивилизаций. Иногда я могу зависнуть на час в библиотеке, разглядывая старые книги или карты, представляя, как когда-то жили люди.       И всё же, любовь к истории не отменяет моей вечной спешки. Я тот человек, который всегда опаздывает, вечно бежит, краснеет, оправдывается и попадает в комичные ситуации. Но, наверное, именно в этом есть мой шарм.       И вот, наступил тот самый день, когда я собиралась на встречу с подругой на местную выставку. Честно говоря, сама бы я туда ни за что не пошла.       Искусство? Я в нём полный ноль.       Для меня картина — это картина, а не «глубокое проявление авторского кризиса». Но отказаться я не могла: всё-таки сама Мередит позвала. А учитывая, что мы видимся нечасто (она же на психолога поступила, я — на историка), это было отличным поводом наконец провести время вместе.       Два дня назад.       — Давай, — Мередит буквально повисла у меня на локте, пока мы шагали к её дому. Вернее, к дому её и её бывшего-парня-козла, который неделю назад бросил её прямо на вечеринке. Теперь она жила там одна и делала вид, что ей абсолютно плевать. — Немного развеемся, — настаивала подруга. — Может, нам даже понравится выставка.       — Мередит, — я посмотрела на неё так, будто она только что предложила мне записаться на балет. — Мы? И выставка? Серьёзно?       — Ну да! — она надула губы, изображая смертельную обиду. — Мы же ходим только по вечеринкам. А надо ещё развиваться. Искусство, Джен, это полезно!       Я закатила глаза и поправила сумку на плече.       — Ладно. Но если ты весь вечер будешь говорить о своём бывшем, я уйду.       — Не буду! — Мередит засияла, будто я только что согласилась выйти за неё замуж. — Кстати, я и билетики взяла!       Она отпустила мой локоть, полезла в свою потрёпанную кремовую сумочку (которая, по-моему, пережила ещё Первую мировую), и достала две картонки. Протянула мне одну с видом строгой учительницы.       — Не потеряй, — сказала она и погрозила пальцем.       — Да ладно тебе! — я ухмыльнулась, забирая билет. — Я не такая растяпа, как ты думаешь.       — Ах да? — её глаза округлились. — Я тебе в прошлый раз платье подарила, а ты его умудрилась потерять!       — Ну тебя, — я отмахнулась. — Я просто немного уснула в автобусе… и забыла пакет на сидении. С кем не бывает?       — Вот именно! — всплеснула руками Мередит, как будто я только что призналась в государственной измене.       Наше время.       Я вытащила из шкафа всё, что только можно, устроив там натуральный ураган. Но, о чудо, из этого хаоса я всё-таки извлекла своё самое приличное платье — тёмно-шоколадное, с изящными узорами по подолу. Оно было единственным, что хоть как-то походило на наряд для культурного мероприятия, а не для похода в клуб или на вечеринку с пиццей.       К платью идеально подошли туфли на небольшом каблуке — достаточно удобные, чтобы не упасть в первые же десять минут, и достаточно красивые, чтобы никто не подумал, будто я сбежала с лекции. Волосы решила оставить распущенными: после целого дня, проведённого в «бублике», они немного вились и торчали в разные стороны, так что пришлось их укладывать, уговаривать и угрожать лаком, чтобы выглядели прилично.       Макияж тоже свела к минимуму: ресницы чуть-чуть, брови аккуратно подвела, блеск на губы — и всё. Всё-таки это выставка, а не студенческая вечеринка, где можно вымазать лицо блёстками и всё равно быть «звездой вечера».       Я уже собиралась гордо похлопать себя по плечу за то, что выгляжу очень даже неплохо, когда решила проверить: билет точно в сумке?       — Чёрт! — я замерла, уставившись в пустоту сумки.       Через пару секунд моя комната превратилась в поле боя. В панике перевернула её вверх дном: ключи, помада, чек из «Старбакса», резинка для волос, куча всякой мелочи — но только не билет! Проверила все карманы, заглянула под книги, даже в холодильник — но билетика нигде не было.       Глянув на часы, я поняла, что времени у меня впритык.       — Да где же ты?! — завыла я, запихивая обратно в сумку весь этот мусор.       И вот, когда уже готова была признать поражение и написать Мередит, что вселенная против выставки, я заметила знакомый уголок картонки, торчащий из-под кровати.       Я наклонилась, вытащила — и да, это был билет.       — Нашёлся! — буркнула я, пряча его в сумку. — Попробуй теперь ещё раз сбежать.       Я быстро оглядела комнату: всё ли на месте? Телефон в сумке? Помада на месте? Да, вроде ничего не забыла. Махнула рукой, щёлкнула выключателем, захлопнула дверь и вылетела из квартиры так, будто меня гнал сам дьявол.       И да, я снова опаздывала. Но, честное слово, это уже не мой стиль жизни, а хронический диагноз.       Выставка находилась в получасе езды на автобусе, и я честно планировала приехать вовремя. Но, как обычно, судьба решила устроить мне подлянку: на полпути случилась авария, и водитель развернул автобус, поехав в обход. В результате я опоздала не на пять минут, а на целых тридцать.       Ну конечно, хроника моего невезения продолжается.       Когда я наконец выскочила на остановке у музея, первым делом начала судорожно искать взглядом Мередит. Она же вчера клятвенно пообещала: «Без тебя внутрь не пойду, подожду снаружи». Но её нигде не было.       — Тоже опаздывает? — пробормотала я, вытянув шею и щурясь на толпу.       Достала телефон-раскладушку из сумки, проверила — никаких сообщений. Экран пуст.       — Если бы зашла без меня, написала бы, — буркнула я сама себе и сунула телефон обратно.       Я отошла чуть в сторону, чтобы не мешать толпе заходить внутрь. Музей выглядел величественно: светлый фасад, колонны, и огромный баннер с надписью «Virginia Museum of Fine Arts» развевался над входом. Всё вокруг так и кричало о важности момента… а я стояла в стороне, чувствуя себя лишней.       Хотела присесть, но, конечно же, скамеек поблизости не оказалось. Вселенная явно решила сегодня проверить моё терпение. Тяжело вздохнув, я поправила юбку, поджала губы и осталась стоять. Отлично. Постою на каблуках ещё немного. Ноги же у меня стальные, ага.       Минут через пятнадцать заметила, что люди на проходной начали посматривать на меня с какой-то подозрительной настороженностью. Будто я не гостья выставки, а девушка, которая ждёт кого-то, чтобы продать билеты из-под полы. Я нервно почесала шею, чувствуя, как от напряжения и жары спина взмокла.       Прошло ещё полчаса. Нервы натянулись до предела, и я, наконец, не выдержала — открыла сумку и достала телефон. И тут же, словно по издевке, пришло сообщение.       От Мэл.       «Джен, прости меня, пожалуйста. Я не смогу прийти. Стив попросил прощения и устроил мне романтическое свидание. Забыла написать. Сходи на выставку сама, если хочешь. Я потом свожу тебя в приличный ресторан, чтобы загладить вину!»       Я перечитала сообщение дважды. Руки начали подрагивать, а в груди что-то неприятно кольнуло. Слишком сильно прикусила губу — во рту появился металлический привкус крови.       Захлопнув раскладушку, я с силой швырнула телефон в сумочку.       — Меня променяли на парня… — усмехнулась я горько, почти беззвучно.       Бросив взгляд вниз, заметила, как из сумки торчит уголок билета. Я вытянула его пальцами, сжала в руке и перевела взгляд на музей.       — Не пропадать же билету, — выдохнула я и, поправив сумочку на плече, направилась к входу.       Даже если меня оставили одну, я всё равно не дам судьбе очередной раз меня облапошить.       Я протянула билет девушке на входе. Та скользнула по мне вежливым взглядом и оторвала половину билета, возвращая мне корешок.       Всё. Дороги назад нет.       Внутри было шумно. Голоса посетителей сливались в общий гул, словно рой пчёл кружил под высоким потолком. Зал оказался просторным, светлым, с полированным мраморным полом, отражающим блеск люстр. От этого блеска глаза на миг защипало, и я невольно зажмурилась.       Я двинулась вперёд, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё сжималось от неловкости. Почти все вокруг были парами или маленькими компаниями: кто-то о чём-то оживлённо спорил, кто-то делал фотографии на блестящие цифровые «мыльницы». А я… я шла одна. Каблуки отчётливо цокали, выдавая моё одиночество с головой.       Я попыталась отвлечься, подняв взгляд на первый экспонат. Огромная картина в золочёной раме. Краски были такие яркие, будто их нанесли вчера. От полотна веяло чем-то величественным, и на секунду я даже забыла о том, что меня продинамила подруга ради свидания.       — Ну, привет, искусство, — пробормотала я почти шёпотом, поправляя сумочку на плече.       Толпа вокруг продолжала двигаться, а я сделала шаг ближе, вдыхая чуть пыльный запах старого зала вперемешку с нотками свежего кофе — где-то неподалёку, видимо, располагался буфет.       Неловкость постепенно уступала место любопытству.       Может, не так уж плохо быть одной?       Я медленно шла вдоль ряда, и каждая новая работа словно притягивала взгляд. Вот старинная карта, испещрённая странными символами и крохотными рисунками морских чудовищ на краях. Я поймала себя на том, что склоняюсь ближе, стараясь рассмотреть линии чернил, будто они могут шепнуть мне свою историю.       Чуть дальше — витрина с потрёпанной книгой. Листья пожелтели, переплёт весь в трещинах. Я улыбнулась:       «Если бы эта книга умела говорить, сколько бы сплетен она сдала?»       Постепенно раздражение улетучивалось. Даже обида на Мередит отступила на второй план. Внутри зарождалось чувство — лёгкое, но упорное — будто я не зря сюда пришла. Будто сама судьба упрямо тянула меня именно в этот музей, именно в этот вечер.       Я поймала своё отражение в стекле витрины. Щёки всё ещё розовые от недавних нервов, волосы слегка растрепались, но глаза… глаза блестели. От интереса, от азарта.       И вдруг я остановилась.       На стене чуть в стороне висела картина. Не самая большая, не самая яркая — но именно она приковала мой взгляд так, что я забыла дышать.       Сюжет был прост: одинокая фигура на скалистом утёсе, окружённом серым морем. Небо затянуто тучами, никакого света, никакой надежды. Даже мазки казались тяжёлыми, будто художник выдавливал краску прямо из собственной боли.       Я машинально поискала табличку, как у остальных полотен. Название, автор, дата — хоть что-то. Но под этой картиной не было ничего. Ни подписи, ни описания.       — Странно… — прошептала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       Почему-то мне показалось, что фигура на картине обернётся, и я увижу её лицо. А ещё хуже — что лицо будет моим.       Я быстро отвела взгляд, но через пару секунд снова посмотрела на картину. Как будто она не отпускала.       — Увлекаетесь искусством? — бархатный мужской голос за спиной прозвучал так внезапно, что у меня дернулась рука, мертво сжав ремешок сумочки.       «Вот умница, Дженна, сейчас бы ещё вскрикнуть, и будет полный цирк», — мысленно дала себе подзатыльник за глупую реакцию.       Я обернулась лишь чуть-чуть, краем глаза. Мужчина стоял рядом, не глядя прямо на меня, а рассматривая картину. Слегка повернул голову, и наши взгляды пересеклись. Я тут же отвела глаза, чувствуя, как предательски заливаюсь краской. Он ждал ответа, который я затянула.       — Да, — поспешно выдала я и тут же кашлянула, прочистив горло. — Конечно. Стала бы идти на выставку, если бы ничего не понимала?       И добавила себе мысленно:       «Я ничего не понимаю. Хоть и красиво, но это для меня как китайская грамота.»       — Правда? — он едва заметно улыбнулся уголком губ. На щеке тут же обозначилась ямочка. Не насмешка — скорее, вызов. — А я, признаться, подумал, что вы здесь впервые, — лениво пожал он плечами, скрестив руки за спиной, будто у него не было ни малейшего сомнения в собственных словах.       — С чего вы взяли? — я неловко перехватила ремешок сумочки, стараясь говорить ровно.       — Я наблюдал за вами минут десять, — спокойно пояснил он, его голос звучал низко и мягко, с отчётливым британским акцентом. — Вы проходили от картины к картине с видом… скажем, растерянным. Взгляд скользящий, но не равнодушный — скорее любопытный. Это очень заметно. Видите ли, у тех, кто действительно страстно увлечён искусством, глаза горят иначе. Они будто разговаривают с полотном.       Я моргнула, то ли удивлённая его наблюдательностью, то ли тем фактом, что он десять минут за мной следил.       — Вы… следили за мной? — нахмурилась я, пытаясь сбить его с этой философской ноты.       — Следил? — он слегка склонил голову, задумчиво разглядывая меня так, будто я сама была экспонатом. — Я бы сказал… наблюдал. Вы приковываете взгляд. Контрастируете с публикой.       Я машинально посмотрела в сторону, на группу людей у соседнего полотна. Они горячо спорили, размахивая руками, будто решали судьбу мира: что хотел сказать художник, изобразив на холсте три хаотичных мазка чёрной краски. Они выглядели уверенными, даже высокомерными. И правда — совсем иначе, чем я.       — Контраст, значит… — пробормотала я, и мне стало одновременно неловко и… немного приятно.       Он чуть склонил голову набок, задержав на мне взгляд дольше, чем позволяла вежливость.       — Видите ли… картина остаётся мёртвой, пока её не смотрят. Она оживает только в глазах зрителя. Но вы… — его губы изогнулись в лёгкой улыбке. — Вы не просто смотрите. Вы сами выглядите как часть экспозиции. Живая деталь.       Мурашки пробежали по спине, хотя голос у него звучал мягко, почти ласково. Было в этих словах что-то неправильное: одновременно признание и скрытая угроза.       — Вы заметили? — произнёс он, едва заметно кивнув. — Каждый раз, когда вы останавливались у картины, вы закусывали губу. Как будто пытались «раскусить» её тайну. Это… любопытная привычка.       У меня похолодели пальцы на ручке сумочки. Он видел даже это?       — Такие мелочи обычно остаются незамеченными. Но я люблю наблюдать, — он улыбнулся уголком губ, и от этого улыбка показалась опасной.       — Ладно, вы меня подловили, — пробормотала я, ловко заправляя прядь волос за ухо, хотя руки слегка дрожали. — Я… ничего не понимаю в искусстве.       Я почувствовала, как щеки горячо пылают, а лицо будто само выдаёт мою неловкость. Каждый мазок краски на полотне казался вдруг намного сложнее, чем я представляла.       — На самом деле, — вздохнула я, стараясь унять внутреннее раздражение на саму себя, — меня сюда пригласила подруга. Но она… не смогла прийти. А я решила, что, раз билет уже есть, неплохо бы сходить самой.       — Хорошая подруга, — усмехнулся он, демонстрируя ямочки на щеках, и в голосе прозвучала мягкая, почти игривая нотка.       Я снова отвела взгляд к картине. Пятна серого, черного и мрачного синего словно вибрировали в свете люстр. Внезапно осознала, что он всё ещё наблюдает за мной. С этим вниманием стало одновременно приятно и тревожно: как будто кто-то пытается заглянуть прямо в мою голову.       — Я думаю, вы могли бы научиться понимать искусство, если оно вам нравится, — протянул он, слегка прищурив глаза, будто пытаясь рассмотреть мою реакцию. — Начнем с того, что вы видите на этом полотне?       Я снова сосредоточилась на картине, сжимая сумочку в руках, как будто она могла защитить меня от неловкости.       — Девушка на полотне одинока, — начала я осторожно, словно говорила вслух свои самые личные мысли. — Море… оно будто отражает всю её тоску. Тучи затянули небо, не оставляя и проблеска света. Кажется, она не видит ничего хорошего в этой жизни.       — Считаете, художник хотел передать тоску? — с интересом спросил он, будто поощряя меня говорить дальше.       — Одиночество, — поправила я его, с трудом отводя взгляд от его необычных берилловых глаз, которые светились необычным, почти магическим оттенком зелёного. — Возможно, художник тоже одинок и не видит в жизни радости. Но это — моё мнение. И довольно не профессиональное, как вы сами подметили.       Он кивнул с едва заметной искрой одобрения в глазах, что мгновенно подняло мою самооценку на пару пунктов. Я снова перевела взгляд к тому месту, где обычно висела табличка: имя художника, название полотна, дата создания. Но здесь — ничего.       — Кажется, здесь забыли поставить табличку, — пробормотала я, чуть склоняя голову набок и присматриваясь к краю рамы.       — Возможно, художник хотел остаться анонимным, — пожал он плечами. Но в его ухмылке скользнуло что-то такое, что заставило меня почувствовать лёгкую дрожь: он явно знал больше, чем говорил.       Я замерла на мгновение, ловя его взгляд и едва уловимую улыбку, которая будто обещала, что эта картина — только начало чего-то гораздо большего.       Он снова взглянул на картину, слегка наклонив голову, и начал говорить тихо, словно делился секретом:       — Видите, как художник накладывает краску слоями? Многие современные ученики этого не замечают, но когда работаешь с маслом, важно не спешить. — он слегка улыбнулся.       Я невольно задержала дыхание.       — Техника мазков, оттенки серого… Кажется, мелочь, но именно она передаёт состояние души. А вот посмотрите на штрих в левом нижнем углу. Малозаметный, почти незаметный. Но если вы присмотритесь, можно понять, как художник чувствовал одиночество… он вложил в этот угол всю боль, которую испытывал, когда писал.       Я почувствовала, что буквально прилипла к его словам. Он говорил с такой уверенностью, так живо, будто сам стоял рядом с художником, наблюдал за каждой линией и каждым мазком.       — И каждый его выбор краски был продуман, — продолжал он, слегка наклонившись ближе, словно делясь тайной.       Я опять посмотрела на картину, на те самые мазки, и впервые почувствовала, что вижу её по-настоящему. Слова незнакомца сделали каждую деталь живой.       — Я… никогда не думала, что можно так смотреть на картины, — прошептала я, почти сама себе.       Он улыбнулся слегка, глаза искрились, но оставался таинственным:       — Внимание к деталям — это первый шаг к пониманию. А пока вы видите лишь то, что видят другие, я могу показать вам то, что скрыто… если захотите.       — Почему бы и нет? — пожала я плечами.       Мы шагали от одной картины к другой. Зал казался бесконечным, каждый экспонат раскрывал свои тайны. Я ловила себя на том, что слышу в голове только свои мысли и тихий голос незнакомца рядом. Он не говорил слишком много, но каждое слово — вопрос, намёк, лёгкое указание — заставляло меня смотреть на картины иначе.       В одной из работ меня поразила сцена старого города под дождём. Мокрая брусчатка, отражающая тусклый свет фонарей, казалось, шептала истории тысяч жителей. Я заметила мелкие детали: трещины на стенах, отпечатки шагов на мокрой мостовой, лёгкую тень фигуры в окне. И вдруг почувствовала, что человек рядом тоже замечает эти мелочи, но не только глазами — будто чувствует их душой.       — Обратите внимание на штрихи в правом верхнем углу, — сказал он тихо. — Они почти незаметны, но передают усталость художника.       Я наклонилась ближе к полотну, и странное тепло прокатилось по спине. Удивительно, как одно короткое замечание может сделать картину живой.       И, словно на автопилоте, я начала делиться своими мыслями, громко рассуждать о том, что чувствую: одиночество, ностальгию, тихую боль, спрятанную в деталях.       Следующая картина была яркая, почти дерзкая. Красный, жёлтый, синий — словно художник хотел разбудить что-то внутри. Я шла чуть быстрее, вдыхая запах масла и старого холста. Внутри всё бурлило: интерес, лёгкое возбуждение, смущение. Моя неловкость от встречи уже почти исчезла.       Он молчал, лишь раз или два коротко комментировал, задавал вопросы, которые заставляли меня глубже вглядываться: что вижу я, что чувствую. И каждый раз я ловила себя на том, что мне чрезвычайно интересно его мнение.       И странно, но приятно, что этот человек не смеётся над моей неопытностью, а деликатно направляет взгляд, как будто доверяет мне раскрыть что-то своё.       В какой-то момент я заметила, как он слегка наклоняется ближе, когда я объясняла, что видела в одной из картин. Словно случайно, но я уловила тепло его присутствия, мягкий аромат костюма, смешанный с чем-то древесным, и сердце ёкнуло.       И даже когда мы снова останавливались у мрачной картины без таблички, таинственной и одинокой, я больше не чувствовала себя неловко. Я ощущала лёгкое волнение, возбуждение от того, что могу обсуждать с ним то, чего не понимаю до конца, и при этом его внимание не делает меня уязвимой, а скорее… живой.       И я поняла: до этого момента я никогда так не рассматривала картины. Никогда не думала о том, что каждое полотно может разговаривать со зрителем, а каждый взгляд рядом с другим человеком — быть почти… интимным.       Мы шли дальше, медленно и тихо, и я ловила себя на мысли, что хочу, чтобы эта прогулка никогда не заканчивалась.       Он рассказывал интересные факты о художниках и картинах, а я ловила себя на том, что каждый раз удивляюсь чуть сильнее. Видимо, это было заметно по выражению моего лица, потому что он иногда слегка улыбался уголком губ, едва заметно — и в этих улыбках было что-то почти детское, что заставляло меня невольно улыбаться в ответ.       Мы так увлеклись, что совсем не заметили, как время пролетело. Вдруг нас мягко попросили покинуть музей. Я оглянулась: кроме нас с незнакомцем, в зале больше никого не было. Лёгкая тишина и пустота музея оставили ощущение, что мы будто одни в мире искусства. Я кивнула охраннику и направилась к выходу, а незнакомец лениво, но грациозно последовал за мной, словно не спеша, будто время для него не имело значения.       На улице прохладный ветер слегка трепал волосы, запах мокрой земли смешался с ароматом ночного города.       Я остановилась на последней ступеньке и подняла взгляд на незнакомца: свет полной луны отражался в его глазах, словно маленький серебряный диск, и я невольно задержала взгляд на этом странном отражении. Подняв голову, я увидела, что небо действительно чистое, яркое, полная луна висела высоко, а время с ним казалось еще более ускоренным, чем оно было на самом деле.       Сердце немного сжалось при мысли о Логане — милом, но вечно пропадающем начинающем репортере. И на фоне этого странного и интригующего мужчины рядом с собой я вдруг осознала, насколько необычно легко и интересно мне с ним.       И всё же, я до сих пор не знала его имени.       — Наверное, уже поздно для знакомства, — начала я, слегка наклонив голову и пробуя удержать неловкую улыбку. — Но я… Дженна.       Протянула руку. Ветер слегка трепал платье и волосы, а сумка скользила по плечу.       — Никл… — он запнулся, словно выбирая правильное слово, — просто Ник.       И прежде чем я успела что-то сказать, он неожиданно взял мою ладонь в свою, притянул к себе и поцеловал тыльную сторону руки. Тёплый, мягкий контакт заставил меня невольно вздрогнуть: по коже пробежали мурашки, сердце начало биться быстрее, а взгляд его из-под густых ресниц будто прожигал меня изнутри.       — Что ж, просто Ник, — выдохнула я, забирая ладонь и ощущая, как пальцы слегка вспотели от волнения. — Не хотел бы ты… это, конечно, немного странно и неловко звучит… хотя обычно такие вещи делают парни… но не хотел бы ты сходить в местное кафе? Оно работает допоздна, и мы могли бы ещё немного поболтать.       Я тараторила, слова сплетались в спешке, щеки горели, а каждая фраза казалась неловкой и слишком навязчивой. Но Ник только слегка наклонил голову на бок, в его глазах заискрилось озорство, и всё напряжение внутри меня как будто растворилось.       — С удовольствием, — сказал он, протянув мне локоть.       Я закусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться слишком широко и не выдать радость, что меня не отшили после всей этой сумбурной болтовни. Ухватилась за его локоть, почувствовав неожиданную уверенность и тепло, и мы вместе направились в сторону уютного кафе, которое я уже однажды посещала с Мередит, и которое теперь казалось куда более волшебным в компании таинственного Ника.

***

      Кафе оказалось маленьким, но очень уютным. Деревянные столики с тёплым отблеском лампочек над ними, лёгкий запах свежей выпечки и корицы витал в воздухе, а за окнами в витражах лениво стекал ночной дождь. Мы с Ником устроились за угловым столиком у окна — место, где можно было видеть улицу и при этом чувствовать себя будто в отдельном мирке.       Я заказала себе зелёный чай и кусочек пирожного с клубничным кремом. Ник же — бокал красного вина. Он держал его в руках с такой непринуждённой элегантностью, что я невольно поймала себя на мысли: ну точно аристократ.       Сначала мы продолжили говорить об искусстве. Я слушала его — и всё больше ловила себя на том, что хочу, чтобы он не замолкал. Например, Ник невзначай обмолвился о Ван Гоге, и его голос стал мягче, когда он сказал:       — Знаешь, у Винсента было биполярное расстройство. Его гениальность и боль всегда шли рядом… поэтому он писал так, будто боялся потерять хоть миг.       Я замерла с чашкой в руках, чуть приоткрыв рот:       — Вот это да… Я никогда не задумывалась об этом.       Я поражалась каждому его слову. Ник рассказывал истории о художниках так, будто лично знал их. Его детали были слишком живыми, слишком точными, но я не задумывалась об этом. Мне просто было интересно.       Незаметно разговор скатился в более личное русло. Ник говорил, что путешествовал по миру, видел разные страны, узнавал культуру, традиции, вкусы. Он упомянул Италию, Францию, Египет… и каждый раз, когда он говорил о каком-то месте, у меня складывалось ощущение, что он там жил всю жизнь.       — А ещё во Флоренции, — его глаза чуть прищурились, словно он что-то вспоминал, — по утрам улицы пахнут кофе и краской. Художники выставляют свои полотна прямо на площади, и прохожие останавливаются, даже если спешат. Это особая магия города.       Я с восхищением уставилась на него, отложив ложку.       — Ты рассказываешь так, будто я сама там побывала.       Он улыбнулся краешком губ, снова едва заметно — и сделал глоток вина.       Я тоже пыталась блистать знаниями — рассказывала, что учусь на историческом, что всегда любила историю, что меня завораживает, как судьбы людей складываются в целую картину прошлого. Вставляла факты, которые узнавала на лекциях, и мне казалось, что звучит я умно… но каждый раз Ник мягко дополнял мои слова. Он не перебивал, просто добавлял мелкие штрихи, детали, которые я никогда не встречала ни в учебниках, ни в документах.       — Вы знали, что в Древнем Египте женщины могли владеть собственностью наравне с мужчинами? — сказала я, пытаясь блеснуть.       — Конечно, — спокойно ответил Ник. — Более того, у некоторых жён фараонов было больше власти, чем у самих правителей. Например, Нефертити управляла целыми храмами и принимала политические решения. Историки до конца так и не поняли, кем именно она была для своего народа — женой царя или самостоятельной царицей.       Я нахмурилась, поражённо наклонив голову:       — Удивительно. Это даже в моём курсе лекций не указывалось…       Он только чуть ухмыльнулся, играя бокалом в руках.       Я вдруг поймала себя на мысли, что всё время смотрю на его губы, когда он говорит. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, сердце начинало биться быстрее.

***

      Время пролетело действительно незаметно. Сначала музей, потом кафе… а теперь я стояла у своей двери и вдруг поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.       Ник шёл рядом всю дорогу, и я всё никак не могла понять: он больше слушал или говорил. Его голос звучал слишком легко, а его истории были такими насыщенными, что я порой забывала моргать. Он будто прожил сотни жизней, видел то, что другим и не снилось.       Когда мы дошли до моего дома, луна уже стояла высоко, окружённая туманным серебром. Ночь была тёплой, и тихий ветерок трепал мои волосы, выбившиеся из укладки.       Я достала ключи и обернулась к нему.       — Что ж, — выдохнула я, стараясь скрыть разочарование, — было очень приятно познакомиться, Ник.       Он смотрел на меня с лёгкой полуулыбкой. В темноте фонарь отбрасывал на его лицо мягкий золотистый свет, и я впервые поймала себя на мысли, что его глаза кажутся слишком яркими для ночи.       — Мне тоже, — его голос звучал тихо, почти бархатно, будто только для меня. — Не часто встретишь человека, с которым можно говорить обо всём и ни о чём… и забыть о времени.       Я неловко усмехнулась, пряча за этим лёгкую дрожь. Внутри всё металось между желанием пригласить его и страхом показаться слишком доверчивой. Где-то в глубине головы всплыли слова сестры о «монстрах в человеческих лицах». Я не верила в сказки… но и полностью отмахнуться от них не могла.       Ник чуть склонил голову набок, рассматривая меня — так внимательно, что у меня пробежали мурашки.       — Как жаль, что пора прощаться, — вздохнул он, а потом вдруг с улыбкой добавил: — в таком случае, может, как-нибудь ещё встретимся?       — Если нам суждено… — я замялась, но всё же улыбнулась. — Мы увидимся.       Он опустил взгляд на секунду, словно что-то взвешивал внутри себя. Тень скользнула по его лицу, но тут же исчезла. И он произнёс почти шёпотом:       — Тогда мне придётся поболтать с судьбой.       Эти слова застряли во мне глубже, чем хотелось бы. Они звучали не как шутка, а как обещание.       Я поймала его взгляд ещё раз, и мне показалось, что луна отражается в его глазах, будто в зеркале. Сердце отчаянно колотилось, и я, чтобы не выдать себя, поспешила повернуться к двери.       — Спокойной ночи, Ник, — пробормотала я, открывая замок.       — Доброй ночи, Дженна, — ответил он. Его голос словно обвил меня невидимой лентой, тянущей обратно.       Я вошла в дом, захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной. Щёки горели, а на губах расползалась улыбка, которую невозможно было удержать. Я понимала, что только что впустила в свою жизнь что-то новое… и, возможно, опасное.       Но чёрт возьми, как же сладко было это чувство.

***

      От лица автора       Она скрылась за дверью, и ночная тишина поглотила улицу. Лёгкий скрип замка отозвался в его ушах громче, чем хотелось бы. Ник задержал взгляд на тёмной двери, будто пытался разглядеть её сквозь дерево и стекло.       Он медленно выдохнул, словно сбрасывая с себя то напряжение, которое тщательно скрывал весь вечер. На его лице снова появилась лёгкая улыбка — та самая, которую он прятал за маской беззаботности. Но глаза… они горели иначе. В них было что-то большее, чем мимолётное любопытство.       — Дженна… — шепнул он едва слышно, будто пробуя её имя на вкус. Оно прозвучало слишком легко, слишком правильно, как будто давно было знакомо.       Он вспомнил, как она краснела, когда смущалась, как её глаза загорались при каждом новом факте, о котором он рассказывал, и как она упрямо пыталась казаться «знающей». Это упрямство тронуло его куда глубже, чем он рассчитывал.       «Она слишком… настоящая», — подумал он, глядя на освещённое окно второго этажа.       Обычно он не задерживался ни на ком. Слишком опасно, слишком бессмысленно. Люди приходят и уходят, растворяются в памяти веков. Но эта девушка — она отличалась. В её голосе и взгляде была живая искра, и Ник поймал себя на том, что хочет снова её увидеть.       — Если судьба… — усмехнулся он тихо, повторяя её слова. — Тогда придётся убедить судьбу.       Он развернулся, сунув руки в карманы, и неспешно зашагал прочь по пустой улице. Его силуэт растворился в тени домов, но мысль о Дженне он унёс с собой.       И впервые за долгое время Ник ощутил: эта встреча была началом.