Искусство быть собой

      — Фух, — вытерла я пот со лба и гордо уставилась на результаты своего героического труда. — Вещи упакованы!       Передо мной возвышалась гора коробок, подозрительно похожая на неустойчивый монумент моему терпению. Из некоторых торчали рукава свитеров и уголки тетрадей, словно вещи пытались сбежать из заключения. Но я — человек железной воли и скотча — победила: всё заклеено, подписано и отсортировано.       «Одежда — летняя», «Одежда — когда лень выглядеть человеком», «Учёба», «Хлам, но жалко выкинуть» — всё на своих местах. Даже «Средства гигиены и прочая ересь» получила свою коробку. Да, я педант, но с характером.       — Пора! — торжественно хлопнула я в ладоши, как будто объявляла старт Олимпийским играм по выносу коробок.       Я взяла сразу три, потому что умная женщина знает: ходить сто раз — не вариант. Дверь я, конечно, открыла коленом — и чуть не грохнула весь груз на пол, когда телефон заорал в заднем кармане.       Я шикнула на коробки, будто они виноваты, закинула их в багажник и достала свой старенький телефон-раскладушку, переживший больше, чем все мои отношения вместе взятые.       — Ник? — удивилась я, глядя на экран.       Из динамика послышалось его уверенное и немного хищное:       — Hello, love.       Я моргнула, отстранила телефон и посмотрела на него, как на инопланетянина.       «Точно Ник… хотя на секунду я подумала, что кто-то разыгрывает меня. «Hello, love»? Серьёзно? Мы что, уже перескочили этап с неловкими комплиментами и пошли сразу в британскую мелодраму?»       — Здравствуй, — вымолвила я.       Забежав обратно в дом, я прижала телефон между ухом и плечом — в лучших традициях Мисс Мультизадачности — и, подхватив ещё пару коробок, пошла к выходу, медленно, как черепаха с ипотекой.       — Уже соскучился? — спросила я с усмешкой, стараясь звучать непринуждённо, хотя голос всё равно предательски дрогнул.       — Звоню спросить, как проходит сбор вещей, — ответил он тоном человека, который будто звонил не мне, а курьеру с его заказом.       «Ага, конечно, просто «спросить»… А «hello, love» — это, значит, официальное приветствие теперь?» — ехидно подумала я, чуть не грохнув коробку на пол, когда зацепилась ногой за ковер.       Вчера, когда Ник уходил, он неожиданно предложил обменяться номерами. Ну и что мне оставалось? Отказать красивому, обаятельному мужчине с чувством юмора и джипом уровня «президент в отставке»? Конечно же нет!       Да и профессор Бартлетт его знает — а у профессора все знакомые сплошь приличные люди (проверенный человек). Он бы даже на ужин с Дьяволом не сел, если бы у того не было диплома и чистой биографии. Так что Ник явно не преступник, максимум — любитель сарказма, как и я.       — Как раз загружаю вещи в машину, — сказала я, упираясь плечом в багажник, который категорически отказывался закрываться. — И, возможно, скоро тронусь… если багажник не решит остаться здесь навсегда.       — Не забудь запереть дверь, — сказал Ник тоном заботливого, но слегка насмешливого голоса.       — Ну не настолько же я ворона, — буркнула я, надув губы, хотя он всё равно этого не видел. — А ты уже собрался? — спросила я, пытаясь пнуть коробку, которая мешала багажнику закрыться, и заодно не выбить себе ногу.       — Мне ничего брать не нужно, — буднично ответил Ник. — Всё, что мне нужно, всегда со мной.       Я закатила глаза.       «Вот сейчас он сказал это таким тоном, будто намекнул на что-то загадочное. Ну да, конечно, всё с собой — особенно харизма и самоуверенность».       — Даже спрашивать не буду, что ты имеешь в виду, — фыркнула я. — Значит, всё-таки тоже уезжаешь?       Не знаю почему, но от этой мысли вдруг защемило где-то под рёбрами. Хотя вроде бы с чего? Мы едва знакомы. Просто… его голос как-то слишком легко ложился на слух.       — Да, решил немного проветриться, — ответил он, и в трубке послышался хлопок двери. — Сидеть на одном месте не в моём стиле.       — Ну да, ты же говорил, что любишь путешествовать, — усмехнулась я, доставая ключи и крутя их между пальцами.       — Возможно, однажды возьму тебя с собой, — его голос стал мягче, почти обещающим. — Если, конечно, ты этого захочешь.       Я невольно улыбнулась, хотя и закатила глаза.       «Ага, конечно. Сначала ты мне льстишь, потом — приглашаешь в путешествие. Осталось только добавить, что у тебя есть вертолёт и чувство романтики».       — Может, однажды, — протянула я мечтательно, входя в дом и бегло оглядывая прихожую, проверяя, не забыла ли что-то. — Если звёзды сойдутся, а ты всё ещё будешь не надоедливым.       Я щёлкнула замком, заперла дверь и, чувствуя лёгкую грусть, вышла обратно к машине.       — Тогда решено, — с лёгкой усмешкой произнёс Ник. — Когда ты закончишь колледж, я повезу тебя в путешествие по историческим местам.       Я застыла у машины, рука зависла над дверной ручкой.       «Вот только не хватало, чтобы сердце решило биться быстрее… Это просто от жары, да?»       — Куда бы ты хотела, любовь моя? — спросил он своим фирменным тоном — спокойным, чуть насмешливым, будто только что не флиртовал, а зачитывал афоризм с открытки.       Я закатила глаза, с трудом сдерживая улыбку.       «Снова это «любовь моя». Для него это, видимо, как «здравствуйте» — дежурное слово на все случаи жизни. А вот у меня каждый раз, когда он это произносит, уши краснеют, как у школьницы на первом свидании. Спасибо, Ник, ты мой личный источник неловкости и тепловых приливов».       — Ну раз уж ты приглашаешь, — сказала я, наигранно серьезно открывая дверь машины и с грохотом закидывая в салон сумку, — значит, ты всё оплатишь?       Я плюхнулась на сиденье, натянула ремень безопасности и кинула взгляд в зеркало заднего вида, где отражалась моя собственная ухмылка.       — Учти, — продолжила я, пытаясь говорить без смеха, — в таком случае одними историческими местами ты не отделаешься.       Я включила зажигание, мотор заурчал, а телефон в руке всё ещё излучал его молчание — то самое, которое почему-то действовало сильнее, чем слова.       На секунду я даже представила, как это будет выглядеть — я, Ник, чемоданы и какой-нибудь старинный город с узкими улочками и запахом кофе по утрам.       Но потом сама себе мысленно щёлкнула по лбу:       «Так, стоп. Это не романтическое кино, это моя жизнь. А моя жизнь — это коробки, кофты с дырками и вечно пустой холодильник».       — Так что готовь кошелёк, мистер таинственный историк, — пробормотала я, включая передачу и выруливая на дорогу. — У меня дорогие вкусы и потрясающее умение тратить чужие деньги.       — Хмм… — протянул Ник в трубке, и даже через динамик я почувствовала, как его голос стал ниже, мягче, будто бархат растянули на солнце. — Тогда, пожалуй, начну составлять список.       Он сделал театральную паузу, словно подбирал слова специально, чтобы звучать как можно загадочнее.       — Для начала — Рим. Ночь, фонари, Виа Венето, бокал вина и ты, разглядывающая Колизей так, будто вот-вот решишь в нём поселиться.       Я ухмыльнулась.       — Прямо вижу, как ты меня заставляешь цитировать латинские фразы, пока мы едим пасту.       — Конечно, — не моргнув ответил он. — Потом — Париж. Но не тот, где толпы туристов и кричащие продавцы сувениров. Настоящий Париж — где мосты пахнут дождём, а кофе варят крепче, чем некоторые отношения.       Я тихо фыркнула.       — Отношения у тебя явно нестабильные, если кофе выигрывает.       — А потом, — продолжил он, будто не услышал, — Шотландия. Старый замок на холме, ветер с Северного моря, камин, вино и разговоры до рассвета. Ты бы отлично смотрелась на фоне древних стен, — его голос чуть потемнел. — Как будто сама часть истории.       Я застыла, не зная, что сказать. Ну да, похвала прозвучала красиво, но…       — Ты так говоришь, будто соблазняешь, а не путешествие планируешь.       — А кто сказал, что одно исключает другое? — мягко парировал он.       Я закатила глаза и чуть не пропустила поворот.       — Так, Шерлок-романтик, хватит драматизма. Что там дальше? Египет?       — Египет… — протянул он, и я почти слышала, как он улыбается. — Да. Мы бы стояли перед пирамидами в Гизе, и я бы рассказывал тебе, что фараоны верили в вечную жизнь. А ты бы, конечно, ответила, что веришь только в кофе и хорошую обувь.       Я не удержалась и рассмеялась.       — В десятку, Ник. Угадал.       — А ещё, — продолжил он спокойно, — Афины. Я покажу тебе храм Гефеста. Говорят, там до сих пор слышно, как древние мастера куют оружие богов.       — Ну, — протянула я, пристраиваясь поудобнее за рулём, — если ты меня повезёшь туда, я попрошу, чтобы мне выковали терпение. Оно мне пригодится, если ты будешь продолжать в том же духе.       Он засмеялся низко и тихо, и даже через телефон этот звук пробежал мурашками по спине.       — Ты, похоже, не только историю любишь, но и драму с декорациями.       — Просто я умею ценить красивые вещи, — ответил он, — особенно, если они — редкость.       И вот тут я почувствовала, как щеки снова начинают гореть.       Позади послышался резкий сигнал — тот самый противный, хриплый, будто клаксон умирающего мамонта. Я дернулась, чуть не выронив телефон, и машинально глянула в зеркало заднего вида.       — Я потом перезвоню, когда приеду, — быстро затараторила я в трубку, глядя, как фары позади моргают в такт чужому раздражению. — А то сейчас в мой зад въедет очень агрессивный джип.       Не дожидаясь ответа, сбросила звонок. Открыв окно, высунулась наружу.       — Ты что, не видишь, что светофор красный?! — крикнула я, щурясь от ветра. — Слепой, что ли? Или просто безмозглый?!       За рулём джипа сидел парень, лет двадцати пяти, в тёмной кепке и с сигаретой, лениво болтающейся в уголке рта. Он даже не удосужился снять её, когда я на него заорала. Только лениво дернул плечом, будто я муха, мешающая ему наслаждаться своей никотиновой философией.       — Тьфу ты, пижоны, — пробормотала я, закатывая глаза и поднимая стекло. — Едут на своих игрушках и думают, что им всё можно.       Машина снова погрузилась в тишину, если не считать моё собственное раздражённое дыхание и ритмичный щелчок указателя поворота. Светофор всё ещё показывал красный, так что я терпеливо ждала, глядя на свои коробки, аккуратно сложенные на заднем сиденье. Всё было идеально — кроме, разумеется, общества хамов на дорогах.       Стук в стекло заставил меня подпрыгнуть. Сердце ушло в пятки, и я резко повернула голову.       Он. Тот самый с джипа. Стоял рядом с моей машиной и стучал костяшками пальцев по стеклу. Я на секунду подумала — не открыть ли просто газ и уехать, но любопытство (и, возможно, немного адреналина) победили.       Опустила окно на пару сантиметров.       Вблизи он выглядел ещё более вызывающе. Карие глаза — наглые и внимательные, словно оценивающие каждое моё движение. Кепка скрывала часть лица, но под ней отчётливо виднелся небольшой шрам над левой бровью — тонкий, но заметный, как подпись после плохого решения. Сигарета всё ещё тлела между его пальцами, оставляя запах дешёвого табака.       — Ты чё, слепая? — бросил он, наклоняясь ближе. Голос хриплый, с вызовом. — Людей нет, ехать можно!       — Прости, конечно, — я сделала нарочито вежливую улыбку, скрестив руки на руле, — но я правила дорожного движения учила не для того, чтобы их нарушать. А если ты хочешь их нарушить — без меня.       Он закатил глаза, но я уже заметила, как светофор сменил цвет.       — О, смотри, зелёный. Вот чудеса, работает без твоих советов.       Я нажала на газ, чувствуя, как мотор приятно зарычал, и с лёгкой усмешкой оставила наглеца позади, наблюдая в зеркале, как он раздражённо машет рукой и бросает сигарету на асфальт.       — Учить хамов жизни — мой скрытый талант, — буркнула я себе под нос, переключая передачу. — Но, похоже, вселенная решила сегодня протестировать моё терпение на прочность.

***

      Пару часов спустя       — Джееееенна! — взвизгнули два знакомых голоса, сливаясь в нечто между радостным воплем и боевым кличем.       — Стойте! — успела выкрикнуть я, прежде чем из дома, как два шальных фейерверка, вылетели племянники.       А теперь — картина маслом: я стою на крыльце, несу в руках коробку, в которой вперемешку лежат книги, чашка, фен для волос и какой-то подозрительный пакет, подписанный «осторожно, химия». И в этот момент на меня летят два человека с лицами, сияющими от счастья.       — Ай! Тихо-тихо! — я попятилась, пытаясь не уронить коробку. — Я тоже вас рада видеть, но, может, сначала в дом зайдём, а не с крыльца падаем? Они повисли на мне с двух сторон, как два гиперактивных рюкзака. Чудом удержав равновесие, я поставила коробку на перила.       — Всё, всё, отпустите тётю, — вздохнула я, погладив обоих по головам. — А то я сейчас с вами прямо на газон грохнусь, и это будет не лучшая встреча после дороги.       Джереми, видимо, решив, что настал его час блеснуть мужественностью, расправил плечи, забрал у меня коробку и пошёл к дому с видом, будто несёт не мои вещи, а священные реликвии.       — Осторожно с коробкой, там книги! — крикнула я ему вслед, а сама пошла обратно к машине. — А ещё конспекты, которые я мучила весь семестр!       — Учту! — буркнул он, но шёл так, будто нес мешок картошки.       Елена подошла ближе, улыбаясь мягко и немного устало — впрочем, у нас это семейное.       — Давай помогу, — предложила она, заглядывая в багажник.       — Буду только рада, — ответила я, выдохнув и подхватывая коробку с надписью «остальное».       — «Остальное» — это что? — спросила она с прищуром.       — Всё то, что я не смогла классифицировать, — пожала я плечами. — Немного одежды, немного еды, немного экзистенциального кризиса.       Она хмыкнула, и мы вдвоём пошли к дому, лавируя между клумбами. Воздух был тёплый, пахло свежескошенной травой и домашним уютом, тем самым, который я уже успела забыть в суете колледжа.       — Что за шум? Джереми, ты снова достаёшь свою сестру? — послышался строгий, но уставший голос с кухни.       — Всего лишь племянники, которые решили устроить битву за звание любимчика, — подмигнула я, перехватывая скользкую ручку дорожной сумки и занося её в дом.       Дом встретил меня смесью запахов — ванильного освежителя воздуха, утреннего кофе и чего-то вкусного, явно с корицей. Всё здесь было до боли знакомо: старое кресло у окна, та самая трещина на полу, которую мы с Еленой когда-то пытались замазать лаком для ногтей, и фотографии на стене, где все улыбаются чуть фальшиво, но по-семейному.       — Дженна! — раздался восторженный возглас, и из кухни почти бежала Миранда.       Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, а рука с зажатым полотенцем вытирала муку — очевидно, она опять возилась с готовкой.       — Сестренка! — я поставила сумку на пол и шагнула ей навстречу, заключая в крепкие объятия.       — Я думала, ты приедешь позже, — сказала она, похлопав меня по спине и прищурившись с той самой смесью любви и укоризны, которая бывает только у старших сестёр.       — А, ну раз так, — надула я губы, театрально отстраняясь. — Поеду обратно, не буду мешать вашим семейным пирогам и спокойствию.       Миранда фыркнула, закатив глаза, и отмахнулась:       — Я не это имела в виду. Перестань драматизировать, Дженна.       — Драматизировать — моё второе имя, — усмехнулась я, но позволила ей взять меня за руку.       — Проходи, тебе всегда рады, — мягко сказала она, потянув меня на кухню.       Мы прошли мимо гостиной, где на диване уже развалился Джереми с джойстиком, а Елена делала вид, что не интересуется игрой, хотя явно подглядывала.       Кухня встретила нас уютом — солнце било сквозь шторы, на плите стояла сковорода с оладьями, а на столе красовалась ваза с какими-то подозрительно живыми цветами (явно не от Грейсона).       — Вижу, ничего не изменилось, — сказала я, усаживаясь за стол. — Даже запах тот же — смесь выпечки и легкой паники.       — Это не паника, — ответила Миранда, наливая чай. — Это жизнь с подростками.       — А, то есть всё-таки паника, — уточнила я, подмигнув.       — Лучше расскажи, как учёба, как Логан? Уже помирились? — спросила Миранда, бросив полотенце на спинку стула и уперев руки в бока, будто готовилась к длинному разговору.       — Мы расстались, — вздохнула я и буквально рухнула на ближайший стул у кухонного островка.       На секунду на кухне повисла тишина — лишь шипение масла на сковороде да аромат ванильных оладий напоминали, что жизнь продолжается.       — Вот как? — протянула сестра, наклоняя голову и глядя на меня взглядом, в котором смешались сострадание, забота и капелька «ну, я же предупреждала». — Ничего, ты ещё молода. Найдёшь кого-то получше.       Она говорила мягко, но этот тон «утешения старшей сестры» всегда действовал на нервы. Я покосилась на тарелку с оладьями, будто именно в ней был выход из разговора.       А мозг, предатель, уже выдал картинку — Ник, его улыбка, в которой прятались чертовски обаятельные ямочки, и голос, от которого почему-то перехватывало дыхание.       И вот только я осознала, что при словах «кто-то получше» думаю именно о нём, как щеки тут же вспыхнули жаром.       — Так, — нахмурилась Миранда, подойдя ко мне и прищурившись, — чего это ты? У тебя температура?       Она приложила ладонь ко лбу, как будто я снова пятилетняя и притворяюсь больной, чтобы не идти в школу.       — Я уже не маленькая, Мир, — мягко убрала я её руку и вздохнула.       — Для меня ты всё равно останешься младшенькой сестрёнкой, — хмыкнула она, с нежностью потрепав меня по волосам, от чего пара прядей встала дыбом. — Всё такая же неловкая и неуклюжая.       — Очень смешно, — пробормотала я, делая обиженное лицо и возвращая волосы в порядок.       Она рассмеялась, подошла к плите и снова взялась за лопатку. Масло весело зашипело, наполняя кухню запахом ванили и детства.       — Мне иногда кажется, — сказала она с улыбкой, переворачивая очередной оладушек, — что неуклюжесть и неловкость Елены — у неё в тётю.       — Очень остроумно, — фыркнула я, хотя уголки губ всё же дрогнули. Миранда посмотрела на меня через плечо, с той доброй, усталой улыбкой, что появляется у людей, видевших все твои падения — и всё равно гордящихся тем, что ты встаёшь.       — А где Грейсон? — огляделась я, отламывая кусочек оладья и с интересом посматривая по сторонам, словно он мог материализоваться прямо из клубов пара над сковородкой.       — Как обычно на работе, — ответила буднично Миранда, даже не поднимая глаз, переворачивая очередной оладушек.       — Вечно он на работе, — проворчала я, театрально закатив глаза. — Если однажды он появится дома днём, я подумаю, что начался конец света.       В этот момент на кухню впорхнула Елена — как всегда, легкая, сияющая, с конским хвостом и вечной улыбкой, будто в доме Гилбертов не существовало понятия «плохое настроение».       — Вещи перенесла, — сообщила она, падая рядом со мной на стул. — А Джереми завис за своим джойстиком. Я его звала, но он сказал, что «на миссии».       — Какая неожиданность, — фыркнула я, кладя руку ей на плечо. — Поэтому ты моя любимица. Всегда поможешь своей тёте, и не устраиваешь апокалипсис из-за видеоигр.       Елена довольно заурчала, уткнувшись мне в плечо и вцепившись в локоть, будто в спасательный круг. От неё пахло чем-то свежим, шампунем и вишней — и на секунду стало так спокойно, будто никакие колледжи, мужчины и хаос с коробками просто не существуют.       — Эй! — раздалось возмущённо из гостиной. — Я всё слышу!       — Конечно, слышишь, — крикнула я в ответ. — Игровой слух у тебя развит!       Миранда прыснула, прикрыв рот ладонью, а Елена засмеялась, чуть не уронив чашку. Кухня тут же наполнилась теплом, маслом на сковородке и звуками родного смеха — тем самым, по которому я и скучала больше всего.       Хотя иногда я всё же завидовала Миранде.       Не той завистью, что гложет изнутри, а тихой, почти нежной — как будто смотришь на что-то безупречное и понимаешь, что тебе такого никогда не достичь.       Она всегда была лучшей — во всём. В учебе, в отношениях, в умении готовить, в умении держать себя. У неё всё получалось легко, естественно, будто мир сам подстраивался под её планы.       Миранда знала, чего хотела, и шла к этому, не теряя ни уверенности, ни достоинства.       А я… я всегда шла следом, будто в её тени.       Пыталась доказать, что тоже чего-то стою, но, как ни старалась, казалось, что до её уровня мне просто не дотянуться. Но я не сдавалась.       В учебе упорно старалась не уступать сестре, зубрила ночами, таскалась в библиотеку, писала конспекты, пока остальные шли в кафе. Мне казалось, что если хотя бы в знаниях я смогу быть не хуже — это уже победа.       Вот только с отношениями всё было… иначе.       Не то чтобы я не пыталась — просто каждый раз всё заканчивалось одинаково.       Возьмём, к примеру, Логана.       Он был из тех парней, которые умеют красиво улыбаться и говорить то, что ты хочешь услышать. Тогда мне казалось, что между нами что-то есть. Что я ему действительно нравлюсь. А потом — потом всё оказалось проще и грязнее.       Я была просто приятным способом скоротать время. Не любовь, не симпатия — просто мимолетное увлечение, в котором я играла роль «симпатичной девчонки с добрыми глазами».       Стоило на горизонте появиться Рейчел — той самой блондиночке с идеальной укладкой, натянутой улыбкой и отцом, владеющим половиной местных ресторанов, — как я стала для него «слишком простой».       И пусть он сам ещё, может, не осознал этого до конца, я всё поняла сразу.       Мы расстались.       Без истерик, без криков, без сцен. Просто тихо поставила точку.       Не потому что было не больно, а потому что я наконец устала быть запасным вариантом. Иногда воспоминания о нём мелькали — как затертая фотография, случайно найденная в старой коробке, — но уже без боли.       Жизнь продолжается.       И страдать по парню? Спасибо, нет.       Парни приходят и уходят, оставляя за собой лёгкий запах дешёвого одеколона и несколько бесполезных сообщений в телефоне.       А я — останусь.       Со своими привычками, со своей иронией, со своей семьёй, которая всегда рядом.       Может, я и не стану такой же безупречной, как Миранда, — с её идеальной причёской, ровной осанкой и способностью превращать любое утро в сцену из рекламного ролика.       Но зато я — это я.       Живая, упрямая, иногда резкая, но настоящая. Любящая сестра, любимая тётя, и, пожалуй, человек, который всегда придёт, если кому-то из них станет плохо.       — Сходим в Мистик Гриль, когда закончишь разбирать вещи? — вывела меня из раздумий Елена, приподняв голову с моего плеча.       — Конечно, я плачу, — улыбнулась я, хлопнув её по руке.       Елена довольно фыркнула, будто это было само собой разумеющимся, и побежала наверх к себе.       Я посмотрела ей вслед и, вздохнув, поднялась со стула. Дом наполнился запахом оладий, смешавшимся с ароматом кофе и чем-то родным, тёплым — тем, чего мне так не хватало.       Подхватив сумку, я поднялась по лестнице. Ступени чуть поскрипывали, как будто шептали приветственное «с возвращением».       Моя комната оказалась на том же месте — с маленьким окном, из которого открывался вид на старый дуб на заднем дворе. Пыльные лучи солнца падали на кровать, на коробки, на стопку старых журналов, и в груди стало странно спокойно.       Я поставила коробки на пол, заправила выбившуюся прядь волос за ухо и пробормотала:       — Ну что, дом, скучал?       Потом закатала рукава и принялась разбирать свои «сокровища» — весь тот хлам, что умудряется скапливаться даже у самых рациональных людей.

***

      — Спасибо, Дженна, что согласилась помочь с подготовкой к благотворительному вечеру, — улыбнулась сияющая Миранда, придерживая дверь в кладовую, откуда я как раз выходила, балансируя с огромной коробкой, которая, кажется, весила столько же, сколько мои амбиции за последний семестр.       — Ну что ты, — пропыхтела я, — всего лишь тащу тяжеленную коробку с историческими артефактами, которые, между прочим, скоро превратятся в экспонаты. — Я выдавила из себя улыбку и поставила коробку на тумбу у лестницы, стараясь не уронить всё это музейное великолепие прямо на пол.       Пыль легла на волосы, в горле защипало, и я чихнула так, что отозвалось по всему дому.       — Не хотела обременять тебя и портить твои каникулы, — виновато поджала губы сестра, глядя на меня снизу вверх с выражением почти ангельским.       — Что ты, — махнула я рукой, смахивая пот со лба. — Это ведь по моей специальности. История — мой конёк. — Улыбнулась с тем самым видом, когда вроде как рада помочь, но внутри уже мысленно подписываю контракт на ненависть к коробкам.       Миранда, как всегда, безупречная: волосы аккуратно заколоты, платье выглажено до идеала, от неё пахло жасмином и ответственностью.       А я стояла рядом — вся в пыли, с красным лицом и чувством, что выгляжу как работник архива времён Великой депрессии.       — Тогда отнеси эту и две оставшиеся коробки в гостиную, а я пока пойду за документами, — похлопала она меня по плечу и, всё такая лёгкая и грациозная, как с обложки журнала, поднялась по лестнице.       Как только дверь её кабинета закрылась, моя улыбка упала с лица быстрее, чем курс доллара после выборов.       — А этим не может заняться Грейсон? — пробурчала я, вздохнув и подхватывая очередную коробку. — У него, между прочим, сегодня выходной. Зря, что ли, без дела по дому шатается.       Коробка оказалась тяжёлой, будто внутри были не «исторические предметы», а сами остатки Римской империи. Я пошла с ней по коридору, едва не споткнувшись о коврик, и продолжила ворчать:       — Главврач, конечно, герой, спасает жизни, всё понимаю… но мог бы хоть раз спасти мою спину.       Я поставила коробку в гостиной, выпрямилась и посмотрела на аккуратный хаос вокруг — белоснежные скатерти, хрустальные вазы, стопки документов, каталоги с планом благотворительного вечера. Дом Миранды сиял идеальностью, даже в беспорядке здесь всё выглядело… красиво.       А я — как всегда, контраст. Слегка вспотевшая, в джинсах и старой рубашке, но, черт возьми, именно я сейчас спасаю её вечер.       Стоило мне вернуться в кладовку, как телефон в заднем кармане джинсов завибрировал. Вибрация была настойчивая — будто кто-то требовал внимания, а не просто хотел поболтать. Даже не глядя на экран, я, по привычке, накрыла телефон-раскладушку ладонью, нажала кнопку приёма вызова и зажала его между ухом и плечом, стараясь не уронить очередную пыльную коробку.       — Слушаю, — ответила я сухо, стараясь звучать собранно, хотя коробка явно была против этого: она норовила выскользнуть из рук, а пыль уже успела осесть на волосы.       — Hello, love, — протянул знакомый бархатный голос с лёгкой усмешкой.       Я закатила глаза, но улыбка сама расползлась по лицу.       — А, Ник… рада тебя слышать, — выдохнула я, и пусть голос звучал спокойно, внутри всё как будто теплее стало.       Прошел уже месяц, как мы начали общаться по телефону, и я не заметила, как привыкла к его звонкам. Месяц — и ни одного дня, чтобы он не возник в мыслях хотя бы на минуту.       В Мистик Фоллс жизнь шла размеренно, почти до зевоты — утро, дом, семейные обеды, дискотеки и редкие вечера в Мистик Гриль. И если честно, единственным действительно интересным событием за всё это время стали его звонки.       Не каждый день, конечно — иногда он пропадал на несколько дней, будто мир вокруг него слишком велик, чтобы застревать на одном месте. Но когда номер «Ник» появлялся на экране — я бросала всё. Коробки, книги, ложку с хлопьями — неважно.       Сообщения от него, правда, были делом невозможным. Один раз я написала банальное «привет», и, разумеется, ответа не последовало. Зато через пару минут он позвонил.       С тех пор я начала подозревать, что Ник либо категорически отказывается учиться пользоваться клавиатурой, либо вообще считает смс чем-то вроде анахронизма. Человек, который путешествует по всему миру, но побеждён кнопочным телефоном. Ирония.       Каждый его звонок был как маленькое путешествие. Он никогда не звонил просто «привет — как дела».       Нет, Ник всегда рассказывал: где был, что видел, какие легенды или исторические факты связаны с тем местом. То он в Праге и видит старинную часовню, выложенную из костей. То в Венеции и уверяет, что гондольеры всё ещё шепчут заклинания древних ведьм. То в Лондоне — и рассказывает, будто бы в одном из подвалов есть дверь, за которой, возможно, прятался Джек-потрошитель.       И каждый раз — в конце, с той же ленивой мягкой интонацией, добавлял: «Однажды, love, я покажу тебе всё это сам».       И я, конечно, делала вид, что закатываю глаза. Но в глубине души — улыбалась.       Да, его звонки были странными, немного загадочными, временами даже раздражающе таинственными… Но они делали мои дни теплее. И, если быть честной, каждый раз, услышав его голос, я начинала ждать следующего звонка.       — Ну, — протянула я, выходя из кладовки, осторожно балансируя с очередной тяжеленной коробкой, — и где же ты сейчас, путешествующий романтик?       Телефон, зажатый между плечом и щекой, грозился вот-вот выскользнуть, но я была уже профессионалом в этом деле — разговаривать по телефону, таская хлам, стало моим вторым высшим образованием.       — О, сейчас я в Чикаго, — ответил Ник своим фирменным спокойным, бархатным голосом, — не был здесь так давно, что кажется, будто прошла целая эпоха.       — Конечно, — хмыкнула я, лавируя между Еленой и Джереми, которые носились по дому, как два урагана, сорвавшихся с цепи. — Столько путешествовать — не удивительно, что у тебя всё в памяти уже слилось в один сплошной музей.       — Джереми, отдай! Это мой дневник! — визг Елены прокатился по дому так, что стены, кажется, содрогнулись.       — Да тебе жалко, что ли? Почитаю и верну! — заливался смехом Джереми, удирая по коридору с какой-то зелёной тетрадкой в руках.       — Ребята! Потише! — крикнула я, едва не уронив коробку. — Я же по телефону разговариваю!       Телефон едва держался у уха, коробка норовила выскользнуть, и я с трудом лавировала между ними, напоминая жонглёра, которому выдали слишком мало рук.       — Кто это… там? — спросил Ник, и голос его стал чуть тише, будто настороженным.       — Мои племянники, — вздохнула я, неся коробку в гостиную и стараясь не споткнуться об очередную разбросанную игрушку. — Елена и Джереми.       — Хм, — протянул он, и я почти услышала, как он прищурился на другом конце провода. — Кажется, я где-то уже слышал этот голос… Но где именно — не могу вспомнить.       — Чей голос? — переспросила я, поправляя коробку, но не заметив, как путь мне преградило нечто твёрдое и живое. — Ай!       Мир качнулся. Коробка с грохотом выскользнула из рук, телефон вылетел из-под уха, и я рухнула прямо на пол, приземлившись с таким звуком, будто пол теперь обязан выплатить мне компенсацию.       Моя многострадальная пятая точка ударилась так громко, что, клянусь, отголосок услышали даже соседи. И если в паркете действительно останется вмятина, то на мне точно останется синяк — величиной с континент.       — Дженна! Дженна, что случилось? — послышался встревоженный голос Ника из динамика телефона, валяющегося где-то рядом.       — Дженна, прости! — донёсся другой голос — уже не из телефона, а сверху.       Я моргнула, поднимая взгляд, и столкнулась с виноватой физиономией Грейсона. Его рубашка была идеально выглажена, волосы аккуратно зачёсаны назад, а глаза — самые честные на свете, если не считать того, что именно в него я и врезалась.       — Это ты прости, я не смотрела куда иду, — выдавила я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как боль пульсирует где-то в районе копчика. — Боже, как же больно…       — Прости, пожалуйста, — повторил он уже тише, подавая мне руку.       Я ухватилась за его ладонь, встала, шипя как чайник на плите, и, немного прихрамывая, посмотрела на поле боя. Коробка, словно пережившая землетрясение, лежала на боку, а её содержимое было разбросано по полу: свитки, старые книги, пожелтевшие карты и…       — О, нет, — простонала я, наклоняясь и беря в руки фарфоровую статуэтку, точнее, её половину. Голова и торс ангела смотрели на меня осуждающе с пола. — Дьявол тебя подери…       Я присела и осторожно соединила обе части. Надежды, что это сработает, не было, но внутренний оптимист всё ещё жил во мне.       — Миранда меня прибьёт, — пробормотала я, глядя на несчастную статуэтку, которая раньше стояла в её кабинете, под стеклом, как музейный экспонат. Теперь же ангел выглядел как ветеран после апокалипсиса.       — Может, не заметит? — осторожно предположил Грейсон.       — Конечно, — фыркнула я. — Она всегда всё замечает. В прошлый раз я только переставила её вазу на другое окно — и она спросила: «Почему моя орхидея теперь растёт в тени?»       Я уже собиралась подняться, когда вдруг тихо запиликал телефон.       — Дженна! — донёсся приглушённый голос Ника. — Да что там, чёрт возьми, происходит?! Ты цела? Я слышал грохот!       — О, Господи, — застонала я, хлопая себя по лбу.       Подняв телефон, я, не дожидаясь новых расспросов, быстро заговорила, сбивчиво и на одном дыхании:       — Прости, Ник! Я чуть не убилась, потому что врезалась в Грейсона, потом всё рассыпалось, потом статуэтка, потом я вспомнила, что ты на линии, и… в общем, цела, жива, всё под контролем!       — Кто такой Грейсон? — подозрительно уточнил он, но я уже не слушала.       — Я перезвоню чуть позже, ладно? Потом расскажешь, как прошла прогулка по Чикаго, и поделишься очередными увлекательными фактами про архитектуру, легенды и прочие чудеса, которыми ты обычно меня убаюкиваешь. Пока!       И прежде чем он успел выдать свою фирменную тянущуюся усмешку с «love», я сбросила вызов.       — Фух, — выдохнула я, закрывая телефон и глядя на Грейсона, который стоял с выражением человека, случайно разрушившего чужой день. — И зачем я только в это ввязалась…       Он кашлянул и виновато покосился на ангела.       — Я… э-э… куплю клей?       — Купи чудо, если сможешь, — вздохнула я, беря коробку и направляясь к гостиной. — А я пойду искать, где у нас хранится терпение и запасная спина.       На секунду воцарилась тишина. Только где-то наверху гремел Джереми, а Елена орала, что «он снова влез в её дневник».              Я уставилась на фарфоровую голову ангела, потом на Грейсона, потом снова на голову.       — И как думаешь, если я просто закрою коробку и скажу, что так и было? — спросила я мрачно.       — Думаю, — осторожно ответил он, — Миранда всё равно заметит.       — Я тоже так думаю, — вздохнула я, вытирая руки о джинсы. — Значит, у нас меньше суток, чтобы найти другого ангела. Или… спрятать тело.

***

      Тем временем Клаус.       Клаус стоял в полумраке, где единственным источником света служила узкая полоска дневного солнца, пробивавшаяся сквозь треснувшее окно старого склада. Пыль, поднявшаяся в воздух после его шагов, плавала в лучах света, как крошечные призраки прошлого, застывшего между этими стенами.       Металлический запах ржавчины и старого дерева смешивался с ароматом вековой пыли и чего-то ещё — еле ощутимого, но до боли знакомого. Воспоминания. Они всегда пахли одинаково.       — Что это, черт возьми, было?! — взорвался он, глядя на экран телефона, будто тот осмелился бросить вызов его самообладанию.       Звонок оборвался, а вместе с ним — его терпение. Голос Дженны всё ещё звенел в ушах, раздражая и… тревожа.       «Этот голос… я уже слышал его. Где?..»       Но память не спешила подкидывать ответы, лишь болезненно щёлкала где-то на задворках сознания.       Клаус раздражённо сунул телефон в задний карман джинсов и сделал шаг к центру склада. Каждый шаг отдавался гулом по бетонному полу, будто само пространство узнавало его. Там, в тени, укрытые старыми тканями, стояли четыре гроба. Немое напоминание о семье, о проклятии, о любви и ненависти, что давно стали для него одним и тем же.       Он подошёл к одному из них — к тому, на котором пыли было меньше, словно даже время боялось коснуться этой крышки. Сдернул ткань, поднялось облако пыли, осевшее на его рубашке. Клаус почти не моргнул — лишь тихо, по-человечески, вздохнул.       Он провёл рукой по крышке, и на миг его лицо смягчилось.       — Сестренка… — прошептал он, как будто слово само по себе могло воскресить.       Он поднял крышку, и взгляд его упал на Ребекку. Такая же прекрасная, как и в день, когда он погрузил её в этот сон. Свет, пробивавшийся сквозь грязное окно, мягко скользнул по её коже — мраморной, безжизненной, покрытой серыми прожилками вен. Но даже смерть не смогла лишить её той вечной красоты, которой она всегда сводила мужчин с ума и сводила братьев с ума вдвойне.       — Ты всё такая же, — произнёс Клаус, почти ласково, и большим пальцем провёл по её холодной щеке. Белокурый локон соскользнул на лицо сестры, и он, с какой-то почти нежностью, заправил его за ухо.       На мгновение воцарилась тишина. Та самая, гробовая.       — Возможно, — выдохнул он, глядя куда-то в никуда, — если Дженна всё же окажется не очередной марионеткой Элайджи… и не одной из тех, кто под видом симпатии затачивает нож для моей спины… я, может быть, позволю себе… — он усмехнулся, — сблизиться с этой забавной девушкой.       «Параноик», — эхом откликнулся в его голове голос Ребекки.       Он даже усмехнулся уголком губ — тихо, устало.       — Да, возможно. Но, сестра, ты бы оценила её. У неё острый язык и слишком доброе сердце — странное сочетание, не находишь? — Он провёл пальцем по рукояти кинжала, что торчал из её груди. — Думаю, если когда-нибудь я решусь вытащить этот клинок, ты бы, пожалуй, с ней подружилась. Она ведь тоже любит… всё необычное.       Клаус опустился на корточки, потом сел, прислоняясь спиной к тяжёлому гробу. Холодное дерево за спиной будто дышало — напоминанием о прошлом, от которого он бежал уже тысячу лет.       — И всё же, Бекка, — тихо проговорил он, уставившись в потолок, где пыльные лучи света играли, как отблески воспоминаний, — иногда мне кажется, что я просто устаю. Не от врагов, не от проклятия… от этого вечного одиночества. От того, что каждый, кого я впускаю в свой мир, либо умирает, либо предаёт.       Он закрыл глаза, позволив себе короткий вздох.       — Но эта девчонка… — на губах появилась лёгкая тень улыбки, — она смеётся так, будто в мире всё ещё есть что-то хорошее. И, может быть… — он прикрыл глаза, — именно поэтому я не должен позволить себе привязаться.       Он замолчал.       Снаружи скрипнула дверь склада — ветер пробежался по пыльным полкам. Всё вернулось в привычное русло: тишина, гробы и его мысли.       Но где-то в глубине души Клаус чувствовал — тот голос на заднем фоне телефонного разговора он не зря узнал.       И то, что начиналось как игра с любопытной девушкой, может закончиться… чем-то куда более опасным.       И казалось бы, кроме Клауса на складе никого не должно было быть, чтобы подслушать его слова… но слушатель всё же находился.       Ребекка и Кол оставались в вечном сне, неподвижные и безмолвные, словно сама пыль покрывала их сознание. А Финн, заточённый в своём гробу, слышал всё. Каждое скрипение пола, каждый шорох ткани, каждый тихий вздох Майклсона — и, что удивительно, его это уже не пугало. Он привык к внезапным появлениям Клауса, к его бурным монологам, к его привычке разговаривать с самим собой, словно склад был его сценой.       Но сегодня было иначе. Сегодня Клаус говорил о девушке.       Обычные жалобы на предательство, на Элайджу и на вечную ненависть — всё это теперь казалось фоном, приглушённой музыкой. А имя девушки — оно звучало как шёпот ветра среди старых стен склада, как ключ к чему-то скрытому, опасному и в то же время неизбежному.       Финн понял, что эта новость — не просто случайность. Она станет пищей для его размышлений, загадкой, которая будет преследовать его до следующего визита Клауса. И в тишине пыльного склада, в темноте, среди старинных гробов и молчаливых теней, он впервые почувствовал, что не всё на этом складе подвластно времени и смерти.

***

      22 июня 2007 г.       — С днём рождения, Елена! — взвизгнула я и хлопнула хлопушкой прямо в воздух. Комната взорвалась облаком золотых и розовых блесток, которые медленно осели на волосы и плечи именинницы, сверкая в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь занавески.       В гостиной пахло шоколадом и свежеиспечённым тортом. На столе — ленты, воздушные шары, разбросанные коробочки с бантиками и горящие свечи. Миранда, вся сияющая, в нежно-голубом платье и с праздничным колпачком, стояла посреди комнаты, держа в руках торт — аккуратный, домашний, с кремовыми розочками и надписью: «С днём рождения, Елена!» Огонёк свечки дрожал от сквозняка, будто танцуя под тихий шёпот утреннего ветра.       Рядом стоял Грейсон — с тем же колпачком, но куда менее элегантным видом: немного съехавший набок колпак и неуверенная улыбка выдавали, что он старался не засмеяться. В руках — аккуратно завернутая коробка с серебристым бантом.       А вот Джереми выглядел как будто его заставили участвовать в этом утреннем безумии. Мрачный, с наспех надетым колпачком, он держал самодельный плакат с разноцветными буквами «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!», на котором кое-где виднелись пятна от фломастеров и… подозрительно шоколадное пятно в углу.       А Елена — растрёпанная, сонная, в пижаме и с кружкой, которую она всё ещё не успела наполнить водой, стояла у подножия лестницы с выражением абсолютного шока.       — Ох… — выдохнула она, моргая и оглядывая нас всех. — Неожиданно…       — Поздравляем, доченька, с днём рождения! — подошла Миранда, осторожно ставя торт на стол и обнимая Елену. Её голос звучал мягко, но с тем самым материнским теплом, от которого в груди становилось уютно. — Будь самой счастливой и доброй девочкой. Пусть все трудности обходят стороной, а каждый день начинается с улыбки.       Я хмыкнула, подмигнула и добавила:       — И будь взрывной, как твоя тётя! — в подтверждение своих слов подхватила ещё одну хлопушку и с радостным треском выпустила новую порцию конфетти прямо в воздух.       Блёстки закружились в солнечном свете, и в этот миг гостиная казалась волшебной — словно на миг время остановилось. Миранда смеялась, Грейсон пытался стряхнуть блестки с плеча, Джереми фыркал, а Елена, несмотря на сонное состояние, не удержалась и улыбнулась.       А я стояла, глядя на неё, и думала, что именно ради таких мгновений стоит устраивать весь этот бардак — ради искренних улыбок, домашнего тепла и того чувства, когда семья, несмотря ни на что, всё ещё вместе.

***

      Елена не долго праздновала свой день рождения дома. Уже через пару часов после торта и традиционных фото на фоне воздушных шаров, у двери раздался звонок — Кэролайн и Бонни, обе сияющие и нарядные, явились за именинницей, словно два маленьких урагана. Миранда и Грейсон не возражали, наоборот — только улыбнулись, обменялись заговорщицкими взглядами и сунули Елене немного денег «на угощение друзей».       И вот уже к шести вечера я, по просьбе всё той же Миранды, сижу за столиком в «Мистик Гриле» вместе с шумной компанией подростков. Сестра переживала, что Елена могла загуляться, а главное — напиться в свой пятнадцатый день рождения. Ну а кто я, если не спасительница семейных нервов?       В баре стоял лёгкий аромат жареного лука, барбекю и свежего кофе. За стойкой играло радио — тихо, но с ритмом, под который хотелось притопывать ногой. Воздух был наполнен смехом, звонкими голосами и стуком стаканов — типичный вечер в «Гриле».       Я сидела рядом с Еленой, на телефоне печатала Миранде сообщение, чтобы она не волновалась:       «Всё хорошо, я с ними. Твоя дочь жива, трезва и слегка зевает».       — Мне правда можно пиво? — с сомнением и азартом в глазах спросила Елена, чуть наклонившись ко мне через стол.       Я приподняла бровь и, не моргнув, ответила:       — Пока ты со мной — можно, — убрала телефон в сумочку и добавила, заговорщически сощурившись, — но маме не слова.       Елена расплылась в хитрой улыбке.       — Я могила, — торжественно произнесла она, делая вид, что закрывает рот на замок и «выбрасывает» ключ через плечо.       — Вы тоже, — я обвела пальцем всю компанию, вглядываясь в каждого с видом школьной учительницы на перемене.       — Я не стукач, — фыркнул Тайлер, откинувшись на спинку стула.       — Я тоже, — поддакнул Мэтт, поднимая стакан с колой.       Кэролайн при этом надула губы, словно капризная принцесса, и спросила с нарочито обиженным видом:       — А нам можно?       Бонни покачала головой, аккуратно убирая прядь волос за ухо:       — Не думаю, что это хорошая идея, Дженна.       Я фыркнула, глядя на них поверх меню:       — О, не притворяйтесь. Я уверена, вы уже пробовали пиво. Не поверю, что нет.       Кэролайн театрально вздохнула:       — Ну… обычно никто не хочет его покупать нам.       Я хлопнула ладонями, вставая со стула.       — Ладно, детки. Мамочка Дженна берёт ответственность за всех. Пойду, куплю вам по бутылке.       Реакция была мгновенной.       — Ура! Дженна — лучшая! — завизжали девчонки, чуть не сбив стулом Мэтта.       — Я знал, что в тебе есть что-то крутое, — усмехнулся Тайлер, стукнувшись кулаком с Мэттом.       — Не сомневайся, — усмехнулась я, направляясь к барной стойке. — Только если кто-то проболтается — я скажу, что это было безалкогольное.       Я подошла к барной стойке, чувствуя на себе взгляды подростков из-за спины — такие настороженные, будто я сейчас собиралась купить им яд, а не пиво.       — Пять бутылок пива и текилу, пожалуйста, — хлопнула я ладонью по стойке, стараясь выглядеть уверенно, как взрослая и ответственная тетя, контролирующая процесс.       Бармен — высокий парень лет двадцати пяти, с небрежно взъерошенными волосами и лёгкой щетиной, — поднял взгляд от бокала, который протирал уже минуту, будто вынашивал с ним глубокие философские мысли. Он скользнул глазами за мою спину, туда, где сидела моя юная банда, и тяжело вздохнул.       — Не могу, — протянул он, качнув головой. — У меня будут проблемы. Они же… несовершеннолетние.       Я закатила глаза и, не особо стесняясь, полезла в сумочку, где всегда царил хаос. Куча чеков, бальзам для губ, пара серёжек без пары, какие-то квитанции — как мини-музей повседневного безумия.       — Дайте безалкогольное пиво, — наконец нашла купюры и хлопнула ими по стойке. — И текилу. Настоящую.       Бармен приподнял бровь, но молча кивнул. Деньги исчезли со стойки быстрее, чем я успела убрать руку, и он отправился за заказом.       — Фух, — выдохнула я, пока он возился у холодильника. — Спаиваю малолеток. Мда, Дженна, ты — просто идеал для подражания. Ещё немного, и можно открывать клуб по воспитанию юных алкоголиков.       Сзади послышался приглушённый смех — то ли Мэтт, то ли Тайлер что-то прокомментировал, но я не стала оборачиваться.       Бармен вернулся с подносом: пять запотевших бутылок безалкогольного пива, аккуратно выстроенных в ряд, как солдатики на параде, и высокий шот с прозрачной текилой, в которой отражались неоновые лампы. Рядом он положил тарелочку с солью и дольку лайма.       — Ваш заказ, мисс «я-всё-контролирую», — усмехнулся он тихо, но с явным интересом.       — Очень смешно, — буркнула я, но краешком губ всё же улыбнулась.       Я взяла стопку, почувствовав, как прохладное стекло приятно охлаждает пальцы.       «Ладно, — подумала я, посматривая на свою компанию, смеющуюся у столика. — Уж лучше пусть пьют безалкогольное пиво со мной, чем потом где-нибудь за магазином хлебнут дешёвой гадости».       Я облизнула соль, одним глотком опрокинула текилу, зажала в зубах лайм и на мгновение прикрыла глаза. Горячее жжение по горлу будто смыло тревогу, усталость и легкую вину.       А потом я усмехнулась самой себе, поставив стопку обратно на стойку:       — С днём рождения, Елена. И с нервным срывом, Дженна.       Я взяла бутылки за горлышки — холодное стекло приятно охлаждало ладони, а внутри уже начинало разливаться мягкое, ленивое тепло от текилы. Голова чуть легчала, мысли становились плавнее, а шаги — увереннее. Одна рюмка не повредит, сказала я себе, тем более с такими подростками нужен иммунитет покрепче.       За столиком меня встретили одобрительные возгласы, будто я несла не пиво, а святой Грааль.       — Безалкогольное неинтересно, — промычал Тайлер, лениво откинувшись на спинку дивана и глядя на бутылки с выражением смертельно обиженного мужчины, которому подменили виски на компот.       — Не хочешь — сама выпью, — фыркнула я, ставя бутылки на стол с лёгким стуком.       — Спасибо, — не растерялся Тайлер и тут же схватил одну.       — Радуйтесь, — усмехнулась Кэролайн, забирая себе бутылку. — Нам даже такое не продают!       Она глотнула, сморщилась, но тут же сделала вид, будто наслаждается — подняла бутылку и театрально вздохнула:       — Ах, тонкий вкус зрелого хмеля и лёгкие ноты безответственности.       — Считайте, что сегодня ваш счастливый день, — сказала я, усаживаясь на край дивана. Под ногой скрипнула доска, столик был заляпан кетчупом и следами от стаканов, а воздух вокруг пропах картошкой фри и карамельным сиропом из чьего-то десерта. — Но лучше не пейте хотя бы до восемнадцати. Ну или хотя бы до семнадцати.       Я потянулась к тарелке с фри, схватила одну, макнула в соус и с хрустом откусила. Соль, жир и кетчуп — священная троица для любого плохого решения.       — Обещаю, что не буду пить ничего крепче чая… до семнадцати лет, — торжественно произнесла Елена, прижав руку к сердцу и глядя на меня глазами паиньки.       — Елена… — только начала я, но не успела договорить, как она с ангельской улыбкой открыла бутылку и сделала глоток. — Вот же девочка, — покачала я головой, усмехнувшись. — В кого ты такая упрямая, а?       — В тебя, — хором ответили Кэролайн и Бонни, после чего дружно прыснули от смеха.       Я театрально закатила глаза, но не удержалась и рассмеялась вместе с ними. И в этот момент, среди запаха жареной картошки, подростковых разговоров и тихой музыки из колонок, мне вдруг стало… по-настоящему спокойно.

***

      3 часа спустя (но это не точно — время в таких вечеринках вообще теряет смысл, как и здравый).       — Мне кажется, текила была лишней, — прошептала Кэролайн Елене на ухо, будто я была в состоянии не услышать.       — Я всё слышу, — промычала я, лицом вдавленная в стол так плотно, что если бы кто-то подложил салфетку, у неё остался бы красивый отпечаток моего уныния. Дерево пахло чем-то между лимонным средством и разбитой молодостью.       — Я позвонила твоим родителям, они скоро будут, — сообщила Бонни, подходя к столику. Она выглядела как человек, который только что поговорил не с Мирадой, а с самой судьбой и остался недовольным.       — Моя мама уже приехала, мы пойдём, — поднялся Тайлер, неловко отряхивая рубашку. На вид — трезвый. По факту — держался за стул, чтобы не упасть.       — Ещё раз с днём рождения, — добавил Мэтт, вставая. Он наклонился к Елене, поцеловал её в щёку, будто боялся, что я, как местная надзирательница, могу кинуть в него чем-то тяжёлым.       Мэтт помахал нам, и оба ушли с Тайлером — с видом детей, совершивших побег из детсада.       Когда дверь за ними закрылась, я со вздохом отклеилась лицом от стола.       — Миранда попросила приглядеть за вами, чтобы вы не напились… — я театрально указала на троицу перед собой. — Но, в итоге, напилась только я.       Я приложила ладонь ко лбу.       — Чудесно. Просто прекрасно. Я — ответственный взрослый. Пример для подражания. Почти святая.       Елена протянула руку и погладила меня по плечу, аккуратно, как гладят бешеную собаку, чтобы та не укусила.       — Всё будет нормально, Дженна, — улыбнулась она, при этом неуверенно покачнувшись.       — Конечно, — пробормотала я. — Особенно учитывая, что твоя мама увидит меня в таком виде. Если что — скажете, что меня укусил какой-то странный вирус. Алкоголес гигантиус.       Кэролайн фыркнула. Бонни закатила глаза. Елена снова похлопала меня по плечу.       А я сидела, обнимая полупустую бутылку, и думала: вот так и выглядит взрослая жизнь. Сплошное разочарование, подростки и картошка фри.       Пока девочки, хихикая, обсуждали свои грандиозные планы на каникулы (которые, судя по их восторгу, включали максимум — поспать до десяти и сходить на озеро), я вдруг почувствовала, как в сумке что-то завибрировало.       — Кто там ещё? — проворчала я, залезая в бездонную пропасть своей сумочки. Внутри можно было найти всё… но вот телефон — это уже был квест.       Наконец ухватив его, я, даже не взглянув на экран, ткнула «принять».       — Алло, ик… — чётко, громко, гордо — как человек, который уже смирился со своим состоянием. — Кто бы мне сейчас ни звонил, предупреждаю: я не в особо трезвом уме. Если скажу что-нибудь странное — заранее прошу прощения.       Я даже подняла палец, будто собеседник мог меня видеть.       «Хорошо, что я эту речь заранее репетировала… должно звучать солидно», — самодовольно подумала я.       — На удивление много правильно связанных слов, — ответил знакомый насмешливый голос. Низкий. Легко-ленивый. Уверенный. И слишком довольный собой.       Я почти услышала, как он улыбается.       — Ник?.. — я от неожиданности чуть не хлопнулась обратно на стул.       Теперь точно проснулась. Ну… относительно.       Я резко поднялась, зацепив бедром стол — тот жалобно заскрипел. Девочки синхронно подпрыгнули на местах.       Прижав телефон к груди, я шёпотом процедила:       — Я выйду на пару минут.       Елена подняла брови, Кэролайн округлила глаза, а Бонни выглядела так, будто мысленно уже читала мне лекцию о последствиях.       Но все трое всё-таки кивнули — с тем видом, как будто отпускают в ночь не трезвую девушку, а бомбу с таймером.       Я же покачнулась, вдохнула, выдала монолог о собственной трезвости самой себе — и направилась к выходу, цепляясь за стулья, столы и остатки достоинства.       Только выбравшись на улицу, где прохладный вечерний воздух приятно щёлкнул меня по щекам как строгая училка — «соберись, Дженна» — я прижала телефон к уху. Голова чуть кружилась, но по крайней мере я уже не была на уровне «выпей ещё — и твой мозг перезагрузится».       — Приве-е-ет, — протянула я так сладко, что сама подумала: если это сейчас звучало как сироп на липучке — то это максимум.       Но… возможно, на деле из меня вылетело что-то вроде «прие». И честно? Я не собиралась это проверять. Никогда.       — Много выпила? — его вопрос прилетел мгновенно, как будто он ждал этого с секундомером.       — Пол стакана ведра, — заявила я с важностью шаманки, которая уверена в том, что сказала не бессмыслицу.       В трубке повисла пауза. Тонкая, звенящая. И потом — взрыв его смеха. Такой откровенно веселый, что мне захотелось для храбрости ещё раз хлебнуть воздуха.       — Значит, уже всё запущено, — хмыкнул он.       — Угу… — губы сами сложились в обиженную утку. — Я просто… ну… день рождения племянницы. Залила в себя чуть-чуть. Парочку шотов. Как нормальный взрослый человек, который может держать алкоголь… ну, теоретически.       — И как понимаю — теоретическая часть была провалена? — в голосе Ника уже плясали насмешки.       — Я бы сказала… мой организм решил уйти в отпуск без предупреждения, — выдохнула я. — Я думала, что от пары шотов ничего не будет, но…       — Но? — с искренним интересом поторопил он.       — Не рассчитала, — с трагической обречённостью призналась я. — Вообще. Ноль процентов расчёта.       — Слушай, да это слышно, — усмехнулся Ник. — Очень слышно.       Он звучал так спокойно, так довольным, будто наблюдает забавный спектакль, где я — пьяная клоунесса, танцующая на собственном достоинстве. И почему-то… не раздражало.       Только слегка щёлкнуло внутри оттого, что он слышит, как у меня язык заплетается. А ему это, кажется, искренне нравится.       — Слышно? — переспросила я, прищурившись на пустоту перед собой так, будто там висел невидимый Ник и я могла ткнуть его пальцем в смешливую ухмылку. — Ха. Отлично. Значит, мой голос сейчас работает в режиме «с сеньором текилой и позором».       — О, даже хуже, — хмыкнул он. — Ты звучишь так, будто пытаешься быть серьёзной… но мир вокруг тебя катится под углом градусов так сорок.       — Ну… я хотя бы красиво падаю, — буркнула я, цепляясь за перила, потому что земля внезапно решила слегка поехать вправо. — Плавно. Как лебедь. Примерно. Ладно, как слегка раненый лебедь. Или пингвин. Давай на пингвине остановимся.       Он опять тихо рассмеялся. Низко. Тепло. Чёрт. Я почувствовала, как щеки начинают гореть, и это явно был не алкоголь. Хотя… у алкоголя прекрасные оправдательные способности.       — И почему же ты пила на дне рождения племянницы? — уточнил Ник, и в голосе его было не просто любопытство… а что-то вроде мне реально хочется это слышать.       — Потому что мне пришлось быть ответственной тётей, — серьёзно произнесла я, держа удар, пока ветер раскачивал мои волосы. — А ответственная тётя должна быть… э-э… расслабленной. Чтобы не нервничать. Чтобы не кричать на детей. Чтобы не спорить с барменом. Чтобы…       — Чтобы выпить половину ведра? — мягко уточнил он.       — Ты удивишься, как облегчает жизнь половина ведра, — указала я пальцем в воздух, будто он видел.       — Я уже не удивляюсь. Я слушаю, — отозвался Ник.       Я пошатнулась, но удержалась, опершись на стену. Холодная кирпичная кладка приятно царапнула спину, возвращая немного трезвости.       — Короче, — вдохнула я. — Елена праздновала с друзьями. Я, как порядочная взрослая женщина, купила всем безалкогольное пиво… и, ну… чуть-чуть текилы себе. Ну, совсем чуть-чуть. Капельку. Миллиметрик.       — Миллиметрик? — повторил Ник подозрительно медленно.       — Да, — кивнула я очень серьёзно. — Просто… эта капля решила, что должна занять место в моей жизни. Много места.       — Судя по твоему голосу — она заняла всё место, — спокойно резюмировал он.       Я закусила губу, улыбаясь сама себе.       — Ну… может быть… самую малость.       — Самую, — мягко подтверди он. — А говорила, что трезвая.       — Я сказала «не особо трезвая»! — возмутилась я, выставляя указательный палец, будто передо мной стоял сам Ник и я собралась читать ему морали. — Это разные вещи. Очень разные. Я ещё очень даже… соображаю.       — Да? — протянул он лениво, как будто видел всю мою шаткость через телефон. — Докажи.       Я моргнула. Ой. Кажется, началась игра.       — Доказать? — переспросила я, стараясь не начать икать. — Пф. Легко. Я… я могу… э-ээ…       Мозг вывалился в сугроб и отказался вставать.       — Ну?.. — Ник, зараза, явно улыбался.       — Я могу связать… три… сложных… слова.       — Давай, — поощрил он.       — Философ… футуристический… п-… п… вот зараза… параллелепипед! — выдохнула я с победоносным видом.       Секунда тишины. И Ник взорвался смехом. Настолько искренним, что меня саму накрыло волной смеха.       — Ладно, — выдохнул он, наконец успокаиваясь. — Ты точно не трезва. И, знаешь… это даже мило.       Я замолчала. На секунду. Потому что сердце сделало идиотский скачок вверх, как подросток, который увидел своего кумира.       — Милое — моё второе имя, — пробубнила я. — Но мы никому об этом не расскажем. Я же должна оставаться опасной.       — Обещаю, — прошептал он очень тихо. — Никому.       От его голоса у меня внезапно побежали мурашки по позвоночнику.       Вот дерьмо…       Похоже, текила — не единственное, что вскружило мне голову.       — Знаешь… — начала я неожиданно даже для самой себя.       Опасное начало. Очень опасное. Пьяный мозг решил выйти на сцену и сказал: «Держи мою текилу, я сейчас всё испорчу».       — Что «знаешь»? — спросил Ник, и в его голосе появилось что-то осторожное. Как будто он понял: я сейчас скажу что-то такое, что в трезвости никогда бы не выговорила.       Я прикусила губу, попыталась сосредоточиться… и величественно провалилась.       — Я бы… — начала я, чуть раскачиваясь, — я бы хотела тебя увидеть.       Тишина. Телефон слегка потрескивает от ночной влажности, а Ник… молчит.       — Увидеть, — повторил он медленно. — Сейчас?       — Ну, не прямо сейчас, — махнула я рукой в воздухе, будто развеивала его сомнения (или мух). — Хотя… вообще… почему нет? У тебя же… э-э… такие милые… ямочки…       Я услышала, как он резко вдохнул. Даже через телефон.       — Какие… ямочки? — спросил он, хрипловато.       — На щеках, — пояснила я с уверенностью профессора Академии Наук Пьяных. — Когда ты смеёшься. Они такие… мило-убойные. Ты улыбаешься — и всё. Человек готов. Вот просто… готов. К чему угодно. К падению с высоты. К предательству. К тому, чтобы… эх…       Я потеряла мысль и уставилась на свет фонаря, который слегка раздваивался.       — Дженна… — начал он осторожно. — Ты точно понимаешь, что говоришь?       — Нет, — честно призналась я. — Но ты слушай. Я уже начала, значит должна закончить. Это правило.       Он тихо рассмеялся. Боже. Опять этот смех. Тёплый, бархатный, немного хриплый.       И я, как полный идиот, выдохнула в трубку:       — Вот… вот это… — указала я в воздух. — Вот ЭТО. Твой смех. Он такой… бархатный. Как… как тёмное вино, понимаешь? Ты смеёшься — и как будто тёплым пледом накрываешь.       — Пледом? — повторил Ник, и я услышала, как он сдерживает улыбку. — То есть… я — плед?       — Бархатный плед, — уточнила я строго. — Не порть образ.       Теперь он засмеялся уже открыто. Чёрт. Да прекрати же ты, мужчина, я тут и так шатаюсь эмоционально и физически.       — Дженна, — протянул он мягко. — Ты будешь жалеть, что сказала всё это.       — Буду, — согласилась я. — Завтра. Возможно. Но сейчас я… я честная. И… вообще… мне нравится твой голос. И я бы хотела — ну вот просто — увидеть, какой у тебя вид, когда ты так смеёшься.       В трубке снова тишина. А потом очень тихо, почти шёпотом:       — Ты понятия не имеешь… как сильно я хочу тебя увидеть тоже.       Мир качнулся. Не от алкоголя. От этих слов.       — Я… да? — выдохнула я, будто кто-то ударил по воздуху прямо у меня в груди.       — Да, — повторил он, ещё ниже, тише… как будто боялся спугнуть.       Холодный ветер коснулся щёк. Или это жар с них уходил — я сама не знала. Пьяная голова вдруг сделалась пустой, а сердце наоборот — слишком шумным.       — Ты… правда… — сглотнула я, — хочешь?       — Дженна, — он говорил так, как будто говорит не в телефон, а стоит прямо напротив меня, — если бы ты знала, сколько раз я ловил себя на мысли, что представляю, как ты выглядишь, когда улыбаешься. Или когда злишься. Или когда называешь меня занудой… или когда вот так… болтаешь, запинаясь от алкоголя.       — Я не зап… — возмутилась я и тут же запнулась о собственные слова. — Запина… юсь… ну ты понял.       Он тихо рассмеялся снова. Ну почему он так смеётся? Почему этот смех делает что-то странное с моими коленями?       — Ты понимаешь, — продолжил он мягко, — что если бы ты сейчас стояла передо мной… я бы…       Он замолчал. Не потому, что не знал, что сказать. А потому что знал слишком хорошо.       Я сглотнула, наклонившись к холодной кирпичной стене за своей спиной.       — Что бы ты? — шепнула я, сама удивившись, как хрипло это прозвучало.       Он медленно втянул воздух. Я слышала каждый сантиметр этого вдоха. Каждую эмоцию.       — Не уверен, что смог бы удержаться, — тихо ответил он. — Не уверен, что был бы джентльменом.       Ох.       Ох, нет.       Это было ужасно и прекрасно одновременно.       — Я… э-э… — попыталась я собрать слова, но они выскальзывали, как мыльные пузыри. — Ник… ты… ты не должен… то есть… я пьяная… ты не должен говорить такое… потому что… э-э…       — Потому что? — спросил он, и в его голосе было всё: тень улыбки, лёгкая опасность, что-то хищное и… неожиданно тёплое.       — Потому что мне нравится, — прошептала я почти неслышно. — И это… плохо. Очень плохо. Наверное.       Он выдохнул так, как будто слова вышибли воздух у него из груди.       — И мне нравится, — признался он. — Слишком.       Я прижала ладонь ко лбу, пытаясь хоть как-то удержать пьяную реальность на месте. Ветер, ночь, телефон, его голос — всё смешалось.       — Дженна, — продолжил он тихо, очень осторожно, — скажи честно… если бы я сейчас был рядом… ты бы позволила мне увидеть эти… твои глаза, когда ты говоришь такие вещи?       — Ты бы и больше увидел, — вылетело у меня из рта до того, как мозг успел схватиться за эту фразу.       Тишина.       И медленный, хищный, почти довольный выдох в трубке:       — Понятно…       Я резко прикрыла рот рукой.       — Нет! Не то! Я имела в виду— это не— я не специально— ой, блин!       Он тихо, очень тихо рассмеялся. И на этот раз смех был… другим. Тёплым, но с оттенком чего-то… опасно-нежного.       — Дженна, — сказал он, — мне кажется, тебе пора домой.       — Мне тоже, — простонала я. — И желательно — без свидетелей.       — Позвони, когда будешь дома, — его голос снова стал мягким. — Чтобы я знал, что ты в порядке.       — Ладно, — выдохнула я. — Но ничего больше не спрашивай. Мой мозг на перерыве.       — Понял, — улыбнулся он. — Хотя… твой «пьяный мозг» сегодня был удивительно честным.       — Ужас, — закрыла я глаза. — Завтра буду притворяться, что половины этого разговора не было.       — А я — что услышал каждое слово, — мягко возразил он. — И запомнил.       Я почти разогрелась под холодным ветром. И это было абсолютно несправедливо.       — Спокойной ночи, Дженна.       — Спокойной ночи, Ник… — прошептала я. — И… пожалуйста… не улыбайся.       — Почему? — спросил он с фальшивой невинностью.       — Ты знаешь почему, — проворчала я.       — Возможно, — хмыкнул он. — Ты сама сказала — ямочки.       Я застонала, запрокинув голову.       — Всё. Я кладу трубку.       — Ладно, ладно, — рассмеялся он. — Иди. Но напиши, когда будешь дома.       Я нажала «отбой» и уставилась в небо.       «О господи… что я только что наделала?»

***

      Утро следующего дня       — Мммм, — протянула я, когда кто-то бесцеремонно столкнул меня ногой с кровати.       Вообще-то я надеялась, что это кровать. Но по ощущениям — я провела ночь на полу, на совести и на паре обвинений в адрес текилы.       Подняв голову чуть выше ледяного паркета, я откинула волосы с лица… и те, что почему-то были у меня во рту. (Серьёзно, я вчера пыталась съесть собственную причёску? Новые глубины моего позора открываются с каждым вздохом.)       Провела рукой по волосам и поняла, что они на ощупь как старая проводка, которой давно пора на пенсию. Спутанные, жёсткие, торчащие во все стороны — как будто ночью я дралась с вентилятором. И проиграла.       Опустив взгляд на себя, увидела, что я так и легла в той же одежде, что была вчера. Только вот она была… слегка грязной. (Молюсь всем силам — пусть это грязь улицы, а не последствия того, что желудок решил объявить забастовку.)       — Живая? — раздался сверху сонный, но слишком уж бодрый для утра голос Елены.       Я подняла взгляд и увидела её лицо. Идеально чистое, свежее, чуть припухшее от сна, но всё равно раздражающе нормальное. Ну конечно. Кто-то рождается с магией утренней красоты, а кто-то — я.       Огляделась. Оказалось, что спала я в её комнате и её кровати. Причём, судя по вмятине, мы спали вместе, и в какой-то момент я просто самоустранилась на пол, как неудачное приложение, которое само закрывается.       — Кажется… — прохрипела я, голосом старого радиоприёмника.       Пошатываясь, поднялась с пола, как восставшая из мертвых, и опустилась на край кровати, потирая лицо. Лицо, кстати, болело. Видимо, пол был очень убедительным собеседником.       Повернув голову в сторону, увидела зеркало на туалетном столике… и в нём — панду. То есть себя. Но, откровенно говоря, разница была минимальной.       Тушь была размазана так, как будто я вчера плакала над трагической судьбой ложки, а потом решила умываться песком. Под глазами — два идеальных чёрных пятна. Я выглядела, как будто меня ночью кто-то пытался закрасить маркером.       — Прекрасно, — выдохнула я. — Потрясающе. Если кто-то искал натуральный хоррор-эффект — он у меня на лице.       Елена тихо хихикнула.       — Перестань смеяться, — буркнула я. — У меня моральное право выглядеть как кошмар. Я вчера пила текилу. А это, между прочим, преступление против человечности.       — Как скажешь, — протянула Елена с подозрительно хитрой ухмылкой, поднимаясь с кровати. Выглядела она как человек, который спал, а не участвовал в ночном марафоне «Пей, детка, пей». Раздражающе бодрая. Она поплелась в сторону ванной, потягиваясь, будто кошка, у которой нет проблем в жизни.       — Кстати, — сказала я, пытаясь нащупать хоть один нейрон, который остался жив после вчерашнего, — а как мы добрались домой? Потому что я… вообще… ничего не помню.       Я поплелась за ней, виляя как человек, который ещё не определился: он всё ещё пьян или уже трезвеет, но жалеет об этом.       — А что ты помнишь? — спросила Елена, включая воду. Она наклонилась к крану и умылась, как в рекламе: аккуратно, освежающе, красиво.       Я повторила за ней — правда, у меня получилось скорее «ликвидация последствий катастрофы».       — Эээ… — протянула я, пытаясь по крупицам собрать обрывки вчерашних событий. — Кажется… Тайлер и Мэтт ушли… потом у меня зазвонил телефон… и… всё. Тьма. Лаконично, как моя биография.       Елена вздохнула, вытирая лицо полотенцем, и от этого выглядела ещё более бесконечно утомляюще-опрятной.       — Ну, — начала она, вспоминая, — ты вышла поговорить по телефону. Минут на двадцать. Или сорок. Или час — трудно сказать, ты пропала как в портал Нарнии. Потом приехали мама с папой и забрали меня, Кэролайн и Бонни… а тебя мы нашли возле поворота Мистик Гриля.       Она сделала паузу. Слишком драматичную паузу.       — Ты сидела на бордюре… и странно хихикала.       Я замерла. Прямо с руками, полными воды, зависла, как глюкнувшее приложение.       А потом резко, в панике, шлёпнула себя по лицу водой. Один раз. Второй. Третий. Вода летела во все стороны, как будто я пыталась смыть не тушь, а сам факт своего существования.       Я подняла глаза в зеркало… и увидела, что тушь размазалась ещё больше. Теперь я была не простой пандой. Я была пандой, которую жизнь потрепала и морально уничтожила.       — Позор мне, — простонала я и опустилась на корточки, будто собираюсь признаться в грехах или вызвать дух трезвости. — Можно меня обратно на завод, я бракованная.       — Кстати… — Елена прищурилась, будто только сейчас вспомнила что-то очень важное. — Твой телефон разрывается от звонков со вчерашней ночи.       И как по заказу, будто в фильме, из её комнаты донёсся мерзкий писк-виброзвонок. Тот самый звук, который обычно бесит, а сейчас ещё и пробивает похмельный мозг как дрелью.       Но пока я пыталась смыть тушь, размазав её из варианта «панда» в вариант «панда, которой жизнь дала подзатыльник», звонок оборвался.       — Да чтоб тебя… — буркнула я, схватив первое полотенце, которое попалось под руку, вытерла лицо как попало и почти бегом направилась в комнату.       Именно почти бегом, потому что баланс у меня был как у новорождённого лося: шаткий, сомнительный, рисковый.       — Ты даже во сне бормотала, — продолжила Елена совершенно монотонным голосом, будто комментировала погоду. — Что должна кому-то позвонить и сказать, что добралась домой. Прям как автоматическая голосовая почта.       Она подошла к тумбе, достала мой телефон — мою беду, мою карму, моё социальное самоубийство — и кинула его в мою сторону.       Хорошо, что мои рефлексы всё ещё живы, я поймала телефон на лету. Едва. Если бы упал — он бы, наверное, умер, как и моя репутация.       — Спасибо, — пробормотала я, открывая телефон-раскладушку. Щёлк. Как приговор.       На экране красовалась цифра.       «42 пропущенных вызова».       — Дьявол… — выдохнула я, поджав губы так, будто пыталась удержать своё достоинство от побега.       Все пропущенные — от Ника.       Все.       С вечера. До утра.       Но сообщений — ноль. Ни слова. Ни точки.       Ну да… это же Ник.       Ему переписки не нужны: ему нужно позвонить, услышать, как ты дышишь, и загадочно молчать половину разговора.       Но всё же… сорок два пропущенных?       Это уже уровень:       «Либо ты умерла, либо тебя похитили, либо ты меня бесишь, потому что игнорируешь».       Я открыла список «Недавние» и… да. Помимо пропущенных, там был вчерашний вызов… и наш тридцатиминутный разговор.       На который я вспомнила только первые две минуты. А дальше — чёрная дыра, алкоголь и, вероятно, моя глупость, вышедшая в открытый космос.       Я уставилась на экран, как на документ, подтверждающий моё преступление против здравого смысла.       — Тридцать минут… — прошептала я. — Господи, надеюсь, я не призналась ему в любви… или хуже… не начала петь.       Елена тихо хихикнула.       И я в этот момент реально почувствовала, как моя душа вышла из тела, посмотрела на всё это сверху и грустно покачала головой.       — Ник звонил? — спокойно спросила Елена, будто спрашивала: «Ты соль покупала?»       Меня будто прошибло током 220 вольт, и я резко подняла голову, как зомби, которого вернули к жизни неправильным ритуалом.       — Ты знаешь про Ника? — прищурилась я, медленно поднимая взгляд на племянницу, словно опасалась, что сейчас услышу то, что разрушит мою психику окончательно.       Елена фыркнула, открывая шкафчик с одеждой.       — Ты вчера нам все уши прожужжала про него, пока не уснула. А он, видимо, очень загадочный, потому что ты повторяла это раз сто, — хихикнула она, доставая футболку.       Я закрыла лицо руками.       — Господи, дай мне мозгов, — простонала я, чувствуя, как по телу расползается стыд величиной с Францию. Даже спрашивать было страшно — что я там успела брякнуть? Имя, детали? Сравнила его с кем-то? Призналась в чем-то? Пела?       — И да, — продолжила Елена с таким видом, будто сообщала важнейшую сплетню века, — теперь о твоём загадочном Нике знает каждый, кто был в машине.       Я замертво рухнула лицом в кровать. Подушка заглушила мой истеричный вздох, но не погасила желание провалиться под землю, желательно без свидетелей.       — Убейте меня. Просто… возьмите подушку и… — пробормотала я в ткань.       — Нет, — сказала Елена с неожиданной жёсткостью, сложив руки на груди и повернувшись ко мне. — Ты ещё обещала нас с ним познакомить.       Она ткнула в меня пальцем.       — А уже потом можешь… ну, хотя нет, — она пожала плечами. — Мы ещё не достаточно поиздевались над тобой. Рано.       Я издала звук, похожий на вой умирающего тюленя, и медленно сползла под одеяло, словно пыталась стать коконом и исчезнуть из этого мира.       — Варвары… — промычала я, не поднимая головы и звуча так, будто разговариваю через три слоя ткани и глухой стыд.       — Зато честные, — весело добавила Елена и закрыла шкаф, словно ставила точку в моем утреннем унижении.       Телефон завибрировал рядом настолько резко, что я взлетела на месте, как кот, которому подложили огурец. Экран вспыхнул, и там, как насмешка судьбы:       Ник.       — Ооооо, — пропела Елена, вытягивая шею как жираф, который вот-вот увидит сплетню всей своей жизни. На её лице появилась улыбка уровня: «я сейчас узнаю ВСЁ, даже то, чего ты сама не знаешь». — Ну давай же, ответь, тётя Дженна. Это судьба.       — Это похмелье, — огрызнулась я, — а не судьба.       Телефон вибрировал так настойчиво, будто собирался пробиться мне под кожу и там умереть. Каждая вибрация звучала как приговор: «Подними. Подними. Под-ни-ми.»       — ДАВАЙ! — Елена уже прыгала вокруг кровати, хлопая в ладоши, как ребёнок, который увидел Санта Клауса, только вместо подарков ждёт драмы. — Я хочу услышать голос этого твоего… таинственного романтика из телефона.       — Замолчи, пожалуйста, — прошипела я, но палец, предатель, уже нажал «ответить».       Самосаботаж — моё второе имя.       Я поднесла телефон к уху, скривившись так, будто собиралась занырнуть в кипяток.       — …Алло?       На том конце тишина. Пару секунд. Холодная, как моя совесть.       А потом:       — Ты жива? — низкий, слегка хриплый голос Ника. — Потому что после сорока двух пропущенных я уже решил, что тебя либо похитили, либо ты умерла от стыда.       Голос был недовольный ровно настолько, насколько можно быть недовольным, не начав кричать. Ну что ж… заслужено.       Елена, услышав этот голос, открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Смотрела на меня как на живую версию сериалов «Сплетницы» и «Сверхъестественного» одновременно.       — Я… полужива, — пробормотала я, звуча как загрузочный экран Windows. — Вчера… была внезапная смерть мозга.       — О, это я заметил, — усмехнулся Ник. — Особенно учитывая, что ты пообещала перезвонить, когда будешь дома… и не перезвонила.       Я застонала так, как будто мне пытались вырезать душу ложкой.       Елена захихикала, прикрывая рот рукой, но глаза её смеялись как будто она смотрела комедию века.       — Я… уснула, — промямлила я, прикрывая глаза ладонью. Хотелось, чтобы земля вежливо открылась и затянула меня обратно спать.       — Хааа, — протянул Ник, устало, но как-то… слишком понимая. Значит, он привык к моему цирку? Потрясающе.       Елена чуть не рухнула на пол от смеха, хватаясь за живот.       — Я хочу умереть, — драматично прошептала я.       — Поздно, — хмыкнула Елена. — Теперь ТЕПЕРЬ рассказывай. СКОЛЬКО ЕМУ ЛЕТ? Он красивый? Он высокий? Он не маньяк? Он богатый? У него есть собака? Он вообще откуда? Ты с ним встречаешься? У тебя роман? ПОКАЖИ ФОТО!       — Прекрати допрос, — велела я ей, прикрывая микрофон ладонью.       — Ты не одна? — тут же спросил Ник, как будто слышал всю сцену.       — Нет, — буркнула я. — У меня тут комитет по моим личным провалам.       — Передавай комитету привет, — мягко усмехнулся Ник.       Елена мгновенно подпрыгнула, как пружина.       — ПРИВЕТ!!!       Я едва не выронила телефон. Если бы сердце могло перекатиться — моё бы перекатилось в пятки.       Секунда тишины. А затем Ник, явно усмехаясь:       — У тебя… очень живая семья.       — Это ещё мягко сказано, — простонала я, звуча как человек, который только что пережил позорную социальную смерть.       — Мы поговорим позже, когда ты окончательно воскреснешь, — мягко сказал Ник. — И, Дженна… — Тихо. Почти шёпотом: — Я рад, что ты в порядке.       Гудки.       Я опустила телефон, будто он весил десять килограммов и был сделан из моей ответственности.       Елена смотрела на меня как на сокровище, которое вот-вот откроет портал в новое измерение.       — Ну всё. — сказала она, сложив руки на груди. — Рассказывай всё. С самого начала. И не вздумай что-то пропустить.       Я закатила глаза.       Чудесно. Новый день, новые пытки.

***

      Утро. Кухня. Время казни.       Я только присела за стол, ещё теплая от душа, с мокрыми волосами, стекающими по футболке, и глазами, которые кричат: «Ещё одно слово — и я съем вас всех живьём», как на меня уставились четыре пары глаз.       Елена — сияющая, как будто она только что выиграла какую-то семейную лотерею под названием «Вытащи Дженну на чистую воду».       Джереми — сонный, но уже развлекающийся.       Миранда — строгий прокурор.       И, конечно же, Грейсон — живое воплощение фразы «я всё вижу».       — Ну? — первой нарушила тишину Миранда, ставя передо мной тарелку с такой торжественностью, будто вручала мне обвинительное заключение. — Кто такой Ник?       Я чуть не поперхнулась воздухом. Зарядили по полной.       — Ник? — тут же переспросил Грейсон, как будто услышал имя убийцы из криминального сериала, который давно смотрит вполглаза.       — Это не ваше дело, — отрезала я, тянусь за кружкой как утопающий за спасательным кругом.       Но Елена, эта маленькая жизнелюбивая предательница, ловко отодвинула кофе, будто отбирала у хищника добычу.       — Ты получишь кофе, — сообщила она самым ангельским голосом, — когда нам всё расскажешь.       Я медленно повернулась к ней.       Она улыбалась.       Я — нет.       — Всё? — уточнил Джереми таким деловым тоном, словно готовил интервью. — Типа: откуда он, кто он, сколько ему лет, как выглядит, чем пахнет, или просто «всё»?       Я уставилась на него так, будто в нём лежит ответ на вопрос: «Где я ошиблась в жизни?»       — Просто ешь.       — Значит, пахнет ХОРОШО, — сделал вывод Грейсон, уже притягивая к себе салфетку, чтобы начать записывать. Серьёзно. Он чуть не достал ручку. — Я записываю.       — Ничего ты не записываешь! — шикнула я, как кошка, которой наступили на хвост.       Он поднял бровь, медленно, словно собирался произнести речь на свадьбе:       — Ооо, так значит он прежний любовник? Новый? Тайный? Запрещённый? Самовлюблённый? Всё сразу? Пожалуйста, удиви меня, я подготовлен.       — Папааа! — взвизгнула Елена.       — Что? — невинно развёл он руками. — Это важная информация. И, давайте будем честными, — он наклонился вперёд, — у Дженны вкус на мужчин всегда был… выдающимся.       Я шлёпнула ладонью по столу.       — Он НЕ мой парень, ясно?!       Все четверо, идеально синхронно, будто репетировали перед зеркалом:       — Агааааа…       Серьёзно. Это можно было использовать как звуковое оружие для пыток. Я аж плечами дёрнулась.       Миранда подалась ближе. Локти на стол. Глаза сузились — включён режим рентген-сканера.       — Он тебе нравится? — спросила она таким тоном, будто могла определить ложь на молекулярном уровне.       Я замерла. Вся кухня замерла. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть. Стук часов стал НАМНОГО громче моего пульса.       — …возможно, — выдавила я сквозь зубы, как человек, подписывающийся на сделку с дьяволом.       Три секунды.       Четыре.       Пять.       И…       — А-А-А-А-А!!! — подпрыгнула Елена так резко, что её стул чуть не улетел назад. — Я ЗНАЛА! Она краснеет! КРА-СНЕ-ЕЕЕТ!!!       — Я НЕ краснею! — прорычала я.       — Ты краснеешь, — спокойно и даже восхищённо заметил Грейсон. — Ты как томат. Очень зрелый.       Я схватила кружку так, будто собиралась ею ударить. Предупреждающий рык вырвался сам. Джереми поднял руку:       — А фото покажешь? Ну… для проверки безопасности. Вдруг у него… опасная физиономия.       — Нет, — рубанула я.       — Тогда он точно красивый, — заключил Джереми с видом эксперта, который только что провёл глубокий анализ данных.       Я уткнулась в ладони, пряча лицо.       Пусть кто-нибудь выключит этот день. Пожалуйста. Выдерните батарейку из реальности.

***

      И так, проведя практически всё лето в Мистик Фоллс, где меня дружно троллили по поводу Ника даже спустя месяц (а Гилберты — народ упорный, если нашли тему для издевательств, они её не отпускают), пережив несколько дискотек, пару бессонных ночей, едва не уехавшим автобусом, я наконец-то собиралась обратно в колледж.       Точнее… в свой домик, который за лето превратился в заброшенное хранилище пыли и духов прошлого семестра. Там мне предстояло закупить работу всей бытовой Вселенной — от салфеток, до освежителя воздуха, еды, ручек, тетрадей, блокнотов и еще той непонятной мелочи, которая всегда заканчивается в самый неподходящий момент.       Поэтому я решила уехать быстро, не устраивая драму уровня «Титаника», как в прошлый раз. Тогда мы так долго обнимались и прощались, будто в последний путь отправляли. Я расплакалась, они расплакались, автобус уехал мимо (дважды), и в итоге я осталась ещё на пару дней… и приехала в колледж поздно вечером, и опоздала на первую пару.       С тех пор я практикую технику «Быстрый побег». Хватаю сумку — и в машину. Объятий минимум, слёз минимум, шансов передумать и остаться ещё на месяц — тоже минимум.       Но, конечно же, мой мозг — предатель.       Стоило мне выехать за пределы Мистик Фоллс, как внутри всё начало сжиматься так, что хоть обратно разворачивайся.       — Вы хоть и засранцы… но я вас так люблю, — прошептала я в пустоту, вспоминая их лица, и всхлипнула так драматично, будто снималась в мыльной опере.       Перед глазами всплыла Елена, размахивающая руками и крича: «Пиши мне каждый день! Нет, КАЖДЫЕ ПОЛ-ЧАСА!»       Джереми, который изобразил из себя крутого, но в конце крепко меня обнял и тихо сказал: «Если тебе там кто-то сделает больно — звони, я приеду».       Миранда, пытающаяся удержать слёзы, но неудачно, и Грейсон, который пытался выглядеть строгим, но всё равно сунул мне в руки пакет с едой «на дорогу», поцеловал в лоб, как обычно целует Елену, и сказал: «Береги себя. И… береги зятя». (Елена в тот момент чуть не упала… я тоже.)       Их лица вспоминались по очереди, будто слайд-шоу в голове.       Сердце так неприятно сжалось, что я сама себе прошипела:       — Не реви, идиотка, ещё десять минут дороги — и тушь будет на подбородке.       Но стоило мне посмотреть в зеркало заднего вида и увидеть, как позади постепенно исчезают деревья Мистик Фоллс… как по щеке скатилась слеза.       — Ну вот, — буркнула я, стирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я официально чувствительная тряпка. Поздравляю.       Машина мчалась вперёд, а я уже скучала так, будто уезжала не на учёбу… а лет на десять в ссылку.       Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. На полпути машина начала как-то странно подрагивать. Не так, чтобы прям «мы сейчас умрём», но достаточно, чтобы у меня внутри зажглась та самая тревожная лампочка, которая обычно говорит: «Детка, тебе пиздец».       Но, разумеется, я сделала вид, что всё нормально, потому что а вдруг само пройдёт.       Спойлер: не прошло.       Через пару секунд машину повело в сторону. Я сначала попыталась списать это на «ну вдруг асфальт волнами», хотя даже в свете фар было видно — трасса ровная, как мои попытки не нервничать.       И вдруг раздалось это радостное:       Флоп-флоп-флоп.       И вибрация начала такая, будто колесо внезапно решило жить своей отдельной жизнью. А когда я нажала на тормоз — меня повело так, будто я участвую в каком-то дрифте от бедности.       В панике съезжая на обочину, я едва не въехала в дерево — спасибо, хоть такси до того света не заказала. В итоге машина встала, и я, дрожа, вырубила двигатель.       — Бог ты мой… — выдохнула я так, будто пробежала марафон.       С повышенным сердцебиением я пыталась восстановить дыхание. Минут пять, может десять… Время вообще перестало существовать — как всегда, когда всё идёт… очень плохо.       Когда я наконец перестала дышать как разъярённый бык, вышла из машины. Темень такая, что даже свои мысли еле вижу. Хорошо хоть фары светили так, будто у них амбиции быть солнцем.       Обошла машину… и да. Здравствуй, страшный сон всех водителей: колесо сдулось в ноль, как мои надежды на спокойную дорогу.       — Ну конечно, — простонала я. — Так и знала, что надо было остаться в Мистик Фолс… хоть комары бы жрали, но машина была жива.       Огляделась. Трасса пустая, как мозги у тех, кто за мной подкатывал этим летом. Ни машины. Ни людей. Ни даже маньяка — обидно. Помочь — некому.       Пришлось идти обратно к машине за сумкой. Достала телефон. Нажала кнопку. И… чёрный экран.       — Нееееет! — протянула я трагично, будто в финале дешёвой мыльной оперы.       Я потрясла телефон, нажала кнопку ещё раз. Ноль эмоций.       — Супер, — процедила я. — Колесо в минус, телефон в минус, настроение в минус… Вселенная, детка, ты сегодня прям отрываешься.       Бросив телефон обратно в салон так, будто это он во всём виноват, я опустилась на корточки возле машины и прислонилась спиной к задней двери. Холодный металл упирался между лопатками, но мне было уже всё равно — меня морально выдоила эта ситуация.       Задрав голову к небу, я увидела звёзды. Яркие, нагло красивые, как будто специально решили сегодня блистать сильнее обычного.       — Вот же… классно, да, — пробормотала я. — Разглядываю звёзды не где-нибудь на пикнике, а как полный бедолага, на трассе, ночью, без телефона, с колесом-пердохой.       Постучала затылком по двери несколько раз.       — Думай, Дженна, думай, — простонала я, как будто могла выбить себе гениальную идею. — Ладно. Попробую сама поменять колесо… хотя если учесть мой талант, я, скорее всего, просто сломаю домкрат и расплющу себе ногу.       Встав, отряхнула колени, обошла машину и открыла багажник. Порыв холодного ветра ударил в лицо, и я вздохнула так трагично, что могла бы выиграть Оскар. В этот момент боковым зрением заметила — за спиной что-то светануло. Причём ярко.       Повернулась — и увидела, как по трассе движется машина.       Ночь, пустая дорога, странный свет — по логике ужасов я должна была бежать. Но я уже была на стадии отчаяния, когда тебе плевать даже на маньяков, лишь бы колесо поменяли.       На радостях я практически вылетела на трассу и начала махать руками над головой, как воздушная тревога.       — ЭЙ! ЭЙ! ПОМОГИТЕ! — орала я, будто водитель был глухой, слепой и вообще ехал сюда чисто по приколу.       Фары светили так ярко, что я на секунду подумала: «Ну всё, меня сейчас собьют. Отлично. Идиотская смерть года».       Но, к счастью, машина ехала не быстро и остановилась буквально в метре от меня.       Я, правда, всё равно взвизгнула и отскочила назад, потому что у меня потрясающая реакция: сначала сама прыгаю под машину, потом пугаюсь машины.       Прикрыв глаза рукой от света, я попыталась сфокусировать зрение.       — Хей, вы в порядке? — раздался приятный, мягкий, почти… бархатный голос из салона.       Оу. Ну здравствуй, ангел ночных дорог.       Сдвинувшись в сторону, я подошла ближе. Водитель приоткрыл окно — и передо мной возник парень. Молодой, лет восемнадцать максимум. Лицо — прямо как будто иллюстрация к фанфику «Если бы Эдвард Каллен не был просто персонажем книги». Светлая кожа, мягкие черты, чуть растрёпанные волосы… ну короче, мама бы сказала: «Хороший мальчик», а я сказала: «Ты что такой красивый?»       — У меня… — начала я тараторить, — спустило колесо. Возможно, лопнуло. Не могли бы вы помочь мне поменять шину? Потому что сама я… ну, я могу, но мы оба будем страдать.       Он улыбнулся — и эта улыбка была настолько вежливой, искренней, чистой, что мне стало неловко за все свои грехи одновременно.       — Я помогу, — кивнул он.       И вот тут я зависла. Просто смотрела на его лицо, как идиотка, и даже не моргала. Мне кажется, я в этот момент выглядела как зависшая модель NPC. Парень попытался открыть дверь. Дернул ручку. Ещё раз.       — Эээ… — осторожно произнёс он. — Чтобы помочь, мне нужно… выйти из машины.       И только тут я поняла, что стою вплотную к дверце, буквально прижавшись к ней всем телом, как будто защищаю её от ограбления.       — А, ой! — выпалила я и отскочила на метр так резко, будто меня ударили током.       Прикрывая руками лицо, я застонала от собственного позора.       — Умница, Дженна. Реально умница, — пробормотала я себе. — Браво. Отличное первое впечатление.       Он тихо усмехнулся, явно стараясь быть вежливым, но в глазах читалось: «Она смешная, но, видимо, рехнулась».       Пока парень выбрался из машины и направился к багажнику моей, я нервно топталась вокруг, как потерянный перепёл в супермаркете. То отойду на шаг, то подойду, то снова отойду — выглядела так, будто репетирую танец «нервный таракан».       Неловкость просто нависла надо мной, как туча. Ну да, классно: неизвестному парню пришлось помогать мне потому, что такая замечательная я решила НЕ проверять машину перед дорогой. Гениально. Просто уровень «лучший водитель года» по версии «Мне бы права отобрать».       А может, я просто драматизирую… но скорее всего нет. Я действительно идиотка.       — Домкрат у тебя есть? — спросил он, порывшись у меня в багажнике.       Я открыла рот, чтобы уверенно сказать: «Конечно есть», но тут же закрыла его обратно, вспомнив, что этот самый домкрат я оставила Грейсону в Мистик Фоллс. Да. Оставила. Даже не забрала. Спасибо, Грейсон. Люблю.       Парень заметил, как я зависла с открывающимся и закрывающимся ртом, как карп, выброшенный на берег, и едва сдержал смех.       — У меня есть, — сказал он, будто спасая меня от самой себя. — Сейчас принесу.       И вместо того чтобы стоять спокойно, ждать и выглядеть хотя бы ЧУТЬ-ЧУТЬ адекватно — нет. Мой мозг такой: «ИДЁМ ЗА НИМ! Срочно! ПЯТЬЮ САНТИМЕТРАМИ ОТ НОГИ!»       Я поплелась за ним практически по пятам, как домашний гусь. И, конечно же, стоило ему повернуться уже с домкратом в руках — я чуть не впечаталась в него лицом.       — Ой! Прости, прости! — замахала руками я, будто могла как-то отмахаться от собственной глупости, и быстро отпрыгнула.       — Всё в порядке, — снова улыбнулся он. Причём так спокойно, будто такие сумасшедшие, как я, у него на трассе проходят группами.       Он аккуратно обошёл меня, а я, чувствуя себя не человеком, а ходячим хаосом, шлёпнула себя ладонью по лбу и обречённо поплелась за ним обратно к машине.       Если я ещё раз врежусь в него, он подумает, что я либо маньячка, либо собачка, которая не знает команду «стоять».       И честно — обе версии выглядели одинаково реалистично.       Парень присел возле моего несчастного колеса, установил домкрат, а я стояла рядом, как школьница на линейке — руки по швам, глаза по полкам, мозг в бегах.       Он спокойно покрутил пару гаек, а я, чтобы не мешать, сделала шаг назад. Потом ещё один. А потом ещё, пока не упёрлась спиной в собственную машину и не издала писк, будто меня кто-то пугнул.       — Всё нормально? — спросил он, не поднимая головы.       — Отлично! — заверила я слишком бодро. — Просто проверяю… вертикальность металла.       Он замер. Похоже, пытался решить: я шучу или мне нужна медицинская помощь.       — Я… эм… — заметив, что он вот-вот спросит, откуда я такая взялась, я резко присела на корточки рядом, будто решила помогать. — Ты уверенно с этим справляешься.       — Ну… это обычная смена колеса, — улыбнулся он.       — Да, да, обычная. Я тоже умею… ну… теоретически. Я смотрела видео на YouTube. Один раз. Думаю, этого… недостаточно.       Он усмехнулся.       — Может, я всё же смогу помочь? — почесала я затылок, будто пыталась нащупать там хоть каплю остаточного достоинства.       — Не стоит, — спокойно ответил парень, устанавливая домкрат так легко, будто играл в «дженгу», а не поднимал машину.       — Но всё же неловко просто стоять в стороне… — продолжала мямлить я, беспомощно оглядываясь по сторонам, словно искала инструкцию «Как быть полезной в ситуации, где ты абсолютно бесполезна».       Если честно, мне было немножко жутко. Ночная трасса, темень хоть глаз выколи, редкие вспышки света от собственных фар, дул холодный ветер, который шелестел кустами так, будто кто-то там бродит. И я — маленькая, драматичная идиотка, остановившая единственную машину за последние двадцать минут.       И из неё вышел смазливый парень, выглядящий моложе меня, но при этом достаточно крепкий, чтобы без усилий оторвать мне дверь, если вдруг захочет. А мы даже имени друг друга толком не знаем.       А вдруг он маньяк? Чёрт. Я же выгляжу как идеальная героиня криминальных новостей.       «Дженна Соммерс: выехала в колледж — осталась в легендах».       — Лучше расскажи откуда ты и как так случилось, что колесо, — парень наклонился и, приподняв машину домкратом на пару сантиметров, проверил шину, — пробито.       Он начал раскручивать болты, а у меня в животе сжалось — не от страха, а от осознания того, насколько он уверенно всё делает. Как будто родился с домкратом в руках.       — Ну, я живу тут недалеко, — начала тараторить я, потому что молчание меня нервировало сильнее, чем возможность маньяка. — Ехала за неделю до учёбы в колледж. Забыла проверить состояние машины, хотя… — я фыркнула, — помимо этого колеса, которое внезапно решило умереть именно сегодня, у меня ещё что-то стучит под капотом. Но я там не эксперт, я максимум могу масло долить. И то — если рядом стоит инструкция в трёх картинках.       Он усмехнулся и, когда последний болт поддался, снял шину одной рукой — будто это была не покрышка, а… ну я не знаю… пакет с чипсами.       — А вот как? — сказал он и вытащил из покрышки гвоздь. Не маленький, не строительный — а такой, которым, кажется, корабли к пирсу прибивают. — И как он только тут оказался?       — Это всё моё везение, — вздохнула я так, будто рассказываю о старом друге, который меня никогда не подводит. — Оно у меня, знаешь, стабильное.       Парень лишь покачал головой, уже устанавливая запаску. Его движения были точные, уверенные, спокойные — словно он точно знал, что делает.       А я стояла рядом, подрагивая от холода, ветра и собственного идиотизма, наблюдая, как человек, которого я остановила посреди ночи, делает мою жизнь лучше.       Несколько минут — и шина стояла на месте, блестя новой резиной, а старая, несчастная, пробитая покоилась в багажнике как трофей моих жизненных провалов.       Я протянула ему влажную салфетку — единственное, что могла предложить взамен его труду… ну, кроме моральной поддержки, но её я обычно проваливаю.       — Под капотом что-то стучит, говоришь? — парень обошёл машину и встал напротив капота. — Откроешь?       — Ох, не стоит, — попыталась я сделать жест отчаяния руками. — Я могла бы и в автомастерскую поехать… на днях… в этом году… когда-нибудь…       Но капот всё равно подняла — глупость была сильнее меня.       — Я немного разбираюсь в машинах, мне не сложно, — улыбнулся он легко, так будто для него это не грязная работа, а мини-хобби.       Он тут же начал осматривать двигатель — уверенно, спокойно, будто читает книгу, которую уже раз двадцать перелистывал.       А я, опять, крутилась вокруг него, словно маленький назойливый щенок, который и рад бы помочь, но единственное, что умеет — прыгать и смотреть преданными глазами.       — У тебя нет фонарика? — повернулся он ко мне.       — Есть! — выкрикнула я так громко, будто объявила начало войны.       На радостях, что наконец могу быть полезной, я почти галопом бросилась к машине, зацепилась рукавом за дверцу, чуть не навернулась, достала из бардачка маленький фонарик и примчалась обратно, запыхавшись, как после марафона.       — Вот! — торжественно объявила я и включила фонарик.       Но мой мозг, как всегда, решил взять выходной, поэтому луч света упал прямо ему в лицо. Парень инстинктивно зажмурился и прижал ладонь к глазам.       — Ой, прости! — я тут же опустила фонарик так резко, будто хотела выкопать им яму.       — Ничего, — хмыкнул он, тихо посмеиваясь, словно это был не ослепляющий лазер, а внезапное солнышко. Он вернулся к капоту. — Посветишь?       — А… да! Да, конечно! — в панике я чуть не щёлкнула фонариком себе в глаз.       Перевела луч туда, куда нужно.       И, слава всем силам Вселенной, он смотрел под капот, а не на меня — потому что я в этот момент была красная как помидор, которому сказали комплимент. Горячая. Упоротая. Зашкварная.       Даже мои уши горели.       Он снова наклонился к мотору, на этот раз почти вплотную, так что я услышала, как тихо царапнула молния его куртки по краю машины. Он двинул рукой несколько проводов, постучал костяшками по металлической детали. Свет фонарика дрожал — потому что дрожала моя рука.       — Высоко держишь, — сказал он мягко, даже не оборачиваясь.       — Извиняюсь… — я попыталась замереть, но от волнения всё равно едва заметно дрожала.       — Всё нормально, — хмыкнул. — Просто чуть ниже… вот так. Отлично.       Он снова нагнулся, и горячий воздух из-под капота окутал нас обоих. Запах масла, пыли и чего-то слегка подгоревшего смешивался с запахом его одеколона — свежего, тёплого, такого, от которого точно кружится голова. Несколько прядей его волос упали вперёд, и в свете фонарика они казались чуть золотистыми.       Он осторожно поддел пальцами одну деталь, потом вторую.       — Ага… вот почему она у тебя стучит, — наконец произнёс он. — Крепление болта почти открутилось. Ещё немного — и он бы вылетел, а деталь… — он указал пальцем. — …улетела бы к чёрту.       — О… — вежливо кивнула я, абсолютно не понимая, о какой детали речь, но делая вид, что понимаю. — Понятно.       Он поднял взгляд. На этот раз — прямо на меня. Тёплые глаза, слегка блестящие от отражённого света.       — Ты вообще давно ТО делала?       — Ну… — я сморгнула. — Сейчас… быстро что-то придумаю.       Он тихо рассмеялся. Бархатисто. Немного хрипло.       — Хорошо, буду считать это «нет», — сказал он. — Давай, свет держи ровно, я подтяну. У меня есть ключ.       — У тебя всё есть? — не удержалась я.       Он хитро приподнял бровь.       — Стараюсь быть полезным. Вдруг ещё кого-то надо будет спасать.       И снова вернулся к болту.       Пальцы у него были сильные, уверенные. Видно было, что он знает, что делает. А я… я стояла рядом и продолжала светить как маленький, бесполезный, но очень старающийся фонарик на ножках.       Он подтянул болт, проверил соединение, и только потом выпрямился, вытирая руки салфеткой, которую я дала — слишком аккуратно, будто боялся хоть чем-то испачкать чужие вещи.       — Всё, — сказал он, отбрасывая салфетку в сторону. — Теперь доедешь без проблем.       — Спасибо большое, — сказала я, подходя к водительскому месту.       Ключ щёлкнул в замке зажигания, двигатель загудел, как будто облегчённо, и… тишина. Никакого стука. Никакого металлического дребезжания, которое меня всю дорогу раздражало.       — Работает, — выдохнула я, даже сама удивившись тому, как сильно радуюсь из-за этого. — Давай я тебе хоть денег дам.       Я наклонилась в салон, нащупывая сумочку. Металл дверей тихо звякнул, когда я облокотилась, и где-то в глубине машины загорелся мягкий свет. Я уже расстегнула молнию кошелька, когда подняла глаза — а он уже отошёл. Шёл к своей машине, не глядя назад, будто и не ждал никакой благодарности.       — Не стоит, — ответил он, даже не дав мне договорить. Стоял, опираясь рукой о крышу своей машины. — Я помогал не для личной выгоды.       В его голосе не было ни намёка на показную скромность — он говорил просто, честно. Будто так и должно быть: увидел проблему — помог.       — Ну тогда хоть имя свое скажи, — сказала я, выпрямившись. Кошелёк захлопнулся с тихим щелчком, и я бросила его обратно в сумку.       Он слегка наклонил голову набок — этот жест ему шёл.       — Меня зовут Стефан.       Имя мягко легло в воздух, будто я его где-то уже слышала. То ли из-за его спокойной интонации, то ли из-за того, что оно ему невероятно подходило.       — А я Дженна, — улыбнулась я. Ничего особенного, просто улыбка… но почему-то хотелось сделать её чуть теплее.       — Хорошей дороги, Дженна, — сказал он, открывая дверь своей машины. Двигатель у него заводился чуть громче моего — низкий, ровный звук, будто зверь, который вот-вот сорвётся с места. Он подъехал ближе и, притормозив напротив моего окна, посмотрел ещё раз. — Может, когда-нибудь ещё встретимся.       Он махнул рукой — легко, почти игриво — и поехал. Красные огни фар медленно отдалялись, пока не исчезли за поворотом.       — Милый парень, — пробормотала я, садясь в свою машину.       Я не из тех, кто сразу романтизирует незнакомцев, но этот… этот был действительно хорошим. Без лишних вопросов, без попыток казаться кем-то, кем он не является. Помог, ушёл. Не взял ни копейки. Даже не намекнул.       И, слава богу, оказался не маньяком.       Я убрала всё лишнее в салоне — закрыла сумочку, придвинула назад коврик, пристегнула ремень и тронулась дальше. Дорога снова была спокойной. Фары мягко прорезали темноту, и где-то внутри меня было чувство… странной лёгкости.       Вряд ли мы когда-то ещё увидимся. Но если вдруг… я бы, наверное, не была против. Могли бы подружиться.

***

      — Неужели я наконец-то добралась… — простонала я, толкая дверь ногой, балансируя как циркач, только с коробками вместо шаров.       Дверь скрипнула — обиженно, как будто её разбудили после трёхмесячной спячки — и я почти физически почувствовала: ещё чуть-чуть, и мои коробки разлетятся по крыльцу, как голуби, которых кто-то слишком резко спугнул.       Но, чудом удержав равновесие и используя метод «зажмуриться и надеяться, что всё само образуется», я всё-таки втащила весь этот картонный груз внутрь. Последняя коробка глухо бухнулась о пол.       — Как же много работы… — пробормотала я, проводя рукой по столу.       Пальцы тут же стали серо-пыльными, будто я только что погладила какой-то музейный экспонат XVIII века. Стол смотрел на меня немым укором — «Ну и где ты была всё лето, хозяйка?»       — Не сейчас, — вздохнула я. — Этим займусь завтра. Я хочу спать, а не бороться за санитарность этого дома.       Но, конечно, планам суждено рушиться. Стоило зайти в спальню, как я подавилась воздухом. Точнее, пылью. Настолько густой, что если бы у меня были аллергии, я бы уже организовала себе персональную трагедию.       Вздохнув, я закатала рукава. Уборка, без которой я бы точно умерла во сне от пылевого облака, заняла ещё около часа. Я протирала поверхности, встряхивала подушки, драила полы и пыталась не думать о том, что мои соседи, наверняка думают, что я убиваю кого-то шваброй — настолько громко всё гремело.       Когда я наконец растянулась на кровати, свежее постельное бельё пахло порошком, а мои руки — усталостью. Комната снова была жилая, а не похожая на заброшенное помещение в доме-призраке.       Тишина. Густая, тёплая. И впервые за всю дорогу… я смогла выдохнуть.

***

      Проснулась я не от будильника, не от соседей, и даже не от очередного кошмара, где моя машина снова превращается в колесо фортуны — а от солнечного света, который нагло ударил прямо в лицо.       — Отлично… — пробормотала я, зажмуриваясь. — Даже солнце решило, что я уже должна страдать.       Потянувшись, я почувствовала, как хрустнули мышцы спины — спасибо вчерашней уборке, я будто разгружала фуры всю ночь. Но, в отличие от дома, я выглядела менее пыльной.       Первым делом я пошла на кухню. Мягко сказано. Волочилась. Как зомби из дешёвого хоррора, который явно забыл текст.       Включила кофеварку — и в тишине дома её звук прозвучал как музыка. Да, утренний кофе — это святое. Это то единственное, что удерживает человечество от массовой истерики.       Пока кофе готовился, я открыла окно. Свежий воздух ворвался внутрь, смешавшись с запахом пыли. На улице было тихо, только где-то вдали проехала машина. И впервые за долгое время я почувствовала, что… здесь уютно. Даже по-своему приятно.       Налила себе кофе, сделала первый глоток — и жизнь снова заиграла красками. Или хотя бы тенью цвета.       — Ну что, — вздохнула я, поставив чашку на стол, — пора составлять список дел, чтобы чувствовать себя взрослой и ответственной. Хотя бы на вид.       Я достала блокнот, который чудом не потеряла за лето, и начала писать:       Купить продукты (иначе я буду ужинать надеждами и пустыми полками).       1. Купить салфетки, освежитель и всё вот это «я живу одна» добро.       2. Купить тетради и ручки, иначе опять буду писать лекции на чеке из магазина.       3. Позвонить племяшкам (иначе они скажут, что я их забыла).       4. Проверить машину. Да, снова. Я осталась травмирована этим гвоздём.       5. Попробовать не провалить жизнь. Но это так, для галочки.       Поставила ручку, вздохнула и допила кофе.       В этот момент в дверь вдруг громко постучали.       Резко, уверенно, будто кто-то там точно знает, что я дома и у меня нет морального права игнорировать.       Я замерла, с чашкой в руке.       — Так… — прошептала я. — Я никого не жду. Особенно в девять утра. И точно не подписывалась на хоррор-сценарий.       Стук повторился. Чуть тише. Но настойчиво.       Я медленно подошла к двери, держа чашку как оружие, и заглянула в глазок…       — Миссис Талбот? — открыла я дверь, всё ещё держась за ручку, будто она могла меня защитить.       На пороге стояла старушка лет восьмидесяти, моя соседка. Вечная классика: стоптанные тапочки, поношенное платье в выцветший цветочек, седые волосы, стянутые в тугой пучок. Выглядела она так, будто пробежала марафон… или, по крайней мере, так хотела казаться.       Она тяжело дышала, хватая воздух ртом, и держалась за перила как за спасательный круг. Учитывая, что мы с ней максимум обменивались «доброе утро» и «как погода», визит был… ну, мягко говоря, удивительный.       — Что-то случилось? — спросила я, машинально выглянув наружу, проверяя, не гонится ли за ней, не знаю… дикий енот? Маньяк? Почтальон, пытающийся отдать квитанцию?       Никого.       — Доброе утро, Дженна, — наконец отдышавшись, выдавила она. — Хотела проверить, приехала ли ты.       — Эмм… да, приехала вчера вечером, — нахмурилась я, не понимая ни эмоций, ни ситуации. — А что-то… случилось? Пока меня не было, меня ограбили? Увезли? Продали дом с потрохами?       Я спросила скорее для приличия — воровать у меня как бы нечего. Если только кто-то страстно мечтал о полуразобранной кофеварке и коллекции чеков из магазина.       — Нет, нет, — слишком быстро ответила она и тут же натянула улыбку. Не просто улыбку, а ту самую — натянутую, дрожащую, будто её держали на лице степлером.       Она вытащила из кармана старенький кнопочный телефон, по которому, кажется, звонили ещё динозавры. Пальцы дрожали, но набирала она быстро. Подозрительно быстро для её возраста.       Я уже открыла рот, чтобы задать ещё вопрос, но она подняла ладонь будто говорила: стоп, девочка, мне сейчас некогда.       — Что ж… хорошего дня, — сказала она, будто отчитывалась.       Приложив телефон к уху, буквально на ходу махнула мне рукой — и побежала вниз по ступенькам. Причём бежала она так проворно, как будто вся её предыдущая отдышка была репетицией.       Я уже собиралась закрыть дверь, когда услышала:       — Она приехала, — произнесла миссис Талбот в трубку.       И скрылась у себя во дворе.       Я стояла ещё пару секунд, моргая, пытаясь понять, что это только что было.       — Я знала, что она странная… — протянула я, закрывая дверь. — Но чтобы настолько странная…       Вернулась к кухонному столу и сделала большой глоток кофе.       — Отлично. Первый день в доме — и меня уже пасут бабушки из резидентного клуба «Следим за жизнью соседей». Ну хоть кто-то проявляет ко мне интерес.       Я пожала плечами и решила, что если меня и должны похитить, то пусть хотя бы после завтрака.       Продолжился мой день, конечно же, уборкой. Ну а чем ещё может продолжиться жизнь человека, который только что въехал в дом, где пыль чувствует себя полноправным владельцем?       Я сделала вдох, взяла ведро… и поняла, что моющих средств у меня — ровно на один вдох. Но решила: ладно, прорвёмся, я женщина сильная, независимая и с крепкими нервами.       К середине дня моющие средства начали стремительно исчезать, а к вечеру закончились и они, и я.       Я уже еле таскала ноги, и всерьёз думала лечь лицом в ковёр — и пусть пыль меня поглотит, так хотя бы не надо будет продолжать уборку.       Но самое ужасное? Уборка растянулась потому, что я решила включить радио… и ровно час провела, устраивая концертный тур в собственном доме.       Швабра была моим микрофоном. Пыль — моей публикой. Я — несуществующей мировой звездой.       Судя по тому, как скрипнула швабра, когда я на высокой ноте тянула припев, она либо треснет, либо подаст на меня в суд за издевательство.       К вечеру я окончательно сдалась, рухнула на диван, пролистала телефон на наличке сообщений, и, почти не раздумывая, заказала доставку еды. Пусть хоть кто-то в этом доме работает, кроме меня. Пока ждала заказ, включила «Отчаянных домохозяек». Пыталась убедить себя, что если бы я жила на Вистерия-Лейн, то уборка бы точно была веселее. Хотя, учитывая тамошние убийства… возможно, мне и так хорошо.       Когда курьер наконец позвонил, я схватила пакет с едой почти так, будто он нес мне спасение от голода и жизненных решений. Села на кухне, включила сериал погромче, и только тогда поняла:       — Я ведь даже не обедала, — пробормотала я, глядя на еду как на луч света в конце тоннеля. — Так и желудок испортить недалеко… — добавила я, но всё равно продолжила есть. Потому что сила воли закончилась, как и моющее.       После ужина я откинулась на спинку стула, чувствуя себя старушкой, которая выиграла битву за дом, но проиграла войну с тряпкой.       Сегодня я уже точно не успею проверить машину — ни морально, ни физически. Но в магазин съездить ещё можно, решила я, будто совершаю героический подвиг.       Разобравшись с основными делами по дому, я наконец переоделась. Грязную пижаму, которая пережила со мной уборочную войну, я отправила в стиральную машину как заслуженного ветерана.       На себя же надела лёгкую футболку болотного цвета, ту самую, что делает вид, будто это стиль, а не отчаяние, чёрные джинсы, в которых я чувствовала себя человеком, длинное ожерелье из бусин — единственное украшение, способное отвлечь внимание от моих тёмных кругов под глазами.       Посмотрела в зеркало. Понятно: пучок придётся отпустить на волю, иначе я сегодня похожа на уставшую библиотекаршу, которая хочет треснуть читателя за неправильный возврат книги.       Сняла резинку, встряхнула головой — и волосы внезапно легли мягкими волнами, будто я главная героиня ромкома, а не человек, который чуть не умер от уборки. Повезло.       — Вообще-то, неплохо, — похвалила я отражение.       Мысль о том, чтобы помыть голову, промелькнула… и тут же умерла. Если я сейчас зайду в душ — всё, день окончен, я превращусь в одеяло.       Поэтому я нанесла лёгкий макияж в стиле «да, я выспалась, просто так выгляжу» и решила ехать в IKEA.       Я вздохнула, схватила ключи и подумала:       — Если сейчас ещё и пробку найду, я официально сдаюсь.       И вышла из дома, готовая к приключению под названием «купить свечи, салфетки и уйти с тележкой, полной ненужного».       Сев в машину, с удовольствием опустилась на водительское сиденье: наконец-то тишина, свобода, никакой уборки и никаких странных старушек на пороге. Щёлкнула ремнём безопасности, на секунду закрыла глаза — и вздрогнула так резко, что ударилась затылком о подголовник.       По стеклу ударили кулаком.       — Боже мой! — я чуть не выронила ключи, резко опуская окно.       У окна стояла всё та же миссис Талбот, в своём неизменном платье с цветочками, волосы растрёпаны, дыхание сбившееся, будто она пробежала марафон по трём дворам. Хотя её максимум — дойти до конца своей веранды и обратно.       — Что-то случилось? — сказала я тоном человека, который внутренне кричит: «дайте мне хотя бы пять минут нормальной жизни!»       Утренний инцидент мы, по всей видимости, не закрыли.       Миссис Талбот наклонилась к окну, заглядывая внутрь салона так, будто проверяла, не прячу ли я в багажнике труп или телевизор, украденный у неё же.       — Дженна, а ты куда? — уточнила она подозрительно, словно это государственная тайна.       Я прищурилась.       — В магазин.       Прекрасно. Теперь я отчётная единица этого района.       Соседка поставила ладонь на дверь машины, будто хотела заблокировать выезд, и при этом выглядела так, как будто делает это каждый день — привычно, уверенно, даже немного деловито.       — Какой магазин? — не отставала она, наклоняясь ближе.       Внутри меня что-то тихо заскрипело. Терпение? Нервы? Или желание тронуться прямо сейчас, пусть и через её ступню?       — Икею, — выдохнула я с той обречённостью, с какой люди говорят: «иду на казнь».       Миссис Талбот будто ожила, улыбнулась слишком широко — так, что мне стало не по себе, — и резко убрала руку.       — Ооо, тогда хорошей дороги! — сказала она, доставая свой телефон и уже что-то печатая, одновременно разворачиваясь и ускоряя шаг, насколько её суставы позволяли.       Соскочив с тротуара, она почти бегом скрылась у себя за калиткой, прижимая телефон к уху. Я в последний момент услышала:       — Она уехала. Да. В Икею…       Дверь хлопнула.       Я сидела за рулём в тишине ещё пару секунд.       — Чудесно, — пробормотала, включая передачу. — Я официально живу в районе, где меня пасут хуже, чем преступников в криминальных драмах. Может, переехать? Или хотя бы поставить забор с колючей проволокой…       Я выехала со двора, хмуро поглядывая в зеркало заднего вида — вдруг бабуля снова выбежит, теперь уже с рацией? — и направилась в сторону магазина.      

***

      Толкаю я, значит, тележку по Икее, держу в руке смятый список покупок, который уже успел пропотеть в моей ладони от нервов, и понимаю очень важную вещь: этот список — фикция. Легенда. Иллюзия контроля.       — О-о-о, какая ми-и-илая лампа… — тяну я, сама не заметив, как заворачиваю тележку в сторону стеллажа.       Лампа маленькая, белая, с плетёным абажуром. Впишется ли она куда-то в мой дом? Нет. Хочу ли я её? Неприлично сильно!       — А свечка… Боже, какая свечка! — я автоматически подношу её к носу. — Пахнет как… аромат счастья, перемешанный с корицей и иллюзией продуктивности.       Кладу в тележку.       Тележка уже тяжёлая и издаёт подозрительный скрип, будто тоже пытается меня остановить. Но куда там.       Я еду дальше. От стеллажа к стеллажу, как шарик в пинболе — меня отбрасывает то на милые подушки, то на кухонные принадлежности, то на декоративные корзины, которых мне не нужно… ну… ни одной.       И всё же…       — Эта корзина идеальная, — невольно глажу плетёные стенки. — Она… она просто просится ко мне домой. Я ответственная женщина, я не могу её бросить здесь…       В тележку.       Тем временем мой список покупок — три строчки, написанные от руки — лежит уже в кармане и громко смеётся надо мной мысленно. Вешалки, моющие средства, канцелярия. И угадайте, к чему из этого я ещё не подошла? Правильно. Ни к чему.       Мои глаза цепляются за новый набор посуды. Небесно-голубые тарелки, аккуратные, ровные, такие… эстетичные. Как будто их сделали специально для уютных завтраков, которых у меня никогда не бывает.       — А какой набор тарелочек… — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд.       Две секунды. Я беру его.       Иду дальше. И тут… кружка. Кружка с зайчиком. Маленький, пушистый, с нелепо длинными ушами и таким выражением мордочки, будто спрашивает: Ты же возьмёшь меня домой?       — Всё, это низко, — шепчу я сама себе, но рука тянется к кружке. — Нельзя так играть на моих чувствах…       Кружка — в тележке.       Если она будет смотреть на меня утром, я буду улыбаться. Это официальное оправдание.       Через пару минут я ловлю себя на том, что почти закрыла глаза, чтобы не видеть новые соблазны.       — Где же Миранда, когда она нужна… — жалобно тяну я. — Она бы вцепилась мне в локоть, отобрала тележку и заставила купить только то, что нужно. Злодейка… но моя злодейка.       Сейчас я толкаю тележку одна. И тележка, кажется, тоже меня осуждает. Я оглядываюсь. Люди проходят мимо спокойные, сосредоточенные, будто знают, что им нужно.       А я… Я будто на аттракционе «Соблазн каждого стеллажа».       Тележка уже забита наполовину. И это мы ещё не дошли до отдела канцелярии. Мысленно я шепчу себе:       Дженна, держись. Ты сильная. Ты взрослая. Ты купишь только самое необходимое…       И в этот момент где-то впереди мелькает огромный пушистый плед.       — Нет, — сразу говорю я. — НЕТ, — повторяю твёрже. — …Ну один посмотреть можно.       Ну, вы поняли, что было дальше…       Коротко говоря, я всё-таки сдалась и взяла два пледа. Один — потому что «в дом», второй — потому что «а вдруг первый испачкается, а уют должен быть стабильным». Логика железная, не подкопаешься.       После этого, собрав остатки воли в кулак, я наконец-то свернула в отдел с тетрадками и ручками. Место, куда я вообще-то и собиралась изначально.       И если тоже коротко… Все красивые, милые и смешные ручки очень быстро перекочевали в мою тележку. Гелевые, с блёстками, с надписями, с дурацкими колпачками, которые теряются через три дня — всё моё. Тетради туда же: в клетку, в линию, с котами, с абстрактными узорами и с мотивационными фразами, которые я никогда не читаю, но мне важно знать, что они есть. Еще обязательно три амбарные, потому что как можно выжить на истфаке без этих гигантов.       — Это для учёбы, — бормотала я, закидывая уже двадцатую тетрадь. — Учёба — это серьёзно. Учёба требует… разнообразия.       «Немного по мелочи» тоже как-то незаметно превратилось в целую категорию: стикеры, закладки, какие-то милые зажимы, без которых моя жизнь, очевидно, была пустой.       Когда я наконец выехала из этого отдела, тележка уже выглядела так, будто я не в колледж собираюсь, а переезжаю жить в Икею навсегда.       По моющим средствам я пробежалась почти бегом — впервые за вечер проявив чудеса самоконтроля. Взяла минимум: самое необходимое, без «ой, а этот запах напоминает мне детство». И да, вешалки я не забыла. Это маленькая, но важная победа.       — Всё, пора выбираться отсюда, — бормотала я себе под нос, с трудом толкая тележку, которая уже подозрительно сопротивлялась и кренилась влево.       Я почти видела выход. Почти. Но, как говорится, закон подлости никто не отменял.       Прямо по курсу. Аккуратно выстроенная пирамида. Та самая, из товаров по акции. И не просто какая-то там пирамида. Пирамида из плюшевых волков. Я резко затормозила тележку так, что она жалобно скрипнула.       Мозг сказал: не надо.       Сердце сказало: СРОЧНО.       — Мне… — я сглотнула, глядя на их милые морды и мягкие ушки, — мне это надо.       Они смотрели на меня. Много больших волков. Плюшевых. По акции 70%. И в этот момент я поняла: я проиграла эту битву ещё на входе в Икею.       Лечу я, значит, в сторону пирамиды из волков — цель захвачена, миссия «плюш» активирована, — как боковым зрением замечаю знакомое лицо.       Лицо шло мне навстречу. Спокойно. Руки за спиной. Весь такой… деловой. И, что особенно подозрительно, ухмылялся.       Я прищурилась.       — О, привет, Ник! — радостно выкрикиваю я, уже почти у пирамиды.       И именно в этот момент выпускаю тележку из-под контроля, потому что зачем человеку координация, когда есть эмоции?       Тележка с воодушевлением впивается в пирамиду волков, как таран.       Одна секунда. Один хруст. И…       БАБАХ.       Плюшевые волки разлетаются по магазину, как будто объявили массовый побег из зоопарка.       — НЕЕЕЕТ! — воплю я так, будто только что потеряла близкого родственника, а не контроль над тележкой.       Резко разворачиваюсь — и со всего размаху врезаюсь в Ника.       Мы сталкиваемся, как два неуправляемых тела без тормозов, и эффектно разлетаемся в стороны. Я — влево, он — вправо. Где-то между нами тихо падает мой список покупок, словно белый флаг капитуляции.       Я вскакиваю, верчу головой и тут же замечаю консультанта. Он стоял неподалёку и смотрел на плюшевый апокалипсис с таким выражением лица, будто это не первая его травма за смену, но самая личная.       — Простите! Простите! — тараторю я, подскакивая на ноги и мчась собирать волков, словно от этого зависит моя дальнейшая жизнь.       Хватаю первого попавшегося, кидаю его в центр образовавшегося хаоса. Второго. Третьего. Один волк падает мордой вниз. Я поднимаю его.       — Держись, брат, — бормочу я ему, — мы тебя вернём в стаю.       И тут, не прекращая суеты, поворачиваю голову вбок.       — Ник, и ты прости, — говорю я и чуть ли не кланяюсь, прижимая волка к груди.       Он, вероятно, смотрит на меня, на разбросанных игрушек, на тележку-убийцу… А я тем временем понимаю одну простую истину: я просто хотела тихо сходить в магазин…       Я поднимаю очередного волка, отряхиваю ему ухо и аккуратно ставлю в центр «пирамиды», которая сейчас больше напоминала место преступления.       — Я… правда не хотела, — бормочу я, обращаясь то ли к игрушке, то ли ко вселенной.       — Это заметно, — раздаётся голос за моей спиной.       Я медленно оборачиваюсь. Ник стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня так, будто только что стал свидетелем стихийного бедствия с именем и фамилией.       — Ты всегда так здороваешься? — лениво уточняет он. — Или это специальная версия «привет» только для меня?       — Я просто… — я машу рукой в сторону волков, тележки и своей репутации. — …очень люблю плюшевые вещи.       — Я заметил, — он кивает на волка, которого я всё ещё держу в руках. — Особенно когда они летят в меня со скоростью тележки.       Я тут же прижимаю игрушку к груди, словно она может меня защитить.       — Я думала, ты дальше, — виновато говорю я.       — А я думал, — Ник усмехается, — что в Икее безопасно.       Мы оба переводим взгляд на консультанта.       Тот медленно собирает волков, с абсолютно пустым выражением лица человека, который два часа назад мечтал просто доработать смену и пойти домой.       — Вам… помочь? — осторожно спрашиваю я.       Консультант поднимает на меня глаза.       — Нет, — тихо говорит он. — Я уже всё понял.       — Что именно? — не удерживаюсь я.       — Что контроль — иллюзия, — философски отвечает он, поднимая волка с биркой «АКЦИЯ 70%». — И что я зря поступал в колледж.       Он уходит, унося с собой волка и остатки веры в стабильность.       Я сглатываю.       — Кажется, я только что сломала человеку жизнь, — шепчу я.       — Не переживай, — Ник наклоняется ко мне чуть ближе. — Судя по всему, ты делаешь это регулярно.       — Эй!       Он смеётся. По-настоящему. Тепло. И, что хуже всего, очень привлекательно.       — Так ты всегда устраиваешь катастрофы в магазинах? — спрашивает он.       — Только когда вижу плюшевых волков… и знакомых людей… и вообще дышу, — вздыхаю я. — А ты что тут делаешь?       — Хотел купить пару мелочей, — он смотрит на мою тележку, которая выглядит как склад «всё и сразу». — Но теперь понимаю, что пришёл за шоу.       Я смотрю на тележку. На волка в руках. На Ника.       — А ты разве не должен быть в Чикаго? — вдруг всплывает в голове, и я тут же выпаливаю это вслух, будто только сейчас включила мозг.              Ник останавливается, поворачивает голову и смотрит на меня с тем самым выражением лица, когда человек не видит в вопросе никакой трагедии, а ты — уже успела её придумать.       — Решил приехать, — пожимает он плечами и, как ни в чём не бывало, складывает руки за спиной.       Он снова переводит взгляд на игрушку, которую я всё ещё держу, будто это мой эмоциональный якорь, и усмехается — как-то слишком задумчиво, будто волк внезапно стал философским символом.       — Понравился? — спрашивает он, глядя на меня из-под ресниц.       Я зависаю.       Мозг делает фото момента и уходит в перезагрузку.       — Что, прости? — переспрашиваю я, искренне не понимая, о чём именно мы сейчас говорим.       — Волк, — он кивает на игрушку в моих руках. — Я про волка.       И добавляет это так быстро и спокойно, будто очень надеется, что я не придумаю себе ничего лишнего. Спойлер: я уже придумала.       — А… да, — я поднимаю игрушку на уровень лица, словно это официальный щит. — Разве не милашка?       Я отодвигаю волка от себя… И в тот же момент замечаю, что Ник наклонился чуть ближе, чтобы рассмотреть игрушку.       Слишком близко.       Инстинктивно я тут же возвращаю волка обратно перед лицом, как будто он может скрыть не только моё лицо, но и пылающие уши, щёки и остатки самообладания.       — И правда мило, — усмехается он и всё же отстраняется.       Я моргаю.       Волк милый… или…       Я резко трясу головой, словно вытряхивая мысли, и почти демонстративно опускаю игрушку в тележку.       — Кхм, — откашливаюсь я, пытаясь вернуть голос взрослого адекватного человека. — Так ты… за покупками?       — Я передумал, — отвечает он, подходя ближе.       И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, он берётся за ручку моей тележки — двумя руками, уверенно, будто делал это всю жизнь.       — Ты всё взяла?       Я прищуриваюсь.       — Эм… да?       — Тогда пойдём на кассу, — кивает он и начинает толкать тележку в сторону выхода.       Тележка едет. Не скрипит. Не сопротивляется. Не делает вид, что внутри спрятан холодильник и три греха человечества.       Она едет так легко, будто в ней лежит пара салфеток и воздух, а не мой импульсивный характер. Я смотрю на него, потом на тележку, потом снова на него.       — Я и сама могла, — бурчу я, засовывая руки в карманы.       — Конечно, — кивает он, не оборачиваясь.       И почему-то это «конечно» звучит так, будто он совсем мне не верит. Я закатываю глаза. И всё равно иду за ним. Потому что, к сожалению, тележка, Ник и моя жизнь уже едут в одном направлении.       Очередь на кассу двигалась медленно и мучительно. Тележка стояла между нами, набитая абсолютно необходимыми вещами: пледы, тетради, ручки, свечи, салфетки, вешалки и… волк. Волк смотрел на меня осуждающе знакомо. Прямо как мой учитель по "Истории викингов" на первом курсе.       Я стояла, скрестив руки на груди, и пыталась выглядеть так, будто каждый день хожу по Икее с Ником, сталкиваю пирамиды игрушек и не испытываю внутреннего смущения.       Ник спокойно выложил всё на ленту: плед — шлёп, тетради — шлёп, ручки — целый дождь, волк — торжественно, как главный экспонат.       Кассирша посмотрела сначала на гору покупок, потом на меня, потом на Ника. Её взгляд говорил: «Понятно. Очередная жертва Икеи».       — Пакеты нужны? — монотонно спросила она.       — Да, — ответил Ник раньше меня.       Я резко оживилась:       — Подожди, я сейчас… — полезла в сумку, — я сама оплачу, это же мои вещи.       Я уже почти достала кошелёк, когда услышала тот самый звук.       Пип.       Ник приложил карту. Я замерла.       — Ник… — медленно повернулась я к нему. — Ты что делаешь?       Он даже не посмотрел на меня, только спокойно сказал:       — Плачу.       — Но… — я растерянно махнула рукой в сторону ленты, — это же всё моё. И волк. И… особенно волк!       — Волк был моим моральным выбором, — серьёзно ответил он. — Я за него в ответе.       Кассирша фыркнула. Я почувствовала, как мои щёки начинают жить собственной жизнью.       — Я правда могу сама, — зашептала я, наклоняясь к нему. — Это неловко.       Он наконец посмотрел на меня. Спокойно. Тепло. С лёгкой улыбкой.       — Дженна, — сказал он тихо, — если бы мне было неловко, я бы не платил.       Пип. Чек вылез. Добили меня окончательно.       — Спасибо за покупку. Хорошего дня, — сказала кассирша таким тоном, будто уже записала нас в «пары месяца».       Мы вышли из магазина.       — Блин, я же хотела ещё продукты купить, — шлёпнула я себя по лбу с таким выражением, будто только что вспомнила, что забыла выключить утюг… в другом штате.       Ник, разумеется, даже бровью не повёл. Как ни в чём не бывало он уверенно катил тележку с моими пакетами в сторону какой-то тёмной, подозрительно солидной машины с тонированными стёклами.       — Эй! — я сорвалась с места и почти побежала за ним. — Это вообще-то не моя машина.       — Я знаю, — спокойно кивнул он, будто я сообщила ему что-то вроде «небо сегодня голубое».       В этот момент из машины вышел мужчина. Высокий, в тёмной куртке, с лицом человека, который либо работает телохранителем, либо хоронит трупы по расписанию. Он молча открыл багажник и начал… загружать мои пакеты.       Я застыла.       Тележка — пуста. Моя покупательская душа — в шоке. Мозг — в режиме «это ограбление или начало триллера?»       — Так… — медленно протянула я, — меня сейчас грабят или похищают? И если второе — мне хотя бы предупредить соседку?       Ник тем временем вынул из кармана сложенный листок бумаги и протянул его мужчине. Я краем глаза успела заметить аккуратную надпись. Мой адрес.       — Отвези всё по этому адресу, — ровно сказал Ник. — И по дороге заедь в магазин, купи продукты.       Мужчина даже не задал ни одного вопроса. Просто кивнул. Как человек, который привык, что мир работает по щелчку пальцев. Закрыл багажник. Сел за руль. И уехал.       Я ещё секунд десять смотрела вслед машине, пока та не исчезла за поворотом.       Потом медленно повернулась к Нику. Скрестила руки на груди. Прищурилась.       — Что. Это. Сейчас. Было?       — Решение проблемы, — довольно улыбнулся он, будто только что помог мне донести пакеты на третий этаж, а не провернул странную логистическую операцию. — Всё доставят. В целости. В сохранности.       — Ты сейчас звучишь как реклама службы доставки для мафии, — пробормотала я.       Я снова посмотрела туда, где ещё минуту назад были мои покупки. Потом — на него.       — Ладно, давай начистоту, — выдохнула я. — Кто ты вообще? Мафия? Отпрыск богачей? Тайный миллиардер? Человек, который решает проблемы слишком легко?       Он сделал шаг ближе. Слишком близко. И, как будто между прочим, мягко положил руку мне на талию, направляя в сторону выхода с парковки.       — Постепенно узнаешь, — тихо сказал он.       У меня внутри всё сжалось.       «Господи, пусть он будет кем угодно… только не бандитом», — мысленно взмолилась я, позволяя себя вести, потому что сопротивляться почему-то даже не пришло в голову.       — Подожди, — опомнилась я. — А как он попадёт в дом, чтобы занести продукты, если ключи вообще-то у меня?       Ник даже не замедлил шаг.       — Не переживай по мелочам, — спокойно ответил он.       …Вот именно это и пугало меня больше всего. Я резко остановилась, уперевшись каблуками в асфальт, как упрямый осёл.       — Стоп. Нет. Подожди. — Я вывернулась из-под его руки и посмотрела на него снизу вверх. — Я очень переживаю по мелочам, Ник. Особенно по таким, как незнакомый мужчина с моим адресом и моими продуктами.       Он остановился, будто позволял мне выиграть раунд, и посмотрел так спокойно, что это раздражало ещё сильнее.       — У тебя на задней двери кодовый замок, — сказал он буднично. — Ты сама неделю назад жаловалась, что он иногда глючит, если нажимать слишком быстро. И, что, как приедешь, поменяешь.       Не сказать, что его слова меня утешили. Скорее… я просто решила не сопротивляться этому ощущению — странному, тёплому и чуть тревожному одновременно.       «Надеюсь, я не зря пытаюсь ему верить…» — вздохнула я про себя.       Ник это почувствовал. Я не знала как, но он всегда будто улавливал момент, когда я сдавалась — не снаружи, а внутри. Он просто мягко сжал мою руку и повёл дальше, не торопя и не подталкивая.       Через минут десять ходьбы — и примерно сотню моих вопросов в духе «мы вообще куда идём?» — мы оказались у небольшого уютного кафе. С теми самыми столиками у окна, где всегда пахнет кофе, свежей выпечкой и чем-то очень спокойным.       Он заказал нам кофе, не спрашивая, будто знал. И мне — круассан с шоколадом.       — Я не заказывала… — начала было я.       — Заказывала, — спокойно ответил он. — Просто ещё не знала об этом.       Я фыркнула, но спорить не стала.       Мы вышли с бумажными стаканами и тёплым пакетом и пошли к набережной — она была совсем рядом. Вода блестела на солнце, редкие чайки лениво кружили в небе, а город вдруг перестал быть шумным. Как будто вокруг нас включили режим «пауза».       Мы говорили… обо всём и ни о чём одновременно. О том, какие картины нравятся и почему в музеях всегда холодно. О каникулах и странном чувстве, когда лето заканчивается слишком быстро. О музыке, которую слушаешь в наушниках, когда не хочешь никого видеть.       Прошло часа два. Кофе давно закончился. От круассана остались только шоколадные следы на салфетке. А вот вопрос внутри меня никуда не делся.       Я замедлила шаг.       — Почему ты это делаешь? — спросила вдруг.       Он остановился тоже.       — Что именно «это»? — уточнил он спокойно.       Я подняла взгляд к небу, делая вид, что рассматриваю облака, лишь бы не утонуть в его взгляде.       — Ну… — начала я, подбирая слова. — Помогаешь мне. Все эти звонки всё лето. Наши «случайные» встречи. Магазин. Кофе. Круассан. Мы гуляем по набережной, будто знакомы сто лет…       Я всё же посмотрела на него.       Он смотрел на меня серьёзно. Без улыбки. Без игры. И вдруг мне стало неловко. Слишком уязвимо.       — Прости, — поспешно сказала я, делая шаг вперёд. — Наверное, я себе всё выдумала. — Я ускорила шаг. — Просто я… не привыкла к вниманию хороших людей.       Он догнал меня за пару шагов. Аккуратно, но уверенно схватил за локоть, останавливая.       — Дженна.       Я не хотела поворачиваться. В груди неприятно сжалось — будто я только что выставила себя полной дурой.              Но он мягко положил ладонь мне на щёку и повернул моё лицо к себе.       — Дженна, — повторил он тише.       Я подняла на него взгляд.       — Ты хорошая, — сказал он просто. — Приятная. Настоящая. — Он чуть усмехнулся. — Пусть иногда и немного… неуклюжая.       Я невольно выдохнула и тоже едва заметно улыбнулась.       — Я делаю всё это, потому что хочу, — продолжил он. — Хочу, чтобы мы смогли…       Он замолчал на секунду, поджав губы, будто выбирал между правдой и осторожностью.       — Хотя бы стать друзьями.       Большой палец мягко скользнул по моей щеке.       — А дальше… — тихо добавил он, — посмотрим, куда это приведёт.       Я молча кивнула.       В этот момент мне вдруг стало спокойно. Не потому, что я всё поняла. А потому, что впервые за долгое время мне не хотелось убегать.       Я не думаю, что друзья ведут себя именно так. По крайней мере, в моей жизни — никогда.       У друзей не бывает этого странного тепла в ладони, когда тебя останавливают. Не бывает взгляда, от которого хочется отвернуться и одновременно остаться. И уж точно друзья не оставляют после себя ощущение, будто ты стоишь на краю чего-то нового и опасно живого.       Фраза «посмотрим, куда это приведёт» застряла у меня в голове, как заноза. Она звучала слишком расплывчато, слишком осторожно — и именно поэтому пугала. Это было не обещание и не отказ. Это была дверь, приоткрытая ровно настолько, чтобы я сама решила, входить или нет.       Я ловила себя на том, что ищу подвох. Может, он просто привык решать всё деньгами и жестами. Может, ему нравится ощущение власти — когда ты благодарна, смущена, чуть растеряна. Может, он наиграется, потеряет интерес и уйдёт так же легко, как появился, оставив после себя только пустоту и неловкое «сама виновата».       А может…       Может, я действительно его зацепила. Не эффектностью, не идеальностью, не тем, что обычно цепляет таких мужчин. А этой самой неуклюжестью, странной честностью, тем, что я не умела притворяться и не знала правил игры.       Эта мысль казалась почти смешной. И одновременно — опасной. Потому что если она правдива, то риск становится настоящим.       Пока это оставалось вопросом. Без ответа. До того момента, пока он не скажет это вслух. Или пока мы не сделаем шаг, после которого уже невозможно будет вернуться назад.