Не по правилам

Париж окутала тишина. Не мирная и спокойная, а вязкая, серая, словно город накрыли ватным одеялом. На улицах замерли люди: курьер уронил посылку и безразлично смотрел ей вслед, туристы опустили камеры, потеряв всякий интерес к достопримечательностям. Над этим безмолвным царством апатии парил его создатель — акуманизированный клерк, ставший Господином Апатией. Его сила не разрушала здания, она опустошала души, высасывая из людей волю и мотивацию. Появление героев было таким же тихим, как и царившая вокруг обстановка. Без лишних слов, без привычных каламбуров. Ледибаг и Кот Нуар приземлились на соседней крыше как единый механизм, две части одного целого. Он не назвал ее «моя Леди», не подмигнул. Он просто встретился с ней взглядом, в котором читалась стальная готовность, и коротко кивнул. Как и обещал в своем сообщении, он был здесь, чтобы работать. Пока Клык тщетно пытался добраться до злодея, Ледибаг подбросила йо-йо. Супер-Шанс оказался до смешного простым — яркий детский калейдоскоп. Она тут же поняла его суть. Против монотонной серости апатии нужно было выставить хаос цвета и жизни. Короткий кивок в сторону Кота — и тот всё понял без слов. Его «Катаклизм» обрушился на огромный рекламный щит, превратив его в гигантское зеркало. Ледибаг направила калейдоскоп на отражающую поверхность, и площадь взорвалась безумным танцем солнечных зайчиков. Миллионы цветных осколков света заплясали в воздухе, разрушая серую пелену. Господин Апатия закричал от этой невыносимой, бьющей по глазам яркости. Его апатичная защита дала трещину. Этого мгновения хватило Ледибаг, чтобы сорвать с него акуманизированный предмет и очистить бабочку. Волна «Чудесного исцеления» вернула городу звуки и краски. Внизу Кот Нуар уже помогал растерянным горожанам прийти в себя. Ледибаг смотрела на него с крыши, и на её губах играла тёплая, искренняя улыбка. — Решила пока остаться? — раздался за спиной голос. Серебряный Клык подошёл ближе, его маска скрывала эмоции, но в фигуре чувствовалось напряжение. Он видел их слаженную работу, в которой для его методов не нашлось места. Ледибаг обернулась. В её взгляде не было и тени недавних сомнений. — Как видишь. Открылось второе дыхание, посмотрим, надолго ли, — она чуть склонила голову. — А что, есть сомнения? Он на секунду замер, оценивая её новую, спокойную уверенность. — Никаких. Просто рад, что ты в строю, — сухо ответил он. Она кивнула, но её внимание уже было полностью поглощено напарником в чёрном костюме. — Прости, мне нужно поговорить с Котом. Развернувшись спиной к Серебряному Клыку, Ледибаг увидела, как Кот Нуар уже собирается уходить. Его плечи были опущены, и что-то в этой позе заставило ее сердце сжаться. Все слова, что она репетировала в голове, испарились, оставив после себя гулкую пустоту. — Кот! — окликнула она осторожно, боясь спугнуть. Он замер и медленно обернулся. В его глазах плескалась такая смесь надежды и усталости, что у нее перехватило дыхание. Она подошла ближе и, не зная, что сказать, по привычке протянула ему кулачок. — Получилось? Он несколько секунд смотрел на ее руку, а потом нерешительно ответил тем же. В тот миг, когда их костяшки соприкоснулись, по рукам пробежал легкий разряд, словно статическое электричество. Оба резко отдернули руки, как от удара током, но взгляда не отвели. — Леди, я… — начал он, но она его прервала. — Подожди. — Она сделала шаг и взяла его руку в свою, ощущая тепло кожи сквозь ткань перчатки. Его ладонь стала ее единственной точкой опоры в этом вихре эмоций. Я… я идиотка, Кот. Мне нужно перед тобой извиниться. Напряжение на его лице тут же растаяло, сменившись мягкостью. — Мы оба вели себя как идиоты, — тихо ответил он. На ее губах появилась слабая, дрожащая улыбка. — Я не жалею, что… — Что прижала меня к крыше? — нагло, но так тепло перебил он, и в его глазах блеснул знакомый огонёк. Она фыркнула, и напряжение, висевшее между ними, наконец спало. — Да. И что ударила тебя. — Справедливо, — кивнул он, становясь серьезнее. — Я тоже наговорил лишнего. Слушай, я не хочу, чтобы ты уходила. Не из команды, не из… моей жизни. Но если ты решишь отдать талисман — я пойму. Только дай мне знать, куда тебя подвозить на свидания с этим счастливчиком. Ледибаг рассмеялась — искренне, с облегчением. Это было так в его духе — шутить, когда на кону стояло всё. Она подняла на него глаза, и в ее взгляде больше не было сомнений. — Я больше не собираюсь отдавать талисман. Но я устала. И мне нужна помощь. Твоя помощь. Кот Нуар замер, словно это был хороший сон, от которого он боялся проснуться. Радость, чистая и всепоглощающая, вспыхнула в его зеленых глазах, затапливая всю усталость. — Всё что угодно, Леди, — уверенно и твердо ответил он. Она вдруг хитро улыбнулась. — Даже если я иногда буду целовать тебя посреди драки? Его глаза расширились. Он открыл рот, потом закрыл. Щеки под маской предательски вспыхнули румянцем, и он смог выдавить лишь невнятное: — Э-э-э… — Шутка, — рассмеялась она. — Ты как всегда жестокая, — проворчал он, немного приходя в себя. — Кот, — она снова стала серьезной. — Я тебе сейчас скажу одну вещь. Только пообещай, что не начнешь прыгать повсюду с дикими воплями. Хорошо? Он молча кивнул, весь обратившись в слух. — Ты — невыносимый, эгоцентричный, инфантильный кот-разрушитель. Ты портишь все мои планы, доводишь меня до бешенства, и твои шутки ужасны. — Ее голос вдруг стал тише, интимнее. — И я ненавижу, как мой пульс сходит с ума, когда ты рядом. Как твои дурацкие «моя Леди» звучат в голове, когда я пытаюсь уснуть. Так вот… — она тяжело вздохнула и твердо сказала, глядя ему прямо в глаза: — Я люблю тебя. И если ты посмеешь сказать что-то глупое прямо сейчас — клянусь, я убью тебя. Он стоял, не смея шелохнуться. Воздух вокруг будто загустел, звуки города стихли. Он правда услышал то, что услышал? Она любит его? Мечта, которую он лелеял с четырнадцати лет, сбылась в тот самый момент, когда казалось, что жизнь окончательно пошла под откос. После долгой, оглушительной паузы на его губах медленно появилась ухмылка. — Значит, завтра я могу снова звать тебя «моя Леди»? — Я же предупреждала, — Леди легонько стукнула его в плечо. Жест вышел почти домашним. Его взгляд снова стал серьезным, в нем плескалась нежность. — Я могу тебя снова поцеловать, моя Леди? — Не-а, — с лукавой улыбкой ответила она. — Почему? — он на мгновение снова стал тем самым мальчиком, который никак не поймёт правила игры. — Потому что только я могу тебя целовать. Она подалась вперед, собираясь исполнить свое обещание, но тут же заметила, что внизу начинают собираться любопытные зеваки с телефонами наготове. Слегка изменив траекторию, она сделала вид, что хочет прошептать ему что-то на ухо. Вместо этого она осторожно прикусила его мочку уха — едва-едва, как делится конфетой, — и быстрым, ловким движением провела по ней языком. Кот ошарашенно дернулся, и из его горла вырвался сдавленный звук. Он выдал совершенно негероическое: — Моя леди… что ты?.. — Что, котенок? Язык проглотил? — прошептала она ему на ухо. — Тут слишком много лишних глаз для такого шоу, а я пока не хочу, чтобы они начали придумывать себе всякое. — Так давай переместимся на крышу и там… — с надеждой начал он. В этот момент ее сережки пронзительно пискнули, предвещая скорую детрансформацию. Ледибаг отстранилась. — Ты слишком нетерпеливый. Сегодня встречаемся в десять на том же месте, хорошо? Она отступила на шаг, взяла йо-йо. Металл лёг в руку, как всегда — правильно. — И, Кот… — она задержалась на долю секунды. — Да? — он уже стоял полуповернувшись — как всегда, готовый или бежать за ней, или ждать до рассвета. — Спасибо, — тихо сказала она. И не дожидаясь ответа, она взмыла в воздух, оставляя на улице ошеломленного, растерянного, но безмерно, до боли в груди, счастливого Кота Нуара.

***

Через несколько часов она стояла на той самой крыше у самого края, глядя вниз, и впервые за долгое время в груди было не только напряжение, но и лёгкость. Оттепель — не календарная, внутренняя. Бражник на время перестал насылать по несколько акум в день. Дизайн для конкурса почти готов — эскизы наконец складываются в цельную идею. И есть ещё он — Кот — как будто тёплый ветер после длинной зимы усталости. Не внезапный пожар, а мягкое таяние льда, когда вода сама находит путь. Адриан… Имя не отзывалось болью. Больше — как детская открытка, забытая между страниц учебника: милая, тёплая память о том, как сердце учится биться чаще. Когда-то казалось, что это навсегда; теперь — просто часть пути. Её мечты про него были ровными, сияющими, безопасными. Кот — другой. Он был как кроличья нора из той старой сказки — тёмный, непредсказуемый, затягивающий вниз с головокружительной скоростью. В него было страшно прыгать, но ещё страшнее было остановиться и не узнать, что ждёт на дне. На парапете валялась забытой промокшая шоколадка — упаковка разбухла, на углу запёкся крошечный след дождя. Ледибаг поддела её ногтем, оторвала фольгу. Внутри — месиво. Квадратики расползлись, как растаявшие окна на трамвайном стекле. Как символ вчерашнего хаоса. Кто он мне? Мы ещё даже не успели назвать это — не начали встречаться «официально», не говорили как об этом следует. У нас было слишком мало времени для этого. Она подняла взгляд — на чёрный, пока ещё беззвёздный купол. И в эту тишину, в эту паузу между днями, кто-то тёплый и знакомый обнял её сзади — осторожно, но уверенно, замкнув руки у солнечного сплетения, как ремень безопасности. Она вздрогнула, вдохнула глубже — и расслабилась, узнавая. — Боже, Кот! — выдохнула она, улыбаясь, хотя сердце всё ещё подпрыгивало. — Ты предупреждать разучился? — А мне обязательно? — прошептал он у самого уха, обнимая крепче, и в голосе у него была та тёплая улыбка, которую всегда слышно. — Я что, не могу обнять свою девушку? После вчерашнего… это уже традиция, не так ли? Она обернулась в его руках, прищурилась — лукаво: — Свою девушку? Забавно. Я как раз думала над этим и, знаешь… никаких официальных предложений от тебя не поступало. Но я добрая — дам тебе шанс хоть раз сделать всё самостоятельно. Удиви меня. — Как прикажете, мадам, — он отпустил её с нарочитой трагичностью, отступил на шаг, приложил ладонь к сердцу и торжественно опустился на колено. — О, моя Леди, звезда парижских небес! Как Ромео к Джульетте, припадаю к твоим стопам, моля о милости! Твои глаза — как весенний лёд, что тает от солнца моей любви, твой голос — как шелест ветра в саду страсти! Будь моей, и пусть Париж станет свидетелем нашей вечн— — Стоп-стоп, — она рассмеялась и легко стукнула его по плечу. — Давай по-нормальному, кошара. Эти шекспировские штуки оставь для престарелых дам и школьных постановок. Он поднялся, выдохнул пафос вместе с вечерним холодом, взял её за руки. Голос стал тише, ровнее — настоящий: — Хорошо. По-нормальному. Леди, с тобой я живой. И свободный. Я люблю тебя — по-настоящему. Будь моей девушкой? Официально. Она задержала взгляд на его пальцах, которые держали её ладони осторожно, как держат хрупкую вещь, и подняла глаза. Улыбнулась, не пряча ничего. — Вот так-то лучше, придурок. И… конечно, я согласна. Слово «согласна» осело между ними, как тёплый свет: без фанфар, зато уверенно. Ветер взлохматил ему чёлку; он выглядел ошеломлённо счастливым — и это чувство оказалось заразительным. — Между прочим, — сказал он чуть позже, когда смех стих, — ты вроде как обещала… ну… продолжить то, на чём мы остановились вчера. После такого признания… не томи. Она изогнула бровь, отступив на полшага, чтобы он успел заметить её улыбку. — Что-то не припоминаю. Может, тебе приснилось, котёнок? — По крайней мере, это подразумевалось, — он развёл руками и… остался на месте, почти послушный. — Ты сама сказала: только ты можешь меня целовать. Я жду, моя Леди. Твои правила — твоя игра. Она кивнула — и в глазах у неё вспыхнуло что-то озорное. — Хорошо. Тогда играем по-моему. Она приблизилась медленно — настолько, что ветер между ними успел сменить направление. Ладони легли ему на грудь, под пальцами ощутилось быстрое, упрямое биение. Костюм тянулся гладко, как струна, а под ним — тепло, живое. Её руки скользнули выше, на плечи; пальцы нащупали скрытую молнию у ворота его костюма. Металлическая застёжка поддалась с тихим шуршанием, расстегнувшись ровно до того места, где начиналась тень ключиц — дальше трансформация не позволяла. Большой палец описал короткую дугу у его шеи. Она наклонилась — дыхание коснулось его кожи, почти обожгло в прохладе вечера. Лёгкий поцелуй — туда, где сходятся ключицы. Никакой спешки. Она услышала, как он тихо выдохнул, почти беззвучно. — Так что ты хочешь, чтобы я сделала, Котик? — шёпот едва задел его кожу. — Я… — он сглотнул, и в голосе не осталось хохмы. — Чёрт. Просто продолжай то, что делаешь сейчас. — Такой покладистый… — она улыбнулась краешком губ. Я никогда не была такой смелой… Но с ним — хочу всё, что умею и чего не умею тоже. Пальцы нашли край маски за ухом, не снимая — лишь касаясь. Она запуталась в его волосах, провела по ним медленно, чувствуя, как напряжение под ладонями превращается в дрожь. Потом — почти невесомо — коснулась губами мочки уха. Он дернулся едва заметно, а затем замер, послушный, как обещал. Её касания… Первый раз — и сразу так. Не хочу спугнуть эти ощущения. Она перекрыла ему привычный путь к бегству — не силой, вниманием. Ладонь у его затылка, другая — на груди, большой палец ощущает каждый удар сердца. Она сдвинулась ближе, бедром к бедру, и этот простой нажим отправил волну тепла от поясницы к горлу. Леди провела кончиком носа по линии его шеи, вдохнула его запах — свежий, как воздух после дождя, с тем мускусным оттенком, который она узнала вчера и который теперь навсегда будет его. Лёгкое касание губ — ниже, ещё ниже — дразнящее, как выдох на стекле. Он едва слышно простонал; звук вышел упрямо, как признание, которого не спрячешь. — Прошу, — сказал он хрипло, а сам стоял неподвижно, доверяя ей всю власть этого вечера. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза — тихо, серьёзно, как смотрят перед прыжком. И вдруг улыбнулась: уверенно, чуть «грязно», как ей самой казалось, и от этой улыбки внутри у него всё перевернулось. Её ладони скользнули от плеч к его шее, замкнулись за ней — замок из пальцев, знакомый и необходимый. — Тогда по моим правилам, — прошептала она, и в голосе не было сомнений. Она дёргает его за ворот — резкий рывок, и их тела врезаются в стену старой лестничной башенки. Камень глухо откликается, дрожь отдаёт в кирпичи и в ключицы. Его затылок едва чиркает о шершавую поверхность, ладони машинально упираются в воздух — не в неё. Леди накрывает его рот своим — мягко, но настойчиво, как будто проверяет: держит ли стенка и выдержит ли он. — Леди… — шёпот едва обжигает ей губы. — Тише, — отвечает она так близко, что слово становится прикосновением. Поцелуй сперва осторожный, почти внимательный — будто она учится заново. Вкус его губ сладит — привкуса вчерашней солёности не осталось. Он ошарашен — это видно в том, как задерживается его дыхание, как судорожно вздрагивает кадык. Но сопротивления нет: он растворяется в её темпе, и именно это подталкивает её глубже. — Твои руки… — она отстраняется на миг, глядя с вызовом. — Почему они висят без дела? Он моргнёт, и кошачья тень улыбки возвращается на лицо, но коротко. Коготки едва высвобождаются — и он проводит ими по её позвоночнику сверху вниз, как росчерк по струне. Лёгкое, почти щекочущее покалывание рассыпается мурашками в пояснице; дыхание у неё ломается — и она, будто наказав за это, возвращается к его губам резче. Тела находят общий ритм. Углубление приходит само: языки встречаются, сплетаются, осторожность отступает. Её ладони блуждают по его спине — скользят по влажной ткани, цепляются за швы, цепляют лопатки. Его руки ложатся ей на талию. От него — глухой, неуправляемый стон; от неё — вздох, такой же невольный, и он будто падает ей в рот, делая поцелуй ещё глубже. Запахи собираются в один слой: свежий, как недавний дождь, воздух срезается тёплой кожей и солью. Костюмы уже мокрые — не от погоды, от них самих: от близости, от напряжения. Где-то между тканью и кожей возникают короткие, обжигающие вторжения — её пальцы практически просачиваются под край. Контраст с прохладой вечернего ветра делает это почти нестерпимым. Бёдра находят бёдра — нажим, ответный нажим. Поцелуй становится жадным, но сохраняет странную нежность, ту, которой не было вчера в буре. Будто после шторма море спокойно и глубже, и каждый жаркий жест проходит через толщу воды медленнее, осмысленнее. Он тянется, стараясь успеть за ней; она ведёт, но не давит — просто не отпускает. И в этот момент, когда их тела сливаются в одном ритме, Кот чувствует, как его нижняя часть тела заметно напрягается. О нет-нет-нет, только не это. А Леди всё продолжает, её дыхание становится ещё более прерывистым. Это слишком неловко, особенной сейчас, когда наши отношения только начинаются. Кот чувствует, как её пальцы скользят по его спине, оставляя за собой след огня. Но как же я могу остановиться, когда она так близко, когда её прикосновения такие нежные и страстные? Он пытается сосредоточиться на её глазах, на её милых хвостиках, но его тело не подчиняется. Я должен что-то сказать, но как? Я не могу просто взять и начать сейчас разъяснительную беседу о том, что не контролирую «это». Его мысли путаются, и он чувствует, как его щеки горят от смущения. Ледибаг, не замечая его внутренней борьбы, продолжает целовать его, её губы мягкие и требовательные. Нуар чувствует, как его дыхание становится всё более тяжелым, и понимает, что ему нужно что-то предпринять. Она же не должна видеть меня таким... И в какой-то момент он прерывает — не резко, но определённо. Ладонью на её плечах, дыханием, которое уже рвётся наружу. Он отворачивается на пол-пальца — не от неё, а от ощущения, которое накатывает слишком стремительно и которое он очень хочет скрыть. Она не сразу понимает: задержка в полсекунды — и в глазах тревога. — Прости… прости. Это было слишком, да? — слова вылетают быстро, словно она старается опередить его сомнение. — Я не знала, что меня так занесёт. Он качает головой, проводит тыльной стороной ладони по губам, не глядя прямо — ресницы дрожат. — Всё в порядке, — выдавливает с тихой нервной усмешкой. — Не в этом дело. Я… мне нужно просто… подышать. Ещё чуть-чуть. Он сползает вниз и садится, прижавшись к стене спиной и поджав ноги. Камень отдаёт прохладой, выравнивает пульс, отводя кровь обратно к мозгу. Она отступает на два шага, собирая себя обратно: плечи, лопатки, локти. Пропадает за выступом башенки — и возвращается через секунду с бутылкой вина в руке. Той самой — тёмно-рубиновая, с нелепой этикеткой, напоминающей о той страшной ночи. Он поднимает брови. — Откуда это… и… зачем сейчас? — Подумала, — Леди поддевает ногтем крышку, смотрит на отражение огней в стекле, — что нам следует отпраздновать. И ещё… — тень ложится на улыбку, но не тушит её, лишь делает глубже, — я правда хочу наконец начать делать то, что положено обычным шестнадцатилетним тинейджерам. Делать глупости и потом жалеть о них. Не всё время держать Париж на плечах. Он встаёт. Взгляд серьёзнеет — оттого же, что у неё два голоса внутри. — Я тебя прекрасно понимаю. Но… черт, это всё равно не то, что нам следует делать. Это же безумие какое-то. Она возвращает себе знакомую дерзость — как надевает маску, но изнутри, честно. — Возможно, — говорит, поднимая бутылку между ними, — но я хочу сойти с ума вместе с тобой. Пауза — небольшая, почти театральная; уголки её губ дрогнули. — Достаточно сопливо прозвучало? — Достойно лучших мелодрам, — улыбается он уже открыто, облегчённо. — Итак, мистер низкокалорийная диета, — она прикидывает вес бутылки на ладони и, не отпуская его взгляда, делает шаг ближе, — ты согласен? Кот Нуар перевел взгляд с бутылки с потертой этикеткой на лицо Ледибаг. В ее глазах горела странная, почти детская решимость. Он чувствовал легкое беспокойство, но спорить не стал. Если ей это сейчас нужно, чтобы удержать хрупкое равновесие, он пойдет на это. Он будет рядом. Он взял бутылку и повертел её в руках, свет городских огней тускло блеснул на стекле. — Моя Леди, при всем уважении… насколько я знаю, это очень дешевое пойло. Уверен, от него наутро голова будет как чугунная. Ее глаза удивленно округлились, и она затараторила, слегка размахивая руками: — Правда? Ой, я в этом совсем не разбираюсь! Просто схватила первое, что под руку попалось. Я даже не собиралась его пить, честно! Это все было… импульсивно. — Схватила? — он поднял бровь, цепляясь за слово. — Ты хочешь сказать, ты его… — Одалживала?.. — смущенно пробормотала она, опуская взгляд. — Одалживала?! — в его голосе смешались шок и неудержимое веселье. — У кого? У витрины магазина? Моя Леди, ты ничего не хочешь мне рассказать? Она молчала, упрямо разглядывая свои ботинки. Видя ее смятение, Кот Нуар мягко опустился перед ней на корточки. Теперь он смотрел на нее снизу вверх, и в его глазах плясали теплые, ободряющие искорки. — Ну пожалуйста, — тихо сказал он с легкой усмешкой. — Я же не укушу. Разве что чуть-чуть. Его мягкость обезоружила ее. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — После того вечера... с Хлоей... — начала она тихо, — когда я вернулась домой, со мной случилась… случилась паническая атака. Мне казалось, что сердце вот-вот остановится, что я... Это было ужасно. А когда все закончилось, меня накрыла такая ярость. На себя, на весь этот несправедливый мир... Мне нужно было что-то сделать, выплеснуть это. Она подняла на него виноватый взгляд. — Я выскользнула из дома посреди ночи, но , как ты понимаешь, все магазины были закрыты. Пришлось... проникнуть в гипермаркет. Я взяла ведро с краской и разукрасила огромный предвыборный плакат мэра Буржуа . А эта бутылка... — она кивнула на вино, — она просто попалась на глаза у кассы. Я схватила ее, сама не зная зачем. Вместо осуждения Кот Нуар заливисто рассмеялся — искренне и громко, запрокинув голову. — Так это была ты?! Боже... Ты не перестаешь меня удивлять, во всех смыслах этого слова. Я читал об этом в новостях! Его смех постепенно стих, и он посмотрел на нее уже серьезно, с неподдельной заботой во взгляде. — Но если серьезно... сейчас ты в порядке? Я имею в виду после того, что ты пережила той ночью. — Если ты будешь рядом, думаю, да, — ответила она, глядя на их все еще сцепленные руки. — Этого больше не повторится. Я просто... не хочу об этом вспоминать. — Хорошо, — кивнул Кот, решая сменить тему. — Тогда вернемся к нашему... трофею. Как мы собираемся открывать его без штопора? — Ой, — она хлопнула себя по лбу. — А я как-то не подумала об этом... На мгновение она задумалась, а затем с дерзкой улыбкой подбросила йо-йо. — Супер-Шанс! В ее ладонь элегантно упал штопор. Кот театрально покачал головой. — Моя Леди, ты так нарываешься. Хранители талисманов точно этого не одобрят. Ты прогневаешь богов подобным использованием силы. — Ага, — подмигнула она. — И сейчас мне придется выслушивать моральную тираду от одной из них — богини печенья и нравоучений. С этими словами она скрылась за невысокой башенкой на крыше. Кот услышал короткую вспышку света и тихий девичий голос, а затем — звонкое возмущение ее квами. — Ты опять?! — донеслось до него. — Использовать Супер-Шанс для... для этого! В прошлый раз я стерпела твою выходку с краской, потому что тебе было очень плохо. Но сейчас что? Какое у тебя оправдание? — Тикки, ну пожалуйста! — умолял голос Маринетт. — Это последний раз, обещаю. Потом я снова буду самой примерной девочкой на свете. Неожиданно маленькое красное существо вылетело из-за укрытия и подлетело прямо к лицу Кота Нуара. Тикки держала в лапках печенье, но смотрела с укором. — Кот, ты единственный здесь, кто сохранил остатки разума. Так останови же ее, прошу тебя! Он мягко улыбнулся. — Я тоже рад снова тебя видеть, Тикки. Но прости, она меня не послушает. — Он слегка наклонился и добавил тише, чтобы Ледибаг не услышала: — Я и сам не очень понимаю, что с ней творится, и мне это тоже не всегда нравится. Но ей это, кажется, сейчас нужно. — Она сейчас сама не знает, что ей нужно! — всплеснула лапками Тикки. — Знаешь, что с ней творится? Гормоны, хронический недосып, эмоциональное выгорание, вот что! На ней это очень сильно сказывается. А ты ей только потакаешь, вместо того чтобы направить в нужное русло! Кот попытался что-то ответить, но их прервал голос из-за башенки: — Тикки, прошу тебя, доедай свое печенье быстрее! Я без костюма на этой крыше скоро околею. Воспринимай нашу небольшую шалость как подтверждение слов, что люди учатся на своих ошибках! Тикки тяжело вздохнула и, бросив на Кота последний укоризненный взгляд, полетела обратно. — Подростки... как же с вами сложно. Через мгновение послышался звук трансформации. Из-за башенки вышла Ледибаг. Она посмотрела на Кота с виноватой, но довольной улыбкой, готовая продолжить их необычное свидание. На ночном небе, словно робкие веснушки, проступили первые звезды. Ледибаг решительно поднесла штопор, призванный ее Супер-Шансом, к пробке, но тут же замерла. Она растерянно повертела его в руках, пытаясь понять, с какой стороны вообще подступиться к этому странному металлическому созданию. Оказалось, победить очередного акуму было гораздо проще, чем справиться с обыкновенной бутылкой вина. Кот Нуар с теплой усмешкой наблюдал за ее тщетными попытками, а затем мягко забрал у нее и бутылку, и штопор. — Всему-то мне надо вас учить, мисс Всесильная. Его движения были плавными и уверенными. Он с профессиональной легкостью вкрутил спираль в пробку, уперся рычажком в горлышко, и с тихим, приятным хлопком пробка покинула свое убежище. — Да вы мастер, как я погляжу, — с искренним удивлением протянула Ледибаг. — Откуда такие познания? Он посмотрел на бутылку, и его взгляд на мгновение стал отстраненным, словно он заглянул в какой-то другой, далекий мир. — Там, где я живу, подобное умение — это скорее часть этикета. — Хм, — она склонила голову набок, анализируя его слова. — Ты либо из очень богатой, либо из очень бедной семьи. Третьего не дано. — Угадала, — тихо ответил он, передавая ей бутылку и избегая ее взгляда. Она восприняла это как приглашение. Сделав глубокий вдох для храбрости, Ледибаг поднесла горлышко к губам и сделала смелый глоток. Ее тут же передернуло. Она закашлялась, отпрянув от бутылки, и жадно глотнула холодный ночной воздух, пытаясь избавиться от терпкого, кислого вкуса во рту. — Отвратительно! — пропищала она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И как люди это пьют? Кот Нуар рассмеялся, и его смех эхом прокатился по тихой крыше. — А чего ты ожидала от вина за три евро, моя Леди? Несмотря на столь неудачное знакомство, они не остановились. Кот сел на холодную черепицу, прислонившись спиной к невысокой каменной башенке, служившей основанием для дымохода. Ледибаг, не раздумывая, опустилась спиной к нему, удобно устраиваясь между его ног и откидываясь ему на плечо. Он тут же инстинктивно приобнял ее, заключая в маленький, теплый кокон. Так они и сидели, по очереди передавая друг другу бутылку и после каждого глотка тихо шипя ругательства на отвратительный вкус, но ни один из них не предложил остановиться. Сам ритуал был важнее результата. Кот нарушил тишину первым. — Ладно, серьёзно… Когда ты вообще успела во мне что-то рассмотреть? Всё это время я тебе был абсолютно безразличен, а потом — бац! — и вот так вот. Ледибаг не повернула головы. — Ты никогда не был мне безразличен. Никогда, — сказала она спокойно. — Мы столько лет бок о бок сражались — ты думаешь, это могло не сказаться? Голос стал тише, почти на вдохе: — Тикки говорит, что я просто повзрослела. И, наверное, она права. Он не удержался от колкости, но отполировал её улыбкой: — Ага, я заметил. Уже начала вламываться в магазины и занялась стрит-артом. Она молча ущипнула его за бедро — отточенным, совершенно мирским жестом. Он ойкнул: — Ау! Ладно, понял, — усмехнулся, потерев место преступления. — Но ты не заметила, что последнее время стала чаще меня бить, моя Леди? За последние несколько дней мы несколько раз чуть не поубивали друг друга, и вуа-ля — мы вместе. — Может, это и есть наш язык любви? — фыркнула она, не скрывая улыбки. — Немного насилия, немного нежности. Они ещё поиграли в молчание — с глотком из бутылки, которую больше держали, чем пили. Когда он заговорил снова, голос стал ниже и как будто дальше: — Знаешь, что мне сейчас больше всего хочется? Рассказать тебе, какой у меня сегодня был день. Как я проснулся, что ел на завтрак, о чём говорил с друзьями, как ругался с… — он оборвал себя, сделал глоток, прикинув, что вино умеет маскировать паузы. — Но нельзя. — Это не мои правила, Кот, — мягко ответила она. — Знаю, — его улыбка получилась без света. — Это нужно, чтобы Бражник, если акуманизирует одного из нас, не вычислил второго и бла-бла-бла. Но от этого легче не становится. Ночь чуть плотнее легла на плечи. Ледибаг переместила ладонь — так, чтобы её рука случайно оказалась поверх его. — А ты в жизни такой же… взрывной, как в маске? Он вздохнул и, впервые за вечер, повернулся к ней полностью. Глаза в тени сверкнули по-настоящему кошачьим. — Для меня настоящая жизнь — это и есть маска. Только с ней я могу перестать притворяться и быть собой хоть на несколько минут. А «в жизни» мне приходится постоянно сдерживаться… — И как ты борешься с собой? Со своим гневом? — Я перестал это делать. — То есть? — Раньше пытался запихивать его куда подальше, — он улыбнулся уголком рта, без героизма. — А потом понял: он никуда не денется. Так что теперь я просто… даю ему место. Он скользнул взглядом по её лицу, и в голосе возникла тихая искра: — Как ты — вчера. Она вспыхнула — не от стыда, от узнавания, и отвела взгляд в сторону тёмного двора. — Кажется, я начинаю понимать, о чём ты, — прошептала. Он легонько толкнул её плечом — как возвращают на поверхность после долгого нырка: — Ладно, не грусти. Кажется, мы уже начинаем нести какой-то бред… По твоим научным расчётам, сколько нам осталось до того, как мы начнём орать «Марсельезу» на берегу Сены? — С таким вином? — подыграла она. — Минут двадцать. — О нет, — он драматично прижал ладонь к сердцу. — Значит, у нас ещё есть время на романтическую часть вечера. Он обнял её чуть крепче, подтянув к себе так, будто проверял, на месте ли реальность. Когда заговорил снова, в голосе была не тоска, а тихая, взрослая надежда: — А если серьёзно… что мы будем делать, Леди? Она положила свою ладонь поверх его — та лежала у неё на животе, согревая. — То, что и всегда, — ответ прозвучал просто, как формула, которую вывели долго и с радостью. — Будем спасать город. Ругаться. Шутить. А всё остальное… как-нибудь само сложится. Они замолкли. Бутылка стояла между ними, почти пустая, но они больше не делали вид, что пьют. Сидели, глядя на редкие звёзды над крышами и на блёклые созвездия фонарей внизу; говорили обо всём и ни о чём, чтобы не задеть края этого хрупкого, правильного мгновения. И город, казалось, подслушивал, но держал язык за зубами.