Не по правилам

Утро пришло бесцветным. Сквозь плотные серые шторы просачивался свет — ровный, как лист ватмана. Дождь утих, и теперь на улице слышно было, как чьи-то шины мягко режут оставшиеся лужи. Адриан сел на край кровати и прикрыл глаза ладонью. Мышцы отзывались тупой памятью любого вчерашнего броска: плечи ломило, предплечья тянуло, колени ныли. Голова гудела от недосыпа. Он поднялся, прошёл в ванную, щёлкнул выключателем. Холодное зеркало встретило его не слишком дружелюбно: слишком бледная кожа, слишком тёмные круги под глазами. И — крошечная розовая отметина на шее. Её отметина. Он провёл по ней пальцем, будто боялся, что след пропадёт. Воспоминание вспыхнуло целиком, как диапозитив: её взгляд в упор, сливающийся с шумом дождя, тёплые губы, которые вначале были осторожны, а потом — нет, — распахнутые, решительные; скользкая от воды перчатка на его ключице; вкус дождя — чистый, почти сладкий; и тот удивительный момент, когда стало ясно, что мир, который может рухнуть хоть завтра, всё равно стоил этой секунды. Он с усилием выдохнул. И тут же столкнулся с ледяной мыслью: После поцелуя она сказала «забудь». А ещё — она по-прежнему хочет отдать талисман. Он слишком хорошо знал, как выглядят утра, когда теряешь то, ради чего засыпал. — Плагг, — сказал он в зеркало, не повышая голоса. — Ммм? — лениво отозвалось из-под полки, и через секунду чёрный комок с зелёными глазами вынырнул, потянулся, как кот, которым он и был, и завис на уровне плеча. — О, привет, герой без завтрака! Ты выглядишь, как сыр без дырок — скучно и дёшево. — Вчера… — Адриан сглотнул. — Она поцеловала меня. — Ого, котёнок, — Плагг цокнул языком, криво ухмыляясь. — Так ты наконец её добился и перестанешь донимать меня своими подростковыми страданиями? — Но сказала — забыть. И талисман… она хочет его отдать. — «Забыть», говоришь? Женщины — загадка, хуже сыра без плесени: вроде еда, а радости мало. — Это… меняет что-то? — Адриан повернулся к нему всем корпусом. — Она уйдёт навсегда? Плагг посмотрел на него — для разнообразия без насмешки. — Может быть, это её способ сказать «прощай». А может — наоборот, сказать «помоги». Она не камень, Адриан. Она — человек. Слишком уставший человек. Под маской тоже. И да, она может уйти. Но знаешь, что точно не сработает? — Он ткнул крошечным пальцем куда-то в район сердца. — Додумывать всё за неё. — То есть?.. — То есть спроси её сам, дурак,

***

Но прежде чем разобраться во всём лично с Ледибаг, Адриан решил самостоятельно понять, что всё это значит, обратившись за советом к тому, кто понимает в таких делах чуть больше, чем он сам. Ведь Нино, с его опытом в отношениях с Альей, наверняка мог дать толковый совет — без лишних вопросов и с долей мужской солидарности. Адриан вышел во двор коллежа, оглядываясь в поисках Нино. Его друг стоял у старого дерева в углу двора, жуя яблоко и болтая с парой одноклассников. Увидев Адриана, Нино помахал рукой и отошёл в сторону, чтобы поговорить наедине. — Эй, брат, ты выглядишь так, будто не спал всю ночь, — сказал Нино, хлопнув его по плечу. — Что стряслось? Опять отец с расписанием достал? Адриан покачал головой, пытаясь собраться с мыслями. Он не мог рассказать всё как есть — про Ледибаг, про драку на крыше, про поцелуй под дождём. Пришлось завуалировать, чтобы звучало как обычная подростковая история. — Не совсем... Представь: девушка поцеловала тебя, но сразу сказала забыть, будто ничего не было, — выпалил он тихо, глядя в сторону, чтобы не встречаться глазами с Нино. — Это… Что это вообще может значить? Нино замер с яблоком в руке, его глаза расширились от удивления, а потом он расхохотался, но быстро посерьёзнел, видя смущение друга. — Ого, брат! Это круто, но странно. Поцелуй — и вдруг "забудь"? Звучит как из фильма. А кто она? Знакомая? Или из твоих модельных кругов? Адриан покраснел, переминаясь с ноги на ногу. Лужа рядом отражала его растерянное лицо, и он быстро отвернулся. — Не могу сказать, Нино. Просто... посоветуй, что делать. Я не понимаю, то ли радоваться, то ли... обижаться. Нино почесал затылок, жуя яблоко. Он всегда был тем, кто давал советы с лёгкостью, но здесь явно чувствовал, что дело серьёзное. — Ладно, не хочешь — не говори. Но если она поцеловала первой, значит, в ней что-то есть. Может, испугалась? Девушки иногда так делают — импульс, а потом паника. Но давай спросим Алью — она в этом шарит лучше нас обоих. У неё опыт, она разберётся. Адриан вздрогнул, чувствуя, как сердце ушло в пятки. Он не хотел, чтобы Алья знала — она слишком проницательная, могла докопаться до правды. — Нет, Нино! Это... личное. Только между нами, пожалуйста. Я не хочу, чтобы все узнали. Но Нино был непреклонен, его лицо осветилось той упрямой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он считал, что помогает другу. — Доверься, брат. Алья не разболтает, она же наша. И потом, один мужской совет — это хорошо, но женский взгляд — это стопроцентная разгадка. Аля! — крикнул он, подбегая к своей девушке, которая стояла с телефоном, просматривая новости. Они о чём-то тихо переговорили на обратном пути к Адриану. Адриан почувствовал смущение — дружеская поддержка Нино была искренней, но теперь всё выходило из-под контроля. Он краснел, глядя на лужу под ногами, где отражались их силуэты. Алья подошла к нему, её глаза блестели от любопытства, а улыбка была широкой, как у человека, нашедшего интересную историю. — Ну что, наш мальчик наконец повзрослел! — выпалила она, останавливаясь рядом. — Нино сказал, что у тебя романтическая драма. Выкладывай, с кем ты целовался? Это Хлоя? Или какая-то модель с твоих съёмок? Давай, не томи! Я обещаю, никому не скажу... ну, почти. Адриан смущённо отвёл взгляд, краснея до корней волос. Он переминался с ноги на ногу. — Алья, нет... Я не могу сказать, — пробормотал он, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Это... слишком личное. Просто... Девушка поцеловала меня, но сразу после сказала забыть об этом, будто ничего и не было. Я в растерянности. Алья прищурилась, скрестив руки на груди, но её тон был шутливым, чтобы разрядить напряжение. — Ой, ну ладно, не хочешь имя — не надо. Но это же интрига! Представь: загадочная незнакомка целует тебя — и бац, 'забудь'! Звучит как сюжет из романтической комедии. А как это произошло? Чем вы занимались до этого? Простая романтическая прогулка или что-то более... бурное? Расскажи детали, иначе как я помогу? Нино хмыкнул, толкая Адриана локтем. — Да, брат, выкладывай. Алья — мастер в таких делах. Помнишь, как она меня спасла от моей собственной глупости? Адриан вздохнул, пытаясь подобрать слова, чтобы не выдать слишком много. В голове мелькнули обрывки ночи: драка на крыше, дождь, ярость... "Ага, ссорились, — подумал он с горькой иронией. — Особенно когда она впечатала меня в стенку. Но как это объяснить?" — Ну... Мы типа ссорились, — ответил он обрывочно, глядя в сторону. Ага, ссорились. Особенно когда она впечатала меня в стенку. — Кричали, спорили о всяком. Всё накалялось, эмоции зашкаливали... И в один момент всё просто произошло. Это... произошло само по себе. Алья наклонилась ближе, её глаза загорелись интересом. — Ссорились? Ого, это классика! Значит, эмоции на пределе, и бац — искра! Но почему она сказала забыть? Может, испугалась? Или это была её защитная реакция? Ладно, давай разберёмся по шагам. Это чистая женская психология. Нино кивнул, поддакивая с юмором: — Точно! Аль права. Не молчи, как я однажды, когда… Алья рассмеялась, толкая Нино локтем. — Эй, не раскрывай все секреты! Ладно, Адриан, смотри, вот так: эмоции — поцелуй — паника — прохождение всех стадий принятия. Классика, как в том фильме "Friends with Benefits" с Тимберлейком. Не дави сильно, но и не говори ей, что жалеешь о произошедшем. Если она поцеловала первой, значит, в ней кипит что-то сильное. Может, боится чувств или думает, что это ошибка. Спроси себя: что было до ссоры? Может, она тебя проверяет? Адриан задумчиво кивнул, чувствуя, как смущение чуть ослабевает. — Проверяет? Но... зачем? Она казалась такой уверенной в отрицании. Алья, чтобы визуализировать, нарисовала "схему" на ладони пальцем, показывая Адриану. — Смотри, вот так: ссора — искра — страх. Помнишь, как в наших отношениях с Нино? Мы спорили о глупом фильме, и чтобы его заткнуть я... ну, ты понял. Главное — покажи искренность. Если она в смятении, твой шаг даст ей уверенность. Нино поддакнул с юмором: — Аль права! Действуй мягко, брат — напиши или встреться. Алья шутливо закатила глаза. — Только не сто сообщений, как Нино мне вначале! Адриан, главное — не дави. Дай ей время осознать. Но если молчишь, она подумает, что тебе всё равно. Адриан краснел всё сильнее, но с облегчением — слова Альи как будто снимали часть груза. — Ладно... Звучит логично. Но... а если она правда хочет забыть? Если это была ошибка? Алья стала серьёзной, положив руку ему на плечо. — Тогда узнаешь правду. Но по твоему лицу видно — это не ошибка. Не сдавайся, Адриан. Ты заслуживаешь ясности в отношениях. Нино подмигнул. — Точно! Ты — Агрест, покоритель сердец, как говорят в модных журналах. Адриан почувствовал облегчение — её слова помогают... Но с Леди всё сложнее. А если она правда просто уйдет? Хоть что-то же должно было поменяться... или ничего?

***

— Ты всё утро только и делала, что работала над проектом для конкурса, — тихо сказала Тикки из-под абажура, — а сейчас ты вернулась из коллежа и продолжаешь без перерыва. — Не могу иначе, — Маринетт наощупь подтянула к себе линейку, поправила выкройку. — Вдохновение. И дедлайн уже дышит в спину. — Ты же понимаешь, что первостепенная причина не в дедлайне, — Тикки поднялась, зависла над столом, пахнущим картоном, мелом и слегка влажной тканью. — Ты прячешься от размышлений на действительно важную тему. Про то, что с тобой произошло вчера. С Котом. И… Маринетт машинально провела мелком по линии талии, слишком сильно надавила — белая крошка осыпалась, как снег. Она не ответила. Где-то за окном стекала с водостока упрямая капля; дождь почти стих, но звук остался — мерный, как пульс. — Ты и от Адриана так же бегала. Телефон вибрировал, толкнувся о край стола. Экран вспыхнул: «Нуар». Пальцы сами потянулись. [Кот: «Леди. Если тебе нужно время побыть одной — я пойму. На патрулях и в бою я не буду к тебе приставать столько, сколько потребуется. Только прошу — не спеши с решением о талисмане. Я очень за тебя переживаю. Хочу быть рядом, но не ценой твоего спокойствия. Я готов поговорить в любой момент — просто скажи. Я буду рядом.»] Слова «я буду рядом» зацепились за взгляд. В груди поднялся горячий ком, будто кто-то поджал невидимую струну. — Маринетт? — осторожно спросила Тикки. — Ты же… хочешь обсудить это? — Нет, — она резко отложила телефон и закрыла лицо ладонями. — Да. Чёрт, я не знаю! — голова будто стала легче и тяжелее одновременно. Она выдохнула, опустила руки. — Я поцеловала его, Тикки. Я прижала его к крыше и… — рука отмахнулась, будто отгоняя навязчивую картинку, — и вела себя как… — Как человек, который долго скрывал чувства, — спокойно сказала Тикки. — А как же Адриан? — слова сорвались сами. — Я… я его предам. Хотя как можно предать того, с кем ты даже не… — она задержалась на дыхании, — не в отношениях. Он и не догадывается. И… — она замолчала, ловя в себе тихое, неприятное эхо. — И остались ли у меня те же чувства? Тикки приблизилась, сияние её тела было чуть теплее света лампы. — Остались конечно, — сказала она мягко. — Возможно, они просто стали не такими ослепительными, как раньше. Ты выросла. Твои чувства тоже стали взрослее. А ещё рядом — Кот. И он поднимает в тебе целый ураган. Маринетт улыбнулась уголком губ, виновато. — Слишком часто в последнее время я ловлю себя на том, что вспоминаю его. Сначала это раздражало — будто меня предают собственные мысли. А вчера… — она коснулась губ, невольно. — Вчера я перестала сдерживаться. И всё докатилось до того, что я прижимала его к камню и целовала… как будто от этого зависела жизнь. — И как это? — тихо. Она ответила шёпотом, почти не двигая губами: — Это было… правильно. Тикки удивлённо приподнялась выше. Маринетт опустилась на пол, спиной упершись в край кровати; ковёр был шершавый, тёплый. Она заговорила громче, словно проверяя мысль на прочность: — Не «правильно» в смысле морали или судьбы, — она искала слова, и они сами находились. — А… как будто я наконец перестала обманывать себя. Я столько лет твердила: «Ты — Ледибаг. Ты должна быть сильной, собранной, идеальной». А вчера… я просто захотела. И не стала останавливаться. Смех вырвался внезапно — нервный, но лёгкий, как после долгого заплыва, когда наконец достаёшься до бортика. — Боже, я его даже не спросила! Просто взяла. И он… — перед глазами вспыхнуло: его ошарашенные глаза после, — он выглядел так растерянно. Как кот, который наелся сметаны и вдруг понял, что за ним бежит огромная дворняга. — И всё же он написал «я беспокоюсь», — заметила Тикки. Маринетт кивнула, уже улыбаясь не себе, а сообщению. — Да. Если бы это было раньше, я бы решила, что он напишет «я хочу тебя» или «давай повторим». А он — не об этом. Чёрт… что со мной происходит? — Он просто хорошо знает тебя, — Тикки улыбнулась. — Видел твою ярость, твой страх. И… то, что было вчера. А ещё он повзрослел вместе с тобой. «Знает», — подумала Маринетт, и от этого слова стало одновременно страшно и спокойно. Знает меня лучше, чем кто-то ещё. Тикки не торопила: только задала вопрос, как ставят чашку на стол рядом, чтобы можно было взять, когда готов. — Так что ты думаешь? Маринетт прислушалась к себе — не к шуму мыслей, а к тихому, устойчивому звучанию под ними. И вслух, осторожно, как пробуя новый напиток: — Думаю… — она сглотнула, — я люблю его. — Ого, — выдохнула Тикки, светясь чуть ярче. — Я люблю его, — повторила Маринетт уверенно; на этот раз слова оказались удивительно простыми. — Я люблю Кота. Смех вернулся — громче, почти истерический, но в нём не было боли, только облегчение. Она завалилась на спину, закинула руки над головой и выпалила в потолок: — Я ЛЮБЛЮ ЭТОГО ИДИОТА! Тикки закружилась над ней, хлопая крошечными ладошками, словно маленькая фея-конферансье. Потолок в ответ остался ровным и белым, и это тоже было почему-то правильно. — Ну почему нельзя было просто не целовать его?! Или хотя бы не валяться потом в луже, как пара идиотов! — Потому что у тебя никогда не бывает «просто». Маринетт закрыла глаза. И его лицо всплыло мягко, без паники — как вспоминают знакомую мелодию. В сообщении всё ещё горели слова «я буду рядом». — Что же мне сейчас делать? — спросила она уже без страха, но тихо. — Просто поговори с ним, — ответила Тикки. — Побыстрее. Пока он с ума не сошёл. И пока ты не начала снова прятаться в выкройках. Маринетт перевернула телефон в ладони. Сообщение всё ещё ждало ответа, как открытая дверь, откуда тянет тёплым воздухом. Она набрала первое слово, стерла, набрала другое. Слова никак не хотели складываться в единое предложение. Она хотела ответить, но пальцы застыли над клавиатурой. Любой текст казался плоским, недостойным того, что бушевало у неё внутри. Как передать это? Как сказать, что вчерашний поцелуй — её ярость, её слабость, её правда — не был ошибкой? Что слова «забудь» вырвались от страха, а не от неприятия? Что она готова извиниться за удар, за резкость, но не за то, как прижалась к нему, как забыла обо всём в этом безумном, мокром от дождя объятии? Она провела пальцем по экрану, стирая набранное снова и снова.  Нет, не так. Где-то в городе обязательно появится акума. Они встретятся, и тогда — тогда она сможет сказать ему всё в лицо, без этих жалких букв, которые никогда не передадут, как дрожали её руки, когда она целовала его, как освобождающе это было — наконец сорваться с цепи. Но пока… пока она просто закрыла глаза. Дождь за окном окончательно сошёл на нет, оставив после себя мокрый город и чистый воздух. В комнате слышно было только тихое постукивание иглы о лапку машинки — она всё ещё была включена, лампочка тёпло горела. Но Маринетт больше не шила, не пряталась. Она просто сидела на полу с телефоном в руке и впервые за долгое время знала, что хочет сказать.