Не по правилам

Никто не видел, как файл ушёл в сеть. Не было ни тревожных пингов в системах безопасности, ни подозрительного трафика — лишь аккуратно собранный пакет документов, прошитый тайм-кодами и пометками «для служебного пользования», оказался в почте редактора самого скандального портала Парижа. Внутри — «выдержки из стенограммы допроса»: фразы, вырванные из контекста, обрывки резких реплик. Через двадцать минут после публикации город зазвенел, как колокол. Ленты забились пуш-уведомлениями: Герои Парижа отказываются от сотрудничества с властями! ЛедиБаг и Кот Нуар ставят себя выше закона. Кто даст отпор всесильным маскам? На сайте — жирные заголовки, под ними — фрагменты: — «Мы не обязаны подчиняться вашим протоколам». — «Мы не станем частью вашей системы». Слова, когда-то произнесённые на взводе и рассчитанные на закрытые двери, теперь светились на миллионах экранов. В переулке между двух домов, где дождь почти не доставал, Серебряный Клык стоял, прислонившись лопатками к сырой стене. С потускневших пластин его маски стекали редкие капли; правая перчатка была содрана, по костяшкам — тонкая полоска крови. Он выглядел не героем, а человеком после слишком длинного дня — уставшим, сосредоточенным и, как ни странно, уязвимым. Алья почти пробежала мимо — и только потом узнала силуэт, затормозила, вернулась на шаг. — Эй… — голос сорвался на вопрос. — Ты… всё в порядке? Клык быстро натянул перчатку обратно, пряча кровь. В прорезях маски блеснул металл, и лишь на мгновение в движении угадывалась улыбка, вежливая и немного растерянная. — Мы знакомы? — спросил он мягко, будто вспоминая. — Ты… та, что ведёт блог? Леди… блог? Прости, имени не помню, в суматохе боя не до знакомств. — Алья, — машинально поправила она, нервно поправив очки. — Алья Сезар. Да, ЛедиБлог — это я. — Точно, — кивнул он. — Я читаю вас. Иногда. Она поймала себя на том, что принимает это «иногда» как комплимент. Телефон уже сам лёг в ладонь — рефлекс. Но прежде, чем включить запись, Алья вспомнила, с кем разговаривает. Она сглотнула. — Слушай, — сделала шаг ближе, скосила взгляд на пустую улицу. — Что… между вами происходит? С Леди и Котом. Ты на одной стороне с ними, но… — она махнула рукой в сторону улицы, где только что гремела битва, — вы действуете по-разному. Ты знаешь больше, чем мы. Клык чуть опустил голову, как будто взвешивая каждое слово. — Я даже не уверен, что имею право говорить, — сказал глухо. — И… пожалуйста, — он легко коснулся указательным пальцем её телефона и отстранился, — не записывай. Этот разговор не для публикации. Я не хочу ещё больше навредить ЛедиБаг и Коту. Им и так тяжело. Алья на секунду задумалась — и погасила экран. Щелчок будто отрезал сзади шорохи мира. Они остались вдвоём, под мягким шёпотом воды в водостоке. — Навредить? — переспросила она тихо. — Я наоборот пытаюсь их поддержать. — Я знаю, — он кивнул, и в этом «знаю» не было снисхождения — только признательность. — И они это ценят. Просто… — он выдохнул, и воздух запотел под маской. — Давление меняет людей. Слава, ответственность. Они… классные. Честно. Но гордыня иногда берёт верх. Они перестали слышать кого бы то ни было и верят, что правы только они. Это не обвинение — констатация. Я сам когда-то думал, что они идеальны. — Пауза. — Прости, — качнул он головой, как человек, заметивший собственную границу. — Не следовало это говорить. Забудь. Слова зацепились за неё — не как сенсация, а как тревога. Она знала Леди. Знала Кота. Но знала ли? В последнее время они действительно стали жёстче. Вспоминались короткие резкие фразы, обращённые к прессе, стальные взгляды поверх камер. — Не хочу, чтобы ты это… — Клык пожал плечами, — растаскивала по цитатам. Правда. Я не против них. Алья невольно кивнула. Что-то в его голосе — эта усталость, эта бережность — разоружало. — Может, тогда наоборот? — спросила она неожиданно даже для себя. — Поговори со мной официально. Небольшое интервью для ЛедиБлога. Герои тебе не доверяют, потому что о тебе ничего не знают. Расскажи о себе хоть немного — покажи, что ты на их стороне. Он замолчал. И пауза была длинной, как будто он сверялся с внутренней картой. Потом чуть наклонил голову. — Коротко, — сказал нехотя. — Без… личного. Договорились? Они отошли к свете, под нависший козырёк магазина, где дождь барабанил громче. Алья подняла телефон. Запись пошла: красная точка, таймер. — Парижские герои только что в очередной раз закончили помогать жителям и Серебряный Клык согласился дать нам небольшое интервью, — начала она профессионально, но мягко. — И я бы хотела задать несколько вопросов, которые волнуют Париж. Кто вы? Откуда? Ваша сила — это тоже талисман? Камера поймала его в профиль. Литая маска ложилась линиями на скулах, голос звучал спокойно — без той мягкой, почти доверительной хрипотцы, что минуту назад. — Моя сила, — ответил он ровно, — не связана с талисманами, о которых вы говорите. Это… скорее семейная традиция. Практика, которой я овладел относительно недавно. Простите, подробности раскрывать не могу. Не потому что хочу казаться загадочным, — он коротко улыбнулся в сторону объективa, — просто так безопаснее для всех. — Для ЛедиБаг и Кота Нуара, — подсказала Алья. — И для них тоже, — подтвердил он. — И для жителей, и для меня. — Тогда ваш мотив? Зачем вы здесь? — Затем, что этот город — мой. Как и ваш. И я делаю то, чему научен: защищаю тех, кто не может защитить себя. Я видел, как ЛедиБаг и Кот Нуар вытаскивают Париж из немыслимого. Они молодые, но держат на плечах больше, чем многие взрослые. Я восхищаюсь их самоотверженностью. И понимаю их усталость. Я здесь, чтобы помочь. Не заменить их, не конкурировать, — помочь. Мы все ошибаемся. Но это наши герои. Поддержите их — и они выдержат. Последнюю фразу он произнёс, не отводя взгляда от объектива. Там, где минутой ранее звучали осторожные сомнения, теперь в каждом слове отливалась сталь поддержки. На записи не было ни тени того, что он говорил в переулке. Только ясность позиции и уверенный, спокойный ритм. — Спасибо, — сказала Алья, и голос её потеплел. — Это важно услышать. Она остановила запись. Красная точка исчезла. Ещё секунду они молчали — дождь заполнял паузу. — Ты правда считаешь, что они… — начала она уже без камеры, но прикусила губу. — Прости. Не моё дело. — Я считаю, что им тяжело, — сказал он тихо. — И что они справятся, если остальные проявят должное терпение. Он оттолкнулся от стены — движение было плавным, но чувствовалась скрытая спешка. — Ты молодец, Алья Сезар, — добавил он, словно ставя точку. — И не позволяй никому делать из тебя рупор. Даже мне. — Я и не… — она запнулась, смутившись неожиданной похвалы. — Постараюсь. Клык кивнул и исчез так же бесшумно, как появился — один поворот за угол, другой, и переулок опустел. Алья стояла, чувствуя, как волнение в груди меняется на чёткую журналистскую собранность. Материал будет сильным. Парижу нужен голос разума, и сегодня, казалось, она его нашла. Через час интервью вышло на ЛедиБлоге: аккуратная подводка, мягкие вопросы, выдержанный тон. «Серебряный Клык: “Мы все ошибаемся. Но это наши герои.”» — гласил заголовок. Комментарии отзывались неожиданно доброжелательно.

***

— Серьезно? — прошипел голос Плагга, пахнущий сыром даже на расстоянии. — Опять ни одного кусочка сыра в твоей сумке? Ты моришь меня голодом! Это бесчеловечно! Точнее, бесквамично! — Почему каждая твоя фраза начинается с требования сыра, бездонный ты желудок? — шепотом ответил Адриан, оглянувшись по сторонам. — Потерпи. Просто... дай мне насладиться этой прогулкой. Этой стабильностью. Последнее слово он произнес почти для себя, и оно отозвалось в груди приступом глухой тоски. Стабильность. Он смотрел на спешащих мимо людей, на солнечные блики на асфальте, на стены коллежа, виднеющиеся впереди, и понимал, что у этой стабильности есть срок годности. До конца четверти осталось меньше месяца. Меньше месяца до того, как отец выполнит свою угрозу и заберет его на домашнее обучение. Он снова окажется заперт в своей комнате, в этой огромной золотой клетке, где единственным другом будет молчаливый рояль, а единственным собеседником — вечно голодный квами. — Наслаждаться? — фыркнул Плагг, прерывая его мысли. — Парень, ты ходишь по лезвию ножа. Почему ты все еще его терпишь? Брось эту дурацкую работу модели, забей на фехтование и китайский. Скажи ему, что хочешь жить как обычный ребенок! В чем твой сакральный план? Адриан тяжело вздохнул. — План в том, чтобы быть идеальным сыном, — тихо ответил он. — Не спорить, не доставлять проблем, делать все, что он говорит. Я надеюсь, что если я не буду его больше раздражать, он увидит, что я повзрослел, и отменит свое решение. — И ты веришь в эту сказку? — цинично поинтересовался Плагг. — Я все еще люблю его, Плагг, — голос Адриана стал еще тише, почти неслышным. — Ему, должно быть, очень тяжело после смерти мамы. Я не могу просто... бросить его. Плагг замолчал. Затем из кармана донесся звук, похожий на театральный вздох. — Любовь делает вас, людей, такими... сложными. Ладно, дай мне знать, когда твой план провалится. Адриан ничего не ответил. Он подошел к воротам коллежа, чувствуя, как тикающие часы его свободы с каждым шагом звучат все громче. Перед уроком класс гудел, как улей. Кто-то стучал по столешнице карандашом, кто-то шептался у окна, а в центре — вечная воронка из рюкзаков и телефонов. Пуш-уведомления вспыхивали один за другим, ленты новостей бесконечно подгружались, словно город сам себе накручивал пульс. — Смотрите! — Ким поднял телефон повыше, чтобы все видели сине-белую шапку новостного портала. — «Мэрия представит Закон о регулировании деятельности супергероев. Обязательная отчётность, координация с властями, запрет на самовольные операции…» Ого! — Ну наконец-то, — протянула Хлоя, отбросив на спину идеально уложенные волосы. — Сколько можно играть в тайных мстителей? Пусть подпишут контракт, получат бейджики и ходят строем. — Вопрос не в этом, — вмешалась Сабрина, пролистывая статью. — «Отказались от сотрудничества с комиссией, не явились на повторную встречу»… Если всё правда, это серьёзно. Маринетт почувствовала, как к вискам приливает кровь. Она открыла рот — и почти одновременно с ней заговорил Адриан. — Это абсурд! — сорвалось у неё. — Это опасно! — в ту же секунду сказал он. Они обменялись удивлёнными взглядами: слишком в унисон. — Герои — не сотрудники мэрии, — Маринетт сжала кулаки на парте, и голос у неё прозвенел ровно, хотя внутри всё дрожало. — Каждый день они рискуют, чтобы вы просыпались утром в целых домах. И да, иногда они ошибаются. Потому что они живые. Любая бюрократия их просто свяжет по рукам, пока где-то прямо сейчас… — она заглотнула колючий ком в горле, — пока кто-то нуждается в помощи. — И анонимность — это не прихоть, — подхватил Адриан, удивлённо чувствуя, как слова сами складываются в цепь. — Это единственное, что защищает их семьи от Бражника. Выдавать себя — значит подписать приговор всем, кого они любят. В наступившей тишине раздался голос Али. Она не вставала, перебирая ремешок своего телефона. — Может, они и правда могли бы пойти на какой-то компромисс... — начала она нерешительно. — Не раскрывать всё, но найти способ показать, что они не такие, какими их рисуют... Просто чтобы прекратить эти слухи. В её голосе не было прежней огненной уверенности. Была усталость и сомнение, и это ранило Маринетт больнее, чем язвительность Хлои. — Слухи? — парировал Адриан, прежде чем Маринетт успела найти слова. Его взгляд скользнул по Але с лёгким укором. — Им нужно не «показывать», а делать свою работу. А мы должны им доверять. Или мы забыли, сколько раз они нас спасали? — Я ничего не забыла, — тихо ответила Аля, опуская глаза. — Просто сейчас всё... сложно. — Сложно потому, что все ищут сенсацию вместо правды! — выпалила Маринетт. Её пальцы сжались в кулаки. — Легче всего обвинять тех, кто молчит и не может дать сдачи словами! Аля подняла на неё удивлённый, почти испуганный взгляд. — Маринетт, ты чего? — прошептала она, отодвигаясь на стуле. — Ты словно лично на меня нападаешь... Маринетт резко замолкла, словно окатившись холодной водой. Она вдруг осознала, как прозвучали её слова — не как защита героев, а как личный выпад против лучшей подруги. Её пыл мгновенно угас, сменившись приступом паники. — Прости, — она потупила взгляд, чувствуя, как горят щёки. — Я... я не это имела в виду. Просто все эти новости... это всё так несправедливо. — Она беспомощно развела руками, стараясь казаться просто возмущённой фанаткой, а не защищающей свою жизнь супергероиней. — Я просто завелась. Она нервно поправила чёлку, избегая встретиться взглядом с Альей. Аля покачала головой, но смягчилась. — Ладно... Я понимаю. Все на нервах. — Но в её голосе всё ещё звучала лёгкая обида, а в глазах — недоумение. Хлоя фыркнула, но прежде чем она успела вставить колкость, в класс вошла мадам Бюстье, а в коридоре послышались вопли. — Помогите! — высокий, ломкий голос, и сразу — резкий треск, будто деревянную линейку переломили пополам. За окнами на мгновение моргнул свет. — Все по плану эвакуации! — закричала мадам Бюстье, уже собирая взглядом детей, как потерянные бусины. — Быстро, не паникуем! Ким, Аликс, вы — к запасному выходу, поможете провести младших! Стулья заскрежетали, тетради потекли в сумки, чьи-то наушники, порвавшись, змейкой легли на пол. — Плагг… — прошептал Адриан, выскальзывая из потока к боковому коридору, где находились раздевалки. Сердце билось так, будто пыталось прорваться через рёбра. Он прижался к стене, дал толпе пролиться мимо и рванул к знакомой двери. Коридор раздевалок пустовал — гулкиe капли из неисправного крана отбивали неровный ритм. Он вдохнул, собираясь. — Плагг, ког… И тут свет во всём коридоре сделал тихий «щелк». Из приоткрытой двери женской раздевалки вспыхнул розовый взрыв цвета — яркий, живой. На долю секунды мир сузился до этой щели. — …ти, — договорил он беззвучно, но слово утонуло в горле. Дверь распахнулась, и мимо него — совсем близко, так, что от влажного ветра взъерошились волосы на виске, — пронеслась она. Йо-йо звякнуло о рукав, на секунду метнулся в его сторону запах груши и свежих полевых цветов — нелепое сочетание, которое он бы узнал среди тысячи. Ледибаг даже не повернула головы: стремительный бег, собранная линия плеч, взгляд — уже туда, в эпицентр хаоса. Адриан остался стоять, вцепившись пальцами в кромку шкафчика. Мысли не успевали за дыханием. Она учится здесь. Не где-то в другом конце города. Здесь. С ним. В этих стенах, в этих коридорах, пьёт воду из этих кранов и, возможно, смеётся на этом самом месте на переменах. Его вселенная внезапно сузилась до нескольких сотен едва знакомых силуэтов и голосов; каждая девушка, с которой он мог поздороваться утром, каждая, чей смех он слышал в столовой, — все они одновременно стали «возможно». Сердце бабочкой забилось о грудную клетку — беспорядочно, испуганно, восхищённо. — Эй, Адриан, ты камнем притворяешься? — Плагг высунулся из кармана, косо взглядывая. — Мне для тебя лично обратный отсчет начинать или как? Адриан моргнул, заставил воздух войти в лёгкие. Вдалеке снова раздался крик — теперь уже с металлическим звоном, будто кто-то метнул по кафелю горсть монет. — Плагг, — он едва выговорил, — когти. Зелёная молния рубанула тень, и коридор взорвался изумрудными искрами. Но даже когда чёрные перчатки сомкнулись на ладонях, а хвост описал пружинящую дугу, в голове продолжало стучать одно и то же: она рядом. И впервые за долгое время страх, обычно приходящий с трансформацией, смешался с пьянящей надеждой.

***

Коридор «Франсуа Дюпон» был абсолютно пуст. Последние всполохи Чудесного исцеления, как рассеявшиеся светлячки, ещё задерживались в воздухе, втягиваясь в щели между плитами пола, в рамки дверей, в царапины на партах — и всё становилось целым, будто ничего и не было. Пахло озоном, мелом и мокрой бумагой. Где-то щёлкнул выключатель— лампы моргнули, и ровный свет протянул бледную ленту вдоль длинного пустого коридора. Акума была повержена так стремительно, что сама схватка показалась скорее вспышкой, чем настоящей битвой. Разъярённый подросток, превратившийся в чудовище из-за оценок, не успел даже толком воспользоваться своими силами: Ледибаг и Кот Нуар действовали слаженно, как отточенный механизм. Несколько ловких движений, пара метких ударов — и на полу уже лежал разбитый предмет, из которого вырвалась тёмная бабочка. Кот, задержав дыхание, шагнул ближе. Он пытался вцепиться в привычный тон — лёгкий, ленивый, с кошачьей ухмылкой — но слова, едва сорвавшись, сами стали осторожнее: — Слушай, а ты… часто в этом районе бываешь? — Он будто запнулся на полуслове и поспешно добавил: — В смысле, не по работе. — Иногда. — И… интересно, какого цвета у тебя глаза без маски? Наверное, такие же яркие. — Наши глаза ведь не меняют цвет в масках, Кот. Какая вообще разница? Он сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию: — И… э-э… сколько тебе лет? — Стоп, — отрезала Ледибаг, наконец повернув к нему голову. — Что ты… Она стояла чуть боком к нему, прислушиваясь не к словам — к тому, как они сказаны. Кот сделал ещё шаг — и наткнулся взглядом на её прищур. Занавес дрогнул и сразу сменился настороженностью. Ледибаг скрестила руки на груди, и маленькие отзвуки её движения прокатились по латексу костюма шёпотом. — Ты что задумал, кошак? — спросила она наконец, не повышая голоса. — С чего вдруг такое любопытство? Он поднял ладони, виновато быстро: — Да нет, ничего! Просто задумался… Мы живём в одном городе, спасаем его вместе. Наверняка мы сотни раз проходили мимо друг друга на улице и даже не знали об этом. Слова повисли в тишине, как тонкий ледяной звон. Ледибаг дернулась резче, чем хотела, — и голос у неё стал жёстким: — И ты решил собрать побольше информации, чтобы узнать, кто я под маской? Боже, Кот, мы же это обсуждали. Да что «мы» — весь город именно это сейчас и обсуждает! Глухой удар — не по нему, по их общему хрупкому соглашению. Он сглотнул, ощутил, как предательски дрогнул хвост. — Подожди, — сказал он, делая шаг к ней и не скрывая, что в глазах вины больше, чем остроумия. — Я не это имел в виду. Клянусь. Я бы никогда не сделал ничего такого против твоей воли. Правда. Но… — он отвёл взгляд в сторону ряда восставших из пепла шкафчиков, — не думать об этом очень сложно. И это «очень сложно» оказалось честнее всяких оправданий. Тишина на пару ударов сердца стала мягче. Плечи Ледибаг опали на сантиметр — не прощение, но шаг к нему. Она глубже вдохнула. — Я понимаю, — сказала она наконец, и во рту появился привкус усталого «да». — Мне… мне и самой бы очень хотелось узнать, кто скрывается за маской моего милого, но такого несносного парня. Глаза Кота вспыхнули — не шуткой, а надеждой: — Правда? Ты хочешь узнать? — Ну конечно, — уголки её губ дрогнули. — Не делай из меня бездушную машину, которая живёт только по правилам. Да и в жизни ты, наверняка, такой же… смелый и упрямый. И не боишься говорить то, что думаешь, даже если это навлечёт на тебя проблемы. Он усмехнулся, но без котячьей рисовки — чуть горько, как будто признался сам себе раньше, чем ей: — Вот уж точно нет. В жизни я далеко не такой смелый… Скорее, наоборот, привык делать то, что говорят, и не высовываться. — Ну а я — полная растяпа, — сказала она тихо. — До недавнего времени и двух слов связать не могла, не покраснев до ушей. — Что ж, — Кот развёл руками, и в этом жесте было одновременно смущение и невозможная лёгкость после удавшегося признания, — мы стоим друг друга. Между ними появилась пауза. Они оба улыбнулись — сначала неловко, будто пробуя незнакомую еду, а потом открыто, почти одновременно, и смех вышел негромким, но настоящим. Коридор, который ещё минуту назад был декорацией к бою, обрёл размеры комнаты и случайной домашности. Смех стих. Ледибаг посмотрела на него с прищуром, где лукавство так и не смогло прикрыть нежность. — Почему ты меня ещё не поприветствовал? — спросила она. — Ну… по-настоящему? — Мы же вроде здоровались… — рефлекторно начал он, затем осёкся, догадавшись. — А… Просто я думал, что только ты можешь… — Правильно думал, — сказала она и сократила дистанцию так резко, что их тени слились в одну. Её ладони легли ему на затылок, локти — на плечи; маска к маске, дыхание к дыханию. Губы встретились сначала осторожно, требовательно и мягко одновременно — не извиняясь и не торопясь доказать. Он отвечал по-кошачьи — сдержанно на первую секунду, преданно на вторую, а на третьей уже без остатка: узнал этот вкус, узнаваемый теперь всегда, сколько бы ни было на языке привкуса типичного запаха школы. Его руки — послушные, тёплые — нашли её талию, по привычке проверили, цела ли она, и, задержавшись в этом чувстве, стали увереннее. Ледибаг удивилась, какими широкими и сильными стали его плечи; это удивление хлынуло в поцелуй — маленькая волна, на которую он ответил своей. Она оторвалась на вдох — короткий, жадный: — Как же я по этому скучала… — прошептала она и снова вернулась к нему. Его ладони, больше не слушаясь головы, сдвинулись ниже, скользнув с её талии по изгибу спины, чтобы прижать её ещё ближе, и смелее — коснувшись основания её округлых полушарий, едва уловимо прочертив линию подъема, в немом вопросе и мольбе о большем. Ледибаг на мгновение замерла — не отпрянула, а просто остановила движение, и её пальцы мягко, но уверенно перехватили его запястья. Она не оттолкнула его, а вернула его кисти обратно на свою талию, туда, где можно было не откровенничать с забытыми окнами и пустыми классами вокруг. — Вот уж точно не стоит делать это при потенциальных свидетелях, — прошептала она ему в самое ухо, и улыбка задела его кожу. — К тому же, самое вкусное стоит оставить на потом. — Ты слишком быстро приучила меня к хорошему, моя очень горячая Леди, — недовольно, но покорно проворчал он ей в шею, и это «горячая» согрело, как чай после дождя. Они снова поцеловались — не торопясь, но так, будто каждая секунда имеет вес. Пальцы нашли привычные дорожки по ткани, запомнили рельефы, которые давали уверенность, что всё ещё здесь, рядом, цело. Идиллию разрезал тонкий писк — настойчивый, как будильник, который ты ненавидишь и всё равно любишь за то, что вовремя. Первое предупреждение. Серёжки Ледибаг дали сигнал. Они нехотя оторвались — как от книги на самом интересном месте, обещая друг другу, что вернутся буквально через страницу. Дыхание у обоих неровное, на лицах — эта странная смесь желания и лёгкого смущения. Ледибаг провела пальцем по его губам. И, не убирая руку, сказала: — У нас всего несколько минут до того, как мы превратимся в тыквы. Внезапно дверь в коридор распахнулась и ввалились полицейские. Четвёрка — двое молодые, один явно затравленный, и один старший по званию с лицом, от которого не отвести взгляд: резким, выверенным, холодным, как щит. Их появление было вопросом времени; кто-то снаружи потянул за ниточки, и вот они — живое олицетворение приказа. — Ледибаг, Кот Нуар, — сказал старший голосом без тени эмоций. — Именем закона вам предъявлены обвинения в отказе от сотрудничества с властями, в незаконной деятельности и в создании угрозы общественному порядку. Вы арестованы. Ледибаг шагнула вперёд, выставив ладони, чтобы смягчить ситуацию. — Подождите, — сдержанно сказала она. — Это какое-то недоразумение. Мы только что спасли школу. — Арестованы, — повторил офицер, глядя, как будто зачитывал приговор с листа. — Пройдёмте без сопротивления. Кот сжался, мышцы напряглись, голос его стал резче: — За то, что спасли детей? Вы серьёзно? Один из молодых полицейских глянул на старшего, губы неуверенно шевельнулись: — Сэр, может, нам стоит... — У нас приказ. Никто не уходит. Они сделали шаг. Казалось, вся логика мира сжалась до односложного «приказ». Герои переглянулись — в их взглядах читалось одно и то же: «Неужели это вообще серьёзно?» Это было так нелепо, так абсурдно — будто их пытались арестовать за то, что они просто существуют. Они всё ещё верили, что это какая-то бюрократическая ошибка, недоразумение, которое вот-вот разрешится само собой. — Мы никуда с вами не пойдём, — решительно, почти снисходительно бросила Ледибаг. — У нас дела поважнее, чем ваши бумажки. Их спины уже были обращены к окну. Это было почти шаблонное движение пары героев: шаг в сторону выхода, один прыжок — и ты снова в движении, оставляя суету далеко позади. Они даже не сомневались, что смогут это сделать — как делали всегда. Но точка невозврата оказалась ближе, чем они думали. — Стоять! — рявкнул старший. — Я сказал — стоять! Сухой треск разорвал коридор. Два тонких провода выстрелили, словно кнут, и впились в спину Кота. В первые мгновения все услышали только звук: тлеющий шип, свист электричества. Тело Кота выгнулось дугой, лицо стало маской боли, он рухнул, как обрезанное дерево, с глухим стуком. Ледибаг застыла, будто в её груди на секунду остановилось сердце. Вся сценка приказа и доказательств рассыпалась в прах, оставив только одно, первобытное ощущение — страх за того, кого любишь. Он дёргался на полу, глаза стекленели, из горла рвался хрип — не слова, а звук, полный коротких электрических разрядов. Молодой полицейский даже похолодел; видно было, как в нём борются долг и человеческое. Но старший оставался как каменная пасть закона. Ярость, которая застыла в ней секунду назад, стала живым, ширящимся пламенем. Взгляд Ледибаг больше не принадлежал человеческой части — это была строгая, ясная угроза, которую понимали все и волей-неволей отступали. Она рванула к Коту и, голыми пальцами, сорвала провода с его тела. Искры взметнулись, царапая воздух. Двое молодыx офицеров отступили, словно кто-то дал им невидимый пинок в спину. — Ещё один шаг, — шептала она, голос её звучал тревожно низко, но угрожающе. — Сделайте еще один, сука, шаг, и вы нахрен из этих окон полетите. Все четверо. Один из полицейских до конца не поверил и, преодолев внутренний протест, выхватил ещё один тазер. Йо-йо взвилось, свистнуло по залу. Ледибаг не раз совершала подобные мелкие трюки в битве. Сейчас трюк оказался совершенно не для зрителей: её йо-йо рассекло воздух и с лязгом ударило по рукой полицейского, отобрав у него оружие. Оно с гулким звуком отлетело к стене, ударилось и заскользило по кафелю. — Я же предупреждала, — процедила она между зубов. Кот издал нечленораздельное мычание и попытался подняться, но его тело не слушалось. Мир вращался, звуки доносились как из-под воды, а взгляд никак не мог сфокусироваться. Его все еще мелко трясло. Не теряя ни секунды, Ледибаг подскочила к нему, взвалила его тяжелую руку себе на плечо и, практически волоча его за собой, рванула к открытому окну. Она выпрыгнула, отчаянно цепляясь йо-йо за ближайший карниз. Полет был рваным и тяжелым. Вес Кота, обмякшего на ее плече, тянул вниз, заставляя ее мышцы гореть от напряжения. Она перелетала с одной крыши на другую, стараясь убраться как можно дальше от злосчастного коллежа, от мигалок полицейских машин, от всего этого кошмара. Наконец, силы начали ее оставлять. На очередной крыше она не рассчитала траекторию, и они с грохотом рухнули на холодный бетон, впечатавшись в невысокую стенку, окружавшую выход на крышу. В тот же миг ее сережки издали пронзительный, требовательный писк. До конца трансформации осталась всего минута. Ледибаг, не обращая внимания на собственную боль, тут же приподнялась, прижимая к себе Кота. Весь ее гнев, вся ярость, что кипела в ней мгновение назад, испарились без следа, сменившись липким, паническим страхом за него. Она испуганно коснулась его лица, пытаясь заглянуть в глаза и проверить зрачки. — Кот? Эй, котенок, ты меня слышишь? — ее голос дрожал, срываясь на крик. — Черт, скажи что-нибудь! Ты в порядке, твою мать?! Он с трудом сфокусировал на ней взгляд, его губы едва шевелились. — Не... не знаю... голова... все плывет... — пробормотал он, с трудом связывая слова. — Но я... я в порядке буду... наверное... Ее сережки издали последний, протяжный, финальный писк. Трансформация произойдет с секунды на секунду. Выбора не было. С болью в сердце, разрывавшим ее на части, она отпустила его, осторожно уложив на бетон. Она отползла за угол стенки выхода на крышу, чтобы он ее не увидел, чтобы скрыть свою самую главную тайну. Вспышка ослепительного розового света — и костюм исчез, оставляя ее в обычной одежде. Она снова стала Маринетт. Очень испуганной за своего Кота и очень, очень злой на весь мир. — Леди?.. — донесся до нее его слабый, растерянный голос. Маринетт прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик отчаяния.