...
18 августа 2025 г., 01:36
Как непредсказуема порой бывает жизнь. Ещё вчера ты будто был в тени, а сегодня все внезапно хотят с тобой познакомиться. Несколько дней назад ты дал свой первый автограф и всё ещё не можешь перестать вспоминать, как нелепо тряслись твои руки. На лице вечно натянута улыбка. К спине вечно прилеплен чей-то взгляд. И это только первый шаг к мечте, но, кажется, ты наконец-то становишься кем-то. Не так, как хотел этого отец, но он уже ничего не скажет. Остаётся только благодарно принимать всё, что преподносит судьба, но что-то внутри настойчиво этому препятствует. И теперь приходит вздорное неоправданное ощущение, что мир чего-то от тебя ожидает. Остаётся только спрашивать себя снова и снова: разве не этого ты хотел?
Сандею ещё никогда не доводилось присутствовать на вечеринках такого масштаба. Казалось, весь Голливуд собрался в доме именитого режиссёра, дабы отпраздновать выход новой картины. Высоко оценённая критиками, она была обречена на успех, и так уж вышло, что молодому, до недавнего времени никому неизвестному актёру, посчастливилось сыграть там одну из ключевых ролей. Жизнь будто разделилась на до и после, казалось бы, лови момент и радуйся. Но по спине идут мурашки, а сердце стучит и стучит, пытаясь добраться до горла, вероятно, чтобы окончательно перекрыть кислород. Кажется, что если сейчас упустить момент, другого шанса уже не представится. Что каждую секунду, которую Сандей тратит на пустые разговоры, мрак продолжает сгущаться над жалким зрелищем, которое он зовёт карьерой. На что сейчас стоит потратить это время? Какие связи могут пригодиться? Ворох тревожных вопросов и лишь одна ясная, ничем не замутнённая мысль:
"Нужно поговорить с Галлахером."
Зачем? Чтобы поблагодарить за предоставленную возможность, конечно. Если бы не принятое режиссёром решение, Сандей так и остался бы никому не нужным актёришкой эпизодических ролей. Но в нём что-то разглядели. Что-то, чего не видел никто до этого. Пожалуй, даже он сам.
Сколько глаза не всматриваются в толпу, выловить знакомые черты никак не удаётся. Всё такое громкое, яркое, блестящее и вычурное. Пузырьки шампанского щиплют язык, треск граммофона раздражает слух.
Где здесь ванная комната?
Впервые за вечер удаётся взглянуть на своё отражение.
Какой кошмар.
Волосы растрепались, щёки порозовели от спиртного. Жаль, что жизнь совсем не чёрно-белая. В такой палитре было бы намного проще скрывать постыдные эмоции и состояния. Сандей отчаянно пытается привести себя в порядок, не хочет выглядеть так, будто свалившаяся на него слава внезапно вскружила голову и теперь ему плевать на чужое мнение. Он вовсе не из таких, нельзя, чтобы кто-то допустил подобную мысль. Кто захочет работать с заносчивым разгильдяем?
Методичные усилия по сохранению имиджа прерываются стуком в дверь. Пальцы тут же замирают в волосах. С другой стороны доносится знакомое ворчание.
– Не могу попасть в ванную в своём, чёрт возьми, доме. Дожили называется.
Вот он: тот самый шанс.
Сандей быстро отпирает защёлку. Хмурое лицо режиссёра в тот же миг растягивает улыбка.
– Ну привет.
Галлахер заходит в ванную, и снова запирает дверь, отрезая возможность выйти, даже, если бы хотелось. Сандей делает пару шагов от раковины, уступая место хозяину дома. Закатав рукава рубашки, тот проворачивает ручку крана до максимума и плещет в лицо холодной водой, совершенно не стесняясь выглядеть при этом неопрятно.
– Ну вот, теперь я почти трезвый.
Заявление вызывает у Сандея тихий смешок, на мгновение это позволяет забыть, что он абсолютно не знает, куда сейчас деть свои руки.
– Рад за тебя. Мне кажется, я слегка перебрал с шампанским.
– Осторожно с этим, есть риск завтра найти себя с кучей контрактов, которые ты не помнишь, как подписывал.
– Я уже на грани подписания чего угодно, просто чтобы не упустить возможность.
Галлахер отлипает от раковины. Поворачивается к собеседнику, складывая руки на груди.
– Что предлагают?
– Кучу всяких мелодрам, – вздыхает Сандей.
– Звучишь не очень воодушевлённо.
– Не подумай лишнего, я вовсе не зазнаюсь, но, похоже, всё что им нужно это симпатичное лицо в кадре. И, не сочти за глупость, но, по-моему мнению, я способен на большее.
– Для начала перестань оправдываться посреди предложения, если хочешь, чтобы люди воспринимали тебя серьёзно.
Накатившее возмущение угасает так же резко, как и вспыхнуло.
– Я работаю над этим.
– Знавал я таких ребят, как ты, – Галлахер качает головой, – Сначала вы стелитесь, подбираете каждое слово, играете в скромность. Но стоит почувствовать себе цену, как вы сразу торопитесь наглеть и капризничать. История стара, как мир.
– Думаешь, так будет и со мной? – лёгкая обида колется, как шерстяная ткань на голое тело.
– Возможно. Мне почём знать. Меня лучше вообще не слушать вне съёмочной площадки.
На несколько секунд в комнате виснет напряжённое молчание.
– Я тебя задел?
– Нет, ты просто поделился опытом, – бормочет Сандей, не обременяя себя зрительным контактом.
– Это было не в упрёк. Знаешь, почему я взял тебя на эту роль?
– Просвяти.
– Опустим тот факт, что ты идеально подходил под персонажа и хорошо играл. Я хотел увидеть, как ты обнаглеешь. У тебя на лбу написано "я знаю, что достоин большего" и я подумал, почему бы не дать тебе это.
На мгновение дыхание сбивается с привычного ритма и комната начинает казаться неоправданно маленькой. Наверно, это просто алкоголь кружит уставшую голову, и всё произошедшее за последнее время так отражается на психике, но сказанное почему-то сбивает с толку сильнее, чем должно. Самым логичным кажется попросить объяснений, попытаться разобраться в этом странном признании. Но нужная мысль всё никак не хочет быть пойманной. Поэтому Сандей произносит то, что носил в себе весь вечер.
– Спасибо. За всё.
– Не за что, - пожимает плечами Галлахер.
– Ты не понимаешь. Я бы не смог. Я бы сдался, если бы ты тогда сказал "нет".
– Я просмотрел штук пятьдесят парней, пока ты не заявился. Никто не подходил. Кроме тебя. Всё очень просто.
Рука тянется раздражённо потереть переносицу.
– У тебя постоянно всё просто.
– Поверь, так было не всегда, – усмехается Галлахер, – Сначала ты делаешь себе имя. Потом ты делаешь, что захочешь.
Брошенная ненароком фраза, действительно заставляет задуматься. Пожалуй, это и впрямь не худший совет.
– Представь себя на моём месте. Как бы ты сделал себе имя?
Размышления над ответом занимают всего пару секунд.
– Главная роль в блокбастере. Ты показал, что ты хороший актёр, теперь нужно доказать, что ты звезда.
– Звезда? – фыркает Сандей, – Ещё не рановато мыслить такими категориями?
– Хватайся за славу, пока она сама прыгает к тебе в руки. Ты и так уже староват для дебюта.
– Мне 25!
– Что ж поделаешь, такая у нас индустрия.
– Кто из больших шишек рискнёт за меня взяться? Предложения, конечно, поступали, но все крайне сомнительные. Не уверен, что так я хочу заявить о себе.
– Что на счёт моего нового фильма?
Быстрый тур по картотеке своей памяти не даёт никаких результатов.
– Новый фильм? Ты ничего не говорил об этом.
– Он в зачаточном состоянии.
– О чём сюжет?
– Пока не думал.
Ответ окончательно добивает всякую ясность.
– Я правильно понимаю, фильма пока нет даже в теории, но там уже есть для меня роль?
– Напишу. Делов то.
– Главную?
– Главную.
Чужая непринуждённость начинает откровенно раздражать. Что за цирк здесь разыгрывается?
– Это не смешно, Галлахер.
– Я не шучу. Можешь побыть моей музой, если интересует.
Из груди вырывается сдавленный изумлённый смех.
– Кем?!
– Такое случается, когда нравишься режиссёру.
– Да, как правило, с актрисами.
– Я бы не пришёл к тому, что имею, если бы делал то, что и все остальные.
Сандей отводит взгляд.
– Иногда ты что-нибудь изрекаешь, и я потом ещё месяц не могу понять, что ты имел ввиду.
– Сейчас я буду звучать как придурок, но держи в голове, я честен как никогда.
Галлахер делает несколько шагов вперёд, сокращая и без того мизерное расстояние, кладёт руки на плечи и смотрит в глаза так, что даже если бы была возможность спрятаться, заставить себя это сделать было бы невозможно. Он так делает время от времени. Когда не можешь сыграть сцену так, как ему нужно. Не отпускает, пока не убедится, что мысль дошла до адресата. Это всегда слегка выбивало из колеи. За всё время съёмок таких лекций удостаивался только Сандей, и это сеяло паршивое ощущение того, что он не справляется. Что ради него одного режиссёру приходится вставать со стула и объяснять всё на пальцах, как ребёнку в детском саду. Но сейчас Сандей внезапно осознаёт, как сильно скучал по этому жесту. Потому что после таких напутствий неизбежно приходило желание преодолеть всё, что мешает двигаться дальше. Сначала из-за страха разочаровать, позже из желания доказать, на что он способен.
– Мы можем делать великие вещи вместе, Сандей. Войти в историю. Показать всем, что такое настоящее кино. Я вижу это.
Пафосная речь одновременно вызывает недоумение, воодушевление и странный трепет. Приложив усилие, где-то внутри удаётся найти последнюю каплю рациональности.
– Ты пьян.
– Ты тоже.
Разве можно с этим спорить? Если свыше дан актёрский талант, почему бы сейчас не притвориться, что он верит в этот прогноз? Если Галлахер может делать всё, что ему захочется без самоистязаний, почему бы не последовать его примеру хотя бы ненадолго, пока реальность не обрушится холодной лавиной. Сандей вглядывается в лицо напротив и простого "спасибо" становится уже недостаточно, чтобы описать, всё, что он чувствует. Его переполняет что-то намного сильнее, чем благодарность, уважение и восхищение чужой работой. Он прекрасно помнит, как режиссёр смотрел на него, стоило по-настоящему войти в роль на пробах. Он скорее умрёт, чем допустит, чтобы этот взгляд заслужил кто-то другой. Если место музы пустует, Сандей обязан его занять, иначе просто быть не может. Это просто как дважды два.
В необдуманном порыве, он подаётся вперёд и быстро прижимается к чужим губам своими. Осознание накрывает его слишком быстро, отрезвляет резко, как пощёчина. Быстро отстранившись, он пытается прочитать реакцию. Это шок, затишье перед яростью или...
– Извини, не знаю, что на меня...
Остаток фразы теряется в неразборчивом мычании, когда его затыкают поцелуем. Сандей оставляет попытки разобраться в происходящем, это неважно, теперь уже совсем неважно. Похоже, именно этого ему не хватало всю жизнь. Это признание, которого он так отчаянно искал всё это время. Утешение, что наконец заполнит зияющую пустоту.
– Я отдам тебе все фильмы, все лучшие сцены, самые красивые кадры, всё, что захочешь, – шепчет Галлахер, прерывась, чтобы не задохнуться, – Я сделаю тебе имя. Такое, что эти балбесы побоятся даже подходить к тебе со своими сопливыми мелодрамами.
– Боже, заткнись.
Режиссёр хрипло смеётся и внезапно отстраняется. Сандей почти стонет от резкой потери близости, останавливает себя, чтобы не ухватиться за ткань чужой рубашки.
– Там наверняка уже кто-то заметил, что нас нет. Я выйду первым, ты через несколько минут, хорошо?
Остаётся лишь отрешённо кивнуть, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Галлахер наклоняется совсем близко к уху перед тем, как отодвинуть защёлку.
– Не уходи, когда все разойдутся.
Простая просьба будоражит так, что не с чем даже сравнить, Сандей банально ещё не испытывал подобного. От одной мысли, что остаток вечера придётся провести в этом томительном смятении, становится не по себе.
Дверь открывается и закрывается. Снова наедине с собой. Он использует эти десять минут чтобы отдышаться, стоя над раковиной. Жаль, что жизнь совсем не чёрно-белая. Потому что красноту его щёк теперь будет видно за километр. Остаётся только надеяться, что гости спишут это на шампанское.
