Neuling

Старшая школа.. Почему-то я всегда думал, что последние годы обучения подарят мне не только необычные события, но и чувство превосходства перед другими. Именно так я смотрел на старших в свое время, боялся и одновременно уважал их, тайно мечтая скорее стать таким же. Теперь же я не мог сказать, что это было тем, что я всегда желал. Старшая школа не добавила мне репутации, не стала смыслом жизни и даже не принесла тех приятных неожиданностей, ради которых раньше я с предвкушением засыпал и просыпался, улыбаясь своему будущему. Ничего, кроме большой нагрузки и ответственности я не получил. Вдобавок, с возрастом мои интересы стали все больше расходиться с интересами теперь уже бывших друзей. Может оно и к лучшему? Мне не приходилось влезать в драки, становиться участником мелких правонарушений или конфликтов с кем-то очень важным. Я вел самую обычную, даже моментами скучную жизнь, частенько удивляясь наивному себе из прошлого. Иногда я даже задавался вопросом: а есть ли у моего существования смысл? Есть ли причины, по которым я теперь с неохотой поднимался с жесткой постели, борясь с желанием однажды швырнуть невыносимо надоедающий будильник в стену? Были ли причины с трудом запихивать в себя холодный завтрак, идти неторопливо в школу, где я по обычаю просижу все несколько часов за самой последней партой, скрываясь от утомительных взглядов одноклассников и их пустых разговоров? Что уж там, даже рисование не всегда спасало меня от тоски и серости будней. Яркие краски могли вдохнуть жизнь в мои холсты, но они не могли сделать того же с моей жизнью, как бы я ни старался. Можно было разрисовать стены, полы, потолки — все, до чего я только мог добраться, надеясь, что это поможет, но в реальности это принесло бы мне только скандал с родителями, а не расцвет умирающей души. Было, однако, и что-то хорошее в бесконечных школьных днях, когда я мог прятаться от чужих глаз в самых верхних пустующих кабинетах, куда никто не ходил уже несколько лет. Только там я на какое-то время находил спокойствие, мог почувствовать себя живым среди голых бетонных стен. Там, сжимая измученный нескончаемыми эскизами карандаш в пальцах, я с закрытыми глазами пытался возродить в себе угасшие мечты. Я думал о будущем художника, как писал бы самые лучшие картины, как ими восхищались бы все те, кто прежде в меня не верил. Но всякий раз эти надежды рушились, как только в голове звучал упрямый, грубый голос отца, который отчаянно пытался заставить меня бросить "глупые" идеи. Возможно, на какое-то время это сдвигало мои грандиозные планы, но я не мог навсегда отложить карандаш, сжечь холсты и мольберт и поставить крест на том единственном, что могло принести мне умиротворение среди пугающих, растянутых дней. Но, несмотря на это, они проносились мимо меня с невероятной скоростью. Иногда я даже не успевал оглянуться, как проходили недели за неделями, оставляя после себя странное чувство незащищенности и пустоты. Я не надеялся заканчивать последний год с интересом, как было в планах моих одноклассников. Наверное, единственное, о чем я мог мечтать — это покой и тишина, чего мне часто не хватало в однообразных утомительных днях. Холодными вечерами, сидя у темного окна, я нередко задумывался, найдутся ли у меня силы пережить еще один день? Еще неделю или месяц? Смогу ли я проснуться завтра, по крупицам собрать внутри себя иссякнувшие силы и подняться с одинокой холодной постели? К сожалению, у меня никогда не получалось найти ответы на эти вопросы. Не знаю, что послужило тому причиной, но в один день моя скука развеялась приходом в наш класс новенького. Маленький парнишка, на голову ниже самой миниатюрной девчонки среди нас, неуверенным шагом вошел внутрь кабинета. Поглощаемый десятками любопытных глаз, он стоял у большой доски, сжимая в худых длинных руках потрепанный черный пиджак. Всегда строгая до этого фрау Гайзер вдруг с непривычной ей улыбкой представила мальчика нам, и имя этого чудика сразу же отпечаталось в моей голове как что-то, чего я бы никогда уже не смог забыть. "Йозеф" мягко звучало у меня в ушах всякий раз, как я позволял себе осмотреть незнакомого парнишку. Он же за все это время не проронил ни слова, стараясь смотреть либо себе под ноги, либо на фрау Гайзер, которая решила, что просто необходимо напомнить нам правила поведения с новенькими. Честно? Я совершенно не слушал ее. Мне было интересно рассмотреть этого странного мальчика, словно бы он был редким экспонатом на самой впечатляющей выставке. Когда поток нотаций учительницы кончился, мальчишка неторопливо прошел к пустой первой парте, обозначив там свое новое место. Наверняка, он чувствовал на себе наши странно удивленные взгляды, но сказать что-то либо не мог, либо просто не хотел. Было в нем что-то неестественное, не такое, как в остальных. Растрепанные черные волосы, пронзительные карие глаза, поджатые сухие губы и даже острые линии лица, о которых, я был уверен, без труда можно было порезаться.. Все это было слишком необычным, незнакомым, чужим, но в то же время завораживающе прекрасным. Фрау Гайзер, как оказалось, уже несколько минут назад начала урок, пока я все рассматривал этого чудика, чье имя продолжало эхом отдаваться в моей голове, не замолкая ни на секунду. Что-то толкало к этому.. Йозефу, заставляло то и дело возвращаться к нему глазами. К счастью, такой я был не один. Весь класс заинтересованно упирался взглядом в его худую, чуть ссутулившуюся от волнения спину, пока он наверняка мысленно надеялся избавиться от излишнего количества внимания. Все же, поборов себя, я оторвался от мальчишки, уткнулся в учебник, желая стать, возможно, единственным, кто не станет доставлять новенькому слишком много неудобства в первый же день. Ему нужно привыкнуть, влиться в общество, стать своим. Буквы в моем учебнике то и дело издевательски расплывались, когда я пытался сосредоточиться. Они смешивались друг с другом, перескакивали с одного места на другое, терялись на желтых от времени страницах или вовсе становились не похожими на себя ранних. Я уже в который раз измученно протирал глаза, пытаясь уловить суть или хотя бы распознать смазанные в моих глазах слова. Не выходило. Мне хотелось захлопнуть несчастный учебник, откинуть его в сторону и забыть обо всем, что сейчас казалось для меня лишним грузом. Я все искал хоть одну вескую причину еще раз взглянуть на этого чудика, словно бы это дало бы мне возможность раз и навсегда запечатлеть его образ в своих мыслях. Эта возможность, однако, все никак не находилась. Окончание мучительно долгого урока стало для меня спасением. В меня словно вдохнули жизнь, когда я отбросил на край парты тяжелый учебник и ощутил мимолетное спокойствие. Правда, не только я один ощутил временную свободу действий. Как только дверь захлопнулась за вышедшей фрау Гайзер, все ребята мгновенно обступили парту новенького. Только я остался намертво приклеенным к стулу, даже не шелохнувшись. Мальчика тут же завалили бесконечными и крайне глупыми вопросами, заставляя того еще больше сжаться под натиском их бестактных взглядов. Но больше меня удивило не количество этих неуместных для первого дня вопросов, а невозмутимое молчание Йозефа. Он еще сильнее поджал губы, приковал взгляд к собственной тетради и упрямо хранил тишину, никак не реагируя на едкие смешки, что с каждой секундой молчания новенького становились сильнее и неприятнее. Я хотел было подскочить со своего места и крикнуть этим идиотам, чтобы те оставили его в покое, но я будто прирос к стулу, не имея возможности даже шевельнуться. Все, что я мог — это стыдливо утыкаться взглядом в деревянный пол, мысленно прося фрау Гайзер поскорее вернуться в кабинет. Я совершенно не был готов к роли защитника, что сейчас нужна была как никогда. Я чувствовал в груди нарастающий страх от того, насколько я был бесполезен. Возможно, это было и не мое дело вовсе. В конце концов, мы даже не знакомы, чтобы я так необдуманно бросался ему на помощь. Но где-то в глубине своего разума я понимал, что должен был сделать хоть что-то, лишь бы уничтожить это проклятое чувство вины, что увеличивалось с каждым мгновением. Я был бесконечно благодарен фрау Гайзер за ее внезапное появление на пороге кабинета. Ее строгий голос мгновенно разогнал всех по своим местам, отчего мне стало немного спокойнее. Но даже когда в классе воцарилось привычное всем настроение, я мог ясно ощущать напряжение мальчишки. Он практически не двигался, лишь его правая рука, крепко держащая ручку, едва подергивалась, когда он что-то неторопливо записывал за учителем. Если раньше он мог хоть иногда поднимать глаза и смотреть вперед с едва похожим на интерес видом, рассматривая доску, то теперь он не сводил взгляда с тетради, настойчиво сверля собственные записи глазами. Уже позже, ближе к концу учебного дня, я понял, что ошибся: не все внутри нашего класса было привычным и спокойным. Слабые шепотки, которые ранее я не замечал, становились громче и уверенней. Теперь только человек с ужасно проблемным слухом не понял бы, что обсуждали они новенького, этого чудика, что был настолько отстранен от всех. А он по-прежнему молчал на их оскорбительные шутки, которые уже никто и не скрывал. Мое сердце болезненно сжималось всякий раз, когда я упирался взглядом в его спину. Желание подойти к этому бедолаге и познакомиться горело во мне все сильней, но я отчего-то боялся, робел перед парнишкой, что был несколько ниже меня самого. Домой из класса он выходил самым последним, нарочно медленно собирая свои вещи. Кто-то из ребят на выходе, поддерживаемый отвратительным тихим смехом, столкнул его тетради на пол, к моим ногам, когда я проходил мимо парты новенького. Я бросил взгляд сначала на них, затем на Йозефа и внезапно отшатнулся, увидев эти горящие злобой глаза. Их пронизывающий до самых костей холод буквально толкнул меня на несколько шагов назад, полностью перечеркнув желание помочь. Еще никогда прежде никто не смотрел на меня с такой ненавистью, как смотрел этот мальчик, всем своим видом приказывая мне даже не сметь пытаться с ним заговорить. Невольно попятившись, я уперся спиной в высокий шкаф, осознав, что дальше пути не было. К счастью, злость этого чудика быстро сменилась на безразличие, когда он нагнулся поднять разбросанные по полу тетради. Все же не я был виновен в этом, а потому вряд ли он сердился именно на меня. Но такая реакция все же не давала мне права вот так нагло предлагать ему свою дружбу. Я постоял у шкафа еще какое-то время, видимо, надеясь на какое-то чудо. Чуда не произошло. А Йозеф, спрятав руки в карманы пиджака, видимо, терпеливо ожидал, пока я покину кабинет. Мгновенно осознав это, я буквально выбежал в коридор, едва устояв на ногах в первом повороте. И только на улице, где холодный ветер бесцеремонно ударил мне в лицо, я понял, что для чудика все только начиналось.. *** Совсем неудивительно, что я оказался прав. Первый день действительно послужил началом для долгих и унизительных колкостей в сторону мальчика, а следом, когда ребята осознали, что он вовсе не пытается себя хоть как-то защитить, пошли тычки, угрозы и даже удары от самых отбитых на голову. Я был идиотом, надеясь, что среди всего класса найдется парочка тех, кто вместе со мной не станет поддерживать эти издевки в сторону Йозефа. Таким был я один, одиноко восседая за самой последней партой и наблюдая, как они в каждый удобный момент стараются унизить мальчишку сильнее, чем прошлые попытки. Какое-то время он еще пытался молчать, закрывать глаза и, как и я, надеяться, что это обязательно скоро кончится. Но ситуация становилась все хуже и хуже с каждым днем. Он больше не мог терпеть, как делал это раньше. Начались его забавные для других попытки защититься, которые, к сожалению, никто не воспринимал всерьез. По классу поползло это гадкое прозвище, которое вскоре надежно закрепилось, и теперь каждый обращался к Йозефу не иначе, как "ядовитый карлик" за его особенно резкие и язвительные слова. Не знаю, что такого сделал им этот новенький, но все учителя либо вовсе не замечали враждебных настроений в классе, либо старались не замечать, оставляя все на самотек. Это и было ошибкой, ведь один я даже при всем желании не мог выстоять против остальных. Все мои возможности граничились лишь сочувствующими взглядами в сторону мальчика. Он иногда ловил эти взгляды и замечал, что я единственный, кто не присоединялся к остальным, желая поиздеваться над самым слабым из нас. Но это совсем не меняло его отношения ко мне. Он смотрел на меня с таким же презрением, с каким глядел и на тех идиотов, кто ставил ему подножки, выворачивал содержимое потрепанной сумки на парту или вовсе на его же глазах рвал все нужные записи на мельчайшие куски, бросая потом эти ошметки парнишке в лицо. В его глазах я ничем не отличался от всех остальных, а потому и не был достоин единственного теплого взгляда, обращенного ко мне. Странности мальчика, отмеченные мной еще в первый день, пополнились необычной хромотой, которой я прежде не замечал. По этой причине он приходил в класс раньше всех, а уходил позже всех, да и на коротких перерывах между уроками никогда не поднимался со своего места, тщательно скрывая проблемы с ногой. Неудивительно было, что его секрет быстро раскрылся, только не совсем так, как я мог себе представить. В один из дней, когда громила ростом почти до потолка выхватил у него из рук потрепанную временем тетрадь, которую новенький берег тщательнее самого себя, Йозеф забылся и рванул с места, желая вернуть себе свою особенно важную вещь. Тогда-то все и заметили его хромоту, отчего к "ядовитому карлику" прибавилась "уродливая хромоножка". Я никогда не замечал блеска холодных слез в его темных глазах, но был уверен, что вряд ли он равнодушно переносил все эти чертовы издевки. По крайней мере, не дома, где наверняка мог побыть собой. Желание предложить ему свою дружбу не стояло на одном месте. Оно то загоралось безумным огнем, то практически полностью остывало, не оставляя после себя ничего. Я метался от одной идеи до другой, не зная, что будет хуже: познакомиться с ним или оставаться равнодушным в его обиженных на весь мир глазах? Он умудрялся вызывать во мне одновременно и жалость перед ним, худым низкорослым пареньком, и страх, заставляя меня опасаться бросать на него лишний взгляд. Я стал чаще проводить время в тех пустующих на верхнем этаже кабинетах, только теперь я думал не о своем будущем, а о том, что же я должен сделать, о том, какое решение было бы правильным и было ли такое вообще? В один из таких дней, когда я вновь забрался в самое сердце заброшенных кабинетов, я вспомнил давний разговор моего отца с его коллегой. Я не вникал в его суть, мне было попросту неинтересно, но я запомнил одну единственную фразу, которая часто всплывала в мыслях и приходила мне на помощь. Отец тогда посоветовал особенно твердым голосом "приводить в исполнение все свои мысли, ведь лучше сделать и пожалеть, чем не делать и жалеть еще сильнее". Возможно, именно это нравоучение, которое предназначалось даже не для меня, дало мне надежду хотя бы попытаться заговорить с этим чудиком. Кто знает, как он отнесется ко мне, учитывая, что я единственный не трогал его и не смеялся со всеми над идиотскими шутками в его сторону. Знание того факта, что он всегда уходил самым последним, радовало меня даже сильнее. Я не просто мог поговорить с ним, не отвлекая от возможных дел, но вдобавок мог остаться с ним наедине, не переживая об издевках и мерзких шутках наших одноклассников. Я караулил его у лестницы, но внезапно почувствовал подступающий к горлу страх. А если это плохая идея? Если все пройдет ужасно? Ноги подкосились, в груди возросло желание сбежать прямо сейчас и больше никогда не думать о таких глупых идеях. Я набрал в легкие побольше воздуха, готовясь к долгому побегу от своих же мыслей, как внезапно услышал шаги, звук которых отчетливо отскакивал от пустых стен и мощной волной доносился до меня. Бежать было поздно. Разочарованно выдохнув, я понял, что теперь мне остается только дождаться, когда этот мальчишка появится у входа на лестницу, а после надеяться, что он не станет отпускать в мою сторону все те комментарии, которые предназначались для каждого, кто пытался его задеть. Долго ожидать, однако, не пришлось. Несмотря на свою хромоту, он не плелся, как черепаха, а шел в достаточно скором темпе. Но ему пришлось неохотно остановиться, как только он заметил меня в нешироком проходе. Из моих ослабевших рук внезапно выскользнула тяжелая сумка, я нагнулся было поднять ее, но всего через секунду она вновь рухнула на пол, а я растерянно отвел взгляд, чувствуя себя полным идиотом, который не может даже собственные вещи в руках удержать. К счастью, мальчика совершенно не интересовала моя рассеянность. — Дай пройти, — холодно потребовал он, смерив меня раздраженным взглядом. Я замялся, но не сдвинулся с места, решив, что раз согласился на эту дерьмовую идею, то должен закончить позориться до конца. Ему мое упрямство не понравилось, но я и не ожидал другого. — Ты что, оглох? Дай мне пройти! — чуть настойчивее потребовал Йозеф, слегка пихнув меня в плечо. Не сильно, но этого было бы достаточно, чтобы я понял его требования. К несчастью для новенького, я вновь не отступил. Вместо этого я поднял, наконец, взгляд и посмотрел прямо ему в лицо, неожиданно осознав, насколько глубоким был цвет его глаз. Черные зрачки буквально терялись в радужке, но я все же едва мог различать одно от другого, чему научился, исходя из бесконечно намешанных на холсте цветов. — Я не глухой, но я не отойду, — неуверенно сдавленным голосом пробормотал я, продолжая сквозь собственный страх смотреть на чудика. Он недовольно поджал губы, а взгляд его стал медленно заполняться хорошо ощутимой ненавистью ко мне. Я же упорно старался сохранять спокойствие, но это становилось все труднее. Вдобавок, от страха начали подгибаться колени, отчего мне пришлось буквально вжаться в перила, лишь бы не рухнуть на пол прямо перед Йозефом. — Это очередная ваша идиотская шутка, да? Если так, то я уже давно понял, что все вы полные сволочи. Дай пройти сейчас же! — Это.. не шутка. По крайней мере, не моя точно. — Вот как? — процедил он сквозь зубы, не сводя с меня озлобленного взгляда. Было видно, что он совсем не поверил моим словам. — Тогда какого черта ты стоишь здесь? Я неуверенно сглотнул, крепче вцепившись в деревянные перила, на некоторых местах которых уже слезал слой многовековой краски, что неприятно впивался в кожу незащищенных ладоней. Мальчик же по-прежнему смотрел на меня, всем своим видом показывая, что в его глазах я выгляжу как полный идиот. Но сейчас я был как нельзя кстати согласен с его возможными мыслями обо мне. Все же вид у меня был действительно крайне глупый. — Я хотел.. ну.. — промямлил я так тихо и нелепо, что хотелось провалиться под землю, лишь бы не ощущать этого раздирающего меня изнутри стыда. — Я хотел познакомиться с тобой, — наконец произнес я, заметив, как издевательски насмешливо дернулись его уголки губ. — Что, прости? — Я хочу познакомиться с тобой, — произнес я теперь более уверенно, наплевав на его пренебрежение моими словами. — А с чего ты взял, что я хочу знакомиться с кем-то из вас? — он намеренно сделал акцент на последнем слове, явно намекая, что никто из моего класса, включая даже меня, не достоин его внимания. Я не успел даже подумать над ответом, как он грубо толкнул меня в плечо, так, что я едва не рухнул на бетонную лестницу. Спасло меня только крепкое сжатие перил, иначе бы этот момент действительно стал бы первой и последней моей попыткой заговорить с этим чудиком. Это был его ответ, озвучивать который ему совершенно не пришлось. Я понял все и без его слов, когда он, надменно подняв голову, прошел мимо, слегка прихрамывая. Я бросил взгляд ему вслед, замечая, как все же тяжело ему передвигаться, хотя шел он по-прежнему не так уж и медленно, как я предполагал раньше. Домой я шел по привычному пути через одинокий старый парк, размышляя о том, насколько это была глупая идея. Радовало меня лишь то, что этот бредовый разговор и мой нелепый вид останутся только между нами, ведь он явно не стал бы делиться со всеми моей тупостью, чему я был безумно благодарен.. *** Уже дома, завернувшись в тонкое одеяло, я тщательно обдумывал разговор с Йозефом. Я не был готов отступать, что понял из настойчивых мыслей о нем, но и не был готов пробовать еще раз, опасаясь, что новая попытка закончится еще хуже, чем первая. На удивление, я прекрасно понимал его отношение ко мне. Не мог, правда, понять, почему он не хочет дать мне хотя бы один единственный шанс, чтобы доказать, что я слишком отличаюсь от остальных. Мне совсем не хотелось осознавать, что я навсегда останусь в его глазах таким же идиотом, без возможности хотя бы перекинуться парой фраз после уроков. Это расстраивало меня, наверное, даже сильнее, чем отказ мальчишки. Тяжелее всего было осознавать, что я совершенно ни с кем не мог поделиться своими мыслями. Отца никогда не волновала моя личная жизнь, если речь, конечно, не заходила о профессии. Он все еще надеялся, что я однажды стану чиновником, невзирая на мой категоричный отказ. Мать же была и без меня загружена, мне не хотелось наваливать на нее еще и свои внутренние проблемы. Единственным надежным другом оставался мой холст, но сейчас мне не хотелось даже заканчивать ранее начатую работу. Возможно, именно из-за своих глупых и тревожных мыслей я долго не мог уснуть, ворочался на холодной постели почти до самого утра, пока не отключился от усталости и головной боли. Стоит ли говорить, что я не услышал сквозь этот короткий сон будильник? Вряд ли. Разбудила меня мать, даже удивившись, что я первый раз за всю учебу проспал. Я смутно помнил ее слова, которые совсем не усваивались в гудящей после практически бессонной ночи голове. Но я хорошо запомнил ее попытки вытолкать меня за дверь дома как можно быстрее, чтобы отец даже ничего не понял. Ей, к счастью, это удалось. По пути в школу, следуя привычному маршруту, я пытался окончательно проснуться, но выходило так себе. Голова все еще раскалывалась, а в ушах иногда появлялся этот неприятный звон, заставляющий меня едва заметно морщиться. К моей великой радости, людей вокруг практически не было. Я один, как неудачник, плелся по одиноким улицам, с трудом переставляя онемевшие ноги. На половине пути я даже хотел развернуться и пойти обратно, наплевав на отца, которому подобное решение явно бы не понравилось. Но мысль, что Йозеф сейчас давно уже находился в школе, сидел на своей первой парте и по обычаю что-то не спеша записывал под монотонное бормотание учителей, буквально разбудила меня. Я словно сорвался с цепи, побежал так, будто пытался обогнать весь свет. Я не смотрел под ноги, глупо надеясь, что в этом нет смысла. Зря. Всего через несколько мгновений моего забега я споткнулся об свою же ногу и рухнул на пыльный асфальт, нехило ударившись. От позора меня спасали только пустые улицы, где не было ни одного человека, кто мог бы хоть как-то посмеяться над моей неуклюжестью. До школы я добрался быстрым шагом, решив больше не пытаться перейти на бег. У меня не было времени приводить свой вид в порядок, я едва успевал застать хотя бы конец первого урока. Заметив меня в дверях класса, фрау Гайзер недовольно вздохнула и без слов, не прерывая урока, велела мне зайти. Под тихие смешки одноклассников по поводу моего нелепого вида, я прошел через весь класс, устало рухнув за свою парту. Один Йозеф, что совсем неудивительно, не смеялся с этой ситуации, разглядывая свои записи с наигранным увлечением. Это и к лучшему. Я не хотел портить и без того не самое лучшее впечатление о себе. Остаток урока, к моему счастью, прошел спокойно, и все словно бы по щелчку пальцев забыли об этой ситуации. Все же не я был излюбленным объектом их насмешек. Удивляться своей невнимательности я стал в последнее время все чаще. Только спустя три нудных урока я, проходя мимо первой парты, бросил мимолетный взгляд на Йозефа и заметил этот странно неприятный на вид синяк на лице, которого вчера точно не было. Я ведь прекрасно запомнил его лицо по тому, как ранее тщательно всматривался в него. Ничего подобного я не видел до сегодняшнего момента. Я задержался всего на секунду возле мальчика, когда меня внезапно неслабо толкнули, заставляя пройти вперед. Новенький мгновенно опустил взгляд, осознав, что я все видел. Прежде чем я успел осознать случившееся, меня буквально вытолкнули в коридор, бросив напоследок какой-то не слишком приятный комментарий, который я почему-то не расслышал. Но меня волновал не столько он, сколько этот синяк на лице парнишки. Глупо было надеяться, что все остановится на оскорбительных шутках, разорванных тетрадях и легких тычках. Они решили зайти намного дальше, чему я был совершенно не рад. Вместе с мыслями пришло и противное чувство вины. Если бы я только пришел раньше.. Быть может, я бы смог найти в себе силы вступиться за него, и этого синяка удалось бы избежать. Но я опоздал, прекрасно осознавая теперь все последствия своей ошибки.. До самого последнего урока я больше не сходил с места, ощущая в себе, как возрастает моя ненависть ко всем, кто был причастен к этой ситуации. Сильнее чувства жалости к мальчику было лишь презрение к тем, кого прежде я бы мог назвать людьми. Это не люди. В этом я убедился окончательно, когда вдруг в конце дня Йозеф, максимально торопливо собрав свои вещи, выскользнул самым первым из класса под громкий противный смех, появившийся из-за хромоты новенького. Мне с трудом удавалось держать себя в руках, когда я, немного задержавшись, шел к выходу, но всего одна дрянная фраза, донесшаяся из-за моей спины, заставила меня плюнуть на все нормы и отступить от привычных мне принципов. Я не помнил, как в ярости скинув тяжелую сумку, прижал к стене одного из тех мальчишек, кто издевался над новеньким жестче всех. Сжимая в холодных пальцах его воротник рубашки, я не мог видеть своего лица, но я знал, что на нем отчетливо виднелось единственное чувство, что я испытывал к каждому, кто сейчас находился со мной в кабинете — ненависть. Грязно-зеленые глаза обидчика блеснули страхом, и тот, явно не ожидая подобного действия от всегда спокойного меня, заметно поубавил пыл, но я не был намерен останавливаться. — Забери слова назад! — крикнул я, кажется, совсем потеряв самообладание. Он старался не показывать явного испуга, но по взволнованно мечущимся зрачкам все было понятно без слов и других эмоций. Он боялся, а его друзья, которые ранее были готовы идти за ним куда угодно, сейчас растерянно жались где-то позади, даже не пытаясь помочь своему товарищу. Но их взаимоотношения меня ни коим образом не волновали. Я хотел лишь одного — чтобы этот паршивый осел заткнулся, больше никогда не пытаясь открывать рот в сторону Йозефа. — Забери свои слова назад, слышишь?! — продолжал давить я, сильнее сжимая в пальцах белый воротник. Он намеревался было что-то сказать, но его оборвал на полуслове неожиданный приход фрау Гайзер. Видимо, та оставила что-то на столе, когда выходила чуть раньше новенького из класса. Прежде чем она осознала все, что происходило сейчас в этом тесном душном кабинете, я спешно отпрянул от ублюдка и, схватив сумку, пулей вылетел оттуда, чувствуя спиной эти тяжелые взгляды одноклассников, что могло означать лишь одно — теперь под раздачу попадал и я. Я понял, что находился на самом верхнем этаже школы, только когда споткнулся о тяжелые балки и чуть было не полетел вниз, к счастью, вовремя ухватившись за одну из покосившихся дверей. Не знаю, как я тут оказался, но мысли, что я смогу здесь отвлечься от всего, что произошло, двинули меня чуть дальше, к самому последнему кабинету на этаже, что был моим любимым за счет своей почти полной пустоты. Я все еще чувствовал, как колотится мое сердце от всего, что я сейчас вытворял, но мысли отказывались еще раз переваривать случившееся. Я хотел забыть об этом, даже если на следующий день с синяком на лице расхаживать буду уже я. Это будет завтра. Сейчас я хотел только добраться до едва прикрытой двери в самом конце коридора и рухнуть на ледяной пол, ощущая, как постепенно выравнивается мое сердцебиение. По привычке я сначала прислушался, стоя возле обшарпанного деревянного порога. Никого. Потянув ручку на себя, я вошел внутрь и вдруг застыл на месте, увидев у стены напротив меня сидящего на полу мальчика, который, как я думал ранее, должен был быть дома. Он не сразу поднял на меня взгляд, что-то увлеченно записывая в ту самую тетрадь, что значила для него, наверное, слишком многое. Это минутное пренебрежение позволило мне немного прийти в себя, чтобы не выглядеть слишком уж растерянным. Когда же он, наконец, взглянул на меня, я увидел, как эти большие глаза мгновенно изменились с расслабленных на шокированные, хотя сам он почему-то молчал. Быть может, ждал, когда я первый заговорю с ним. А может, своим молчанием он пытался убедить меня в необходимости сейчас же оставить его здесь в одиночестве. Но я нашел в этой не запланированной мною встрече что-то важное мне самому. — Что ты тут делаешь? — спросил я максимально вежливо, чтобы не выглядеть недовольным болваном. — Тот же вопрос и к тебе, — небрежно бросил он, захлопнув тетрадь, как только я неуверенно вошел внутрь, по еще одной привычке прикрыв за собой дверь. Он явно не был рад видеть меня, и ему вовсе не нужно было говорить об этом. Я видел все его недовольство собственными глазами, четко осознавая, что, возможно, никогда не смогу стать его другом. — Это обычно мое место для уединения.. Ну... Было моим, как я понял, — чуть смущенно пробормотал я, вдруг почувствовав, как сердце, наконец, улеглось в груди после всего, что случилось в классе. — Твое? — фыркнул он, убирая тетрадь подальше в сумку. — А здесь разве написано, что оно твое? Я растерялся, будучи явно не готовым к подобному вопросу. Разве нужно было указывать владельца этих кабинетов, если я, единственный отбитый на голову, решался сюда проникать? — Ну.. нет, — честно произнес я, усевшись на пол. На приличном расстоянии от мальчика, дабы не раздражать его еще сильнее. На мои слова он ответил лишь насмешливым хмыканьем, зная, что я пойму его мысли. Я понял. Но я был совсем не против внезапного проникновения этого чудика в свое прежнее укрытие. Возможно, если он также искал уединения в этом сером мире, мы были чем-то похожи, а потому шанс на дружбу с ним возрастал. — Ты следил за мной? — спросил он, внезапно меняя тему разговора. — Нет. Зачем мне делать это? — Черт тебя знает, — фыркнул он, вновь пожав плечами. — Вы все полные идиоты. Почему бы тебе не следить за мной? — Я не они! — выкрикнул я слишком резко и уже позже осознал, что это было ошибкой. Йозеф как-то слишком испуганно дернулся от моего голоса, неосознанно отсев еще дальше. Я стыдливо прикусил губу, опуская глаза в пол. "Идиот!" — звучало у меня в голове не переставая, когда я чувствовал на себе его взгляд. Мало того, что я был для него не лучше остальных, так теперь я оттолкнул его еще сильнее, не подумав о своих действиях. — Прости.. я не хотел, — виновато шепнул я, убедившись, что сегодня я буквально сорвал куш, став "самым удачливым" человеком в истории. — Я же говорю, — ответил он спустя несколько секунд молчания. — Вы все придурки. Я несмело поднял на него взгляд, виновато заглядывая в темные, полные обиды глаза. Какой только черт тянул меня за язык? Долбанный Крис и его проклятые слова! Если бы не фрау Гайзер, я бы однозначно позволил себе выместить на нем всю злость, что копилась во мне еще со времен первых тычков в сторону парнишки. Однако я легко подавил в себе эту ярость, ведь сейчас намного сильнее я чувствовал собственную оплошность, из-за которой, наверное, окончательно потерял возможность подружиться с этим странно завораживающим мальчишкой. — Йозеф.. — робко позвал я, все еще пытаясь что-то исправить. — Пожалуйста, я правда не хотел. Там просто... — Заткнись, — грубо оборвал он и поднялся с пола, закинув на плечо свой пиджак, а следом и сумку. — И в следующий раз смотри под ноги. Выглядишь до невозможности смешно в этой пыли, — добавил он, спешно покинув старый кабинет. Я не сразу понял, о чем он говорит, как вдруг в голове всплыло утреннее падение и моя одежда, до сих пор которую я не удосужился хотя бы отряхнуть. Но стыд по поводу внешнего вида на удивление оказался там же, где и моя ненависть к Крису, прижатая безумным чувством вины из-за своего резкого выкрика. Возможно, он был прав, и я совершенно ничем не отличался от всех этих придурков. Посидев здесь еще какое-то время, я понял, что пора возвращаться. Отец наверняка уже начинал злиться, что я все еще не дома, шатаюсь не пойми где, заставляя любителя представлять меня чиновником "переживать". Как же все-таки глупо.. ***