Hier kommt die Sonne

— Птицы всегда будут свободными.        Слова разносятся в полупустом зале глуховатым эхо, ползут по белым стенам, расщепляясь в давно застывшей краске и вычищенных линиях стыков плитчатого пола. Слова остаются проигнорированными, а он продолжает раскачиваться на стуле, отталкиваясь от земли носками тряпичной обуви, свесив руки по бокам от сидения. Cидит с таким выражением лица, будто он старшеклассник, учинивший проступок, и его задержали после уроков для бестолкового просиживая штанов в классе, где наилучшим решением усмирения бунта будет выполнение домашнего задания — авось, за внезапную ответственность отпустят домой пораньше. Но он сидит, выражая взглядом с поволокой напыщенную скуку, глядит в никуда и будто на каждого сразу, оценивая степень значимости. Ноль и многоточие после запятой — вот его баллы для окружающих товарищей.        Возле стола мятного оттенка неуютно, тот напоминает утерявшую сок жевательную резинку, прилепленную к стеклу регистрационного окошка в амбулатории. Он ведь тоже, наверняка, видел эту отвратительную картину, давно когда-то, до того, как попал в это место, ещё в беззаботные деньки первых симптомов. А может, и вовсе не замечал ничего. Как происходит сейчас.        Какие-то рогалики с сахарной пудрой под прозрачной крышкой не пробуждают аппетит, словно пахнут физраствором, в сочетании с цветом стола и блюда, на котором расположены — напоминают гадкие капли для носа, провоцирующие аллергию. Хистория робко касается кончика носа, чтобы ненароком не чихнуть и не нарушить извращённую идиллию происходящего. Практически детский стульчик, на котором она сжалась, заполняя строки бланков краткой информацией, едва слышно скрипел, чудом не привлекая внимания. Шпильки, с помощью которых держался её низкий пучок, ощутимо давили на кожу головы, и она, борясь с желанием почесаться, минимально ворочала шеей, чтобы отвлечься, и не попортить прическу серьёзно настроенной женщины.        — И что же, мужа пришла сюда искать? — спросил у неё в первый день посмеивающийся через слово главврач, двусмысленно приподняв брови и глядя на её новенький бейджик, выданный кем-то из персонала.        — Я волонтёр, — отрезала тогда Хистория, стараясь не дуть ребячливо губы и контролировать дыхание, от которого натягивалась пуговица на пиджаке.        — Ну, у нас мальчишек интересных много, — со вздохом, игнорируя девушку, произнёс он. И, хмыкнув со знанием дела, добавил: — Может, чему у них и научишься. А там, и объединишь приятное с полезным.        Мужчина тогда несуразно подмигнул, оставляя подпись на её документах, означавшую одобрение кандидатуры. На кой чёрт такому занятому человеку нужно было лично утверждать добровольцев в своё царство, выяснять Хистории не хотелось.        Резковатые взмахи руками лидера терапевтической группы действовали на нервы и рисовали тени по ногам рассаженных в круг людей. Он не менял интонаций, обращаясь к подопечным, вещавших каждый о своем — лихорадочно, безразлично, заискивающе, и чаще всего с жалобным нотами. Мужчина кивал головой с одинаковой периодичностью и даже короткие волоски его бровей, казалось, шевелятся в такт. И лишь с одним человеком он не знал, куда девать глаза. Парень, расшатывающий стул своим весом, повторял одну лишь фразу о птицах, вне зависимости от вопроса, который ему задавали. Он смотрел прямо на собеседника, прямо сквозь него, словно буря воронку в слое льда на поверхности водоёма.        Мужчина разглядывал его колени, натягивающие ткань вполне себе просторных хлопковых брюк, и сцеплял ладони в замок, будто боялся, что при обращении к тому, может вызвать непредвиденную реакцию неуместным жестом. И неважно, что в двух углах зала стояли наизготовку крепко сложенные санитары, готовые действовать по команде, как бойцовские псы.        Хистория присутствовала уже на третьем таком сеансе, недоумевая от его формата. Эти потерянные люди садились в круг, который за час перекривливался, превращаясь чуть ли не в абстрактную звезду; кто-то самозабвенно ковырялся в носу, кто-то пялился в окно, за которым пошатываясь берёзы, цепляясь своими тонкими ветвями друг друга; кто-то резко вскакивал, сетуя на слишком твёрдый стул.        Потерянные взрослые люди выглядели маленькими детьми, внезапно вынужденными посещать своё первое учебное заведение. А он — мальчик с птицами — словно попал сюда случайно, пришёл с элитной игровой площадки на огороженную территорию детского сада, притащив с собой на штанинах мокрый песок да гордый взгляд отпрыска богачей, даже если таким не являлся. Мальчик будто не в полной мере осознавал, что за ним никто не придёт, продолжая считать всех вокруг себя несмышлеными простофилями, не способными перепрыгнуть планку его познания вселенной.        Ей сообщили, а после и повторили несколько раз, будто у неё были проблемы со слухом, или же высота роста не позволяла барабанным перепонкам уловить то, что говорили большие люди сверху, — терапия только для особенных. В данном случае, для восьмёрки избранных в маленьком кругу. Ах, и психотерапевт к общему числу, так, для замыкания численности кругов по Данте.        Их особенность заключалась в количестве красных кружков напополам с зелёными, высветленными в личном деле рядом с фотографией. Прямо как линия жизни у тех персонажей в игровых автоматах, которые Хистория всегда ненавидела — непомерная жестокость, выплескиваемая с помощью железной, ярко светящейся огромной коробки и уродливых рычажков, замызганных от прикосновений потных пальцев; заплеванной от громких выкриков при неудаче или выигрыше. Непомерная жестокость, с которой эти маячки тухли от каждого удара виртуального врага — так ли уничтожал изнутри этих особенных тот самый внутренний враг, живущий в их головах?        Зелёные кружочки говорили о наличии вменяемости, но ни у одного из мужчин, садящихся в круг не насчитывалось больше четырёх. У него же, — Хистория непроизвольно сглотнула, прочитав фамилию впервые, — всё светилось сплошным красным, хоть чернила в принтере и были достаточно блеклыми.        Это было сплошной дикостью — собирать в одном помещении подобных граждан и позволять им вольно высказывать свое мнение, что не прерывалось звоном кратких цепочек наручников или скрежетом фиксирующих ремней. Полная свобода действий и есть усмирение? Как бы не так, ведь даже во время завтраков-обедов-ужинов ни одного из них не пускали в общий зал, отводя лично каждого в персональную палату, хоть меню не было отличным от основного.        Хистории предстояло убедиться лично, но она догадывалась с предельной ясностью, что только наличие до ужаса плотных бетонных стен могло объяснить приличную длину коридора, справа и слева в котором располагались островки мнимой безопасности для окрещенной «особенной» восьмёрки, с решётками с обеих сторон маленького окошка, встроенного сверху в дверь.        — За вами Йегер, дорогуша, — послышался над ухом смешливый хриплый голос, и девушка вздрогнула от улегшейся на её плечо увесистой руки. На мгновение скривилась от фамильярного тона и сдержалась, чтобы резко не обернуться, быстро прокрутив мысленно фразу. — Сбылась ваша маленькая мечта.        — О чем вы, доктор Пиксис? — сдержанно, серьезно, деловито. Как и подобает в учреждении с намытыми ядрено пахнущим средством до блеска полами и ярчайшими лампами, втиснутыми в побелку высокого потолка. Она держала спину прямой, медленно повернувшись к мужчине, из кармана халата которого постоянно торчал серебристый портсигар с неразборчивой гравировкой, а под носом раздражающе присохли густые усы, выглядящие накладными — Хисторию бы не поразило, если бы так оно и было.        — Как это «о чём»? — ухмыльнулся он себе под нос, набирая в пластиковый стаканчик воду из кулера, немного отодвинув девушку, державшую увесистую папку документов, сортировка которых являлась её сегодняшней задачей. Бросил взгляд на парочку других добровольцев, ушедших в комнату для отдыха и бросивших Рейсс на растерзание старому хрычу. — Я ведь не мог не заметить то, как вы обеспокоились состоянием нашего любимого мальчика. Конечно, здешняя политика не одобряет лишних привязанностей во избежание компрометирующих ситуаций, но... — он разогнулся, скорчив на лице выражение «мы друг друга поняли» и отхлебнул безвкусной жижи. Посмаковал всё так же фамильярно, отчего вода едва не позеленела, и продолжил: — Но из всех волонтеров только у вас достаточный уровень образования для того, чтобы найти управу на этого малыша. У него десять звездочек, ни одна гостиница таким похвастать не может... Улавливаете?        Доктор Пиксис корчил философскую задумчивость на своем расчерченном витиеватым морщинами лице, ненавязчиво поглядывая на покрасневшее лицо Хистории, благо покрытое бронёй в виде пудры, и выжидал достойной его натуры реакции. Чтобы был лишний повод бесцеремонно захохотать.        Она откашлялась, перехватив папку поудобнее, убрала тонкий локон, выбившийся из прически, за ухо, и хлопнув пару раз глазами, соединяя разрозненные мысли воедино, кивнула.        У неё за плечами диплом социального работника и курсы оказания первой медицинской помощи; психологическая поддержка детей, вытащенных из неблагополучных семей и заклеенное наискосок потрепанным пластырем разбитое сердце после неудавшихся серьезных отношений.        Дот Пиксис умолчал о наличии опыта, скудной одинокой строкой указанном в её документах, но видимо, без стыда пялясь всем подряд в глаза, он находил там ответы на все нужные вопросы. И делал ставки в пустоту — на то, сколько времени новичок продержится на меняющем координаты посту.        Что толку было спорить с этим человеком об отсутствии у неё сугубо (не)личного интереса, когда все вопросы, которые у неё возникли за время наблюдения за избранными, касались только Эрена Йегера: от конкретной причины его нахождения здесь до того, говорил ли он что-нибудь кроме долбанной фразы про птиц, хоть кому-нибудь. Почему-то её не забеспокоили базовые вещи, вроде стоп-слов, которые в случае её «приставки» к определенному пациенту нельзя было произносить; есть ли запрет на телесный контакт, и можно ли задавать вопросы, не указанные в личном бланке как запрещённые.        Почему-то она позабыла даже мысленно одернуть себя за то, что ведёт себя непрофессионально, сбрасывая со счетов других нуждающихся, как бы противоречиво ни было называть так людей, что отличились в жизни отнюдь не благородством, из-за чего лишились возможности общаться со своими семьями и даже друзьями по несчастью, разделёнными всё теми же бетонными стенами, окрашенными в цвет пожеванной мятной жвачки. Нуждающихся в теплом взгляде, а не только лишь горсти таблеток перед завтраком и отбоем; в понимающем ответе, даже если тот звучит как отголосок их зычных, пространных убеждений, — не только лишь касании ледяного фонендоскопа к спине на ежемесячных осмотрах физического состояния.        «Ты просто маленькая и глупая девочка», сказала бы её мать, засмеявшись от того, как её дочь сосредоточенно глядит на фото с хмурым юношей, под которым значится жесткий диагноз. «Умные знают, где нужно искать...»        Что должны искать умные девочки, Хистория до сих пор не понимала. Видимо, умных находит нечто подходящее само. Этим она себя и успокаивала, пока дожидалась завершения группового сеанса, чтобы уточнить некоторые детали касательного своего первого раза. Наедине с Йегером.        Она сложила бланки в идеально ровную стопку, обтянула ту широкой чёрной резинкой, совсем уж похоронной на её взгляд, и одернула подол своей офисной юбки с небольшим разрезом сбоку. Совсем уж не рассчитала образ для встречи с высокоранговым антагонистом, следовало посетить «магазин» и подобрать броню за несколько лишних изумрудов. Но она приказала себе не рисовать «лишних привязанностей», её повседневный наряд останется без изменений, хоть и не отличался особым удобством.        Приказала себе быть великомученицей, а, Хистория?        Пошëл прочь. Приказала она голосу из покалеченного прошлого, затянувшего гадкие интонации в перегретой голове. Профдеформация уже начала сказываться? Нет уж, бред.        Хистория нервничала, начиная отчётливо громко постукивать каблуком туфли по полу, отзвук которых тонул в оркестре скрежещущих стульев, когда пациенты стали подниматься со своих мест, галдя что-то невпопад и старательно отводя взгляды от напрягшихся санитаров, что должны были их развести по комнатам, когда кончится кратковременная каторга.        Она сжала руку с заточенным карандашом, кончик грифеля уперся в ножку стола. Только бы не начать грызть кожу вокруг ногтей, чтобы справиться с собой. Чего это она? На единичной вылазке на место последствий террористического акта, где она прикладывала максимум усилий, чтобы удержать в здравии женщину, разом потерявшую всю семью под завалами здания, — и то, не так тряслась, ведомая душевным порывом вселить в несчастную веру во что-то светлое и хорошее. А сейчас думала, что вот-вот свалится с дурацкого детского стульчика, задохнувшись в тесном пиджаке с наброшенным сверху халатом, наблюдая, как психотерапевт дослушивает историю не угомонившегося мужчины, сцепив челюсти и выдерживая понимающий взгляд, направленный куда-то на один из подоконников; выдерживая обрывки слюны, долетающие ему прямо в ушную раковину.        — Вы это будете? — Хистория, как ей показалось, подпрыгнула на месте от внезапно прозвучавшего откуда-то сверху низкого голоса, превратившего её позвонок в железнодорожные пути, по которым с грохотом промчался скоростной поезд. Она подняла взгляд на парня, который бесстрастно указывал пальцем на горку выпечки, крышка с которой уже была снята.        Подкрался совсем незаметно, выдерживая расстояние в метра полтора, а за его спиной уже маячил санитар, держащий ладонь на маленькой поясной сумке, больше смахивающей на кобуру, в которой точно хранилось что-то нейролептическое. Набранное в шприц.        — Нет, — ответила твёрдо, плавно расправив плечи, но всё ещё выглядя нелепо, еле доставая подбородком до столешницы. Выглядя, уж ситуация располагала, вредным ребёнком, отказывающимся от тарелки супа. Не знала, чего ожидать от Йегера, но если мыслить исключительно логически, то максимум, на который тот был способен, это швырнуть в неё столом, опрокидывая увесистое блюдо с блядскими рогаликами на голову, напичканную острыми шпильками.        — Я тогда возьму, — говорит Эрен и, не отрывая от девушки взгляда, сгребает в ладонь широко растопыренными пальцами горсть выпечки. Измельченный сахар сыплется на бледно-зелёный стол и фрагмент пола, пока рогалики не оказываются в кармане брюк парня. — Спасибо.        Он добавляет благодарность с интонацией как у того пятиклассника, живущего по соседству, что не упустит возможности показать какой он весь из себя воспитанный всем в округе, правда, глядя при этом так, словно заодно распотрошил чьего-нибудь кота, чтобы проверить пригодность внутренних органов.        Хистория провожает его высокую фигуру насколько позволяет взгляд на периферии, дабы не поворачивать головы, пока за последним человеком не захлопывается дверь. Запоминает как попало собранные темные волосы в подобие пучка, задранный до локтя рукав тонкой футболки, и открывшийся под ним продолговатый шрам на обратной стороне предплечья.        — Доктор, — встряхнув головой, произносит она скорее для самой себя чтобы не забыть, что собралась делать. Прочистила горло и повторила обращение, резво вскочив с места, что взметнулись полы халата, привлекая тем самым внимание уставшего мужчины. Фамилию которого всё же забыла.        Березы шептались где-то далеко, в коридорах других этажей, подметая своими тенями несуществующую пыль с полов и труб, пролегающих на уровне плинтусов; мягко шуршали, вовлекая в сытую дрëму, сопровождаемую касаниями полуденных солнечных лучей. Над головой дребезжала белая словно пресловутый свет в конце тоннеля лампа, вызывая резь в глазах. От неё хотелось прикрыться предплечьем и дремотно простонать, что лучше уж уснуть навек, чем плыть в прозрачное ничто.        Шпильки из волос были убраны в пластиковый контейнер, куда прилегли и её туфли вместе с бейджиком, имевшим заострённые края. Рейсс кивнула и мужчина в мятных доспехах звякнул несколькими нехитрыми механизмами, чтобы открыть находящуюся перед ними дверь.        Зловещего скрипа не последовало, пока за распахивающейся дверью открывался вид на хоромы парня с десятью звёздами. Помещение встретило прохладой и серостью стен, в одной из которых было вырублено большое окно, скованное решёткой с внутренней и наружной стороны, и судя по отсутствию ручки, открывалось оно выдвижным способом. Регулируясь с расстояния.        Эрен сидит на низком матрасе, грызя сухой кусок выпечки и роняя все ту же пудру на поразительно мягкий пол, устланный синеватым ковролином. Его согнутая кисть упирается тыльной стороной в лоб, прикрывая частично лицо; другой он подносит рогалики ко рту, будто стараясь сделать это незаметно, будто страшась, что еду у него отнимут. Колени разведены, служат подставкой для локтей, из-под края штанин виднеются острые косточки на щиколотках, ниже — тряпичные больничные тапки, что мешками лежали на складе, Хистория видела, когда в первый день ей рассказывали и показывали что к чему. Несколько прядей, выбившихся из нескладной прически, свисают потемневшими кукурузными косами поверх высоких скул.        Дверь захлопнулась вместе с тем, как девушка опустилась на вполне себе стандартный стул со спинкой около стены рядом со столом, предназначение которого оставалось загадкой — ни выдвижных ящиков, где хранились бы книги или какой-нибудь тетрис, ни пишущих предметов или листов бумаги, чтобы записывать... что-нибудь эдакое. Здесь были только силуэты берёзовых ветвей, скользящие из стороны в сторону как маятник, голые стены без намека на дыру от гвоздя или следа скотча от старого плаката. Здесь был Эрен Йегер, самый избранный из неугодных внешнему миру.        Он жует размеренно, и Хистории мерещится, будто его челюсти клацают подобно акульим, добравшимся по запаху крови к нерасторопной жертве. Она молча смотрит на него, размышляя о том, всех ли добровольцев запугивали возможными сценариями так же сильно как и её? Ведь по предварительному инструктажу им всем следовало отточить навык моргать через раз и быть готовыми применить силу, чтобы ввести нужный препарат куда придется, если поведение «подопечных» выйдет за рамки указанного в личном деле. Рейсс же спокойно не живется, Рейсс же самых увлекательных подавай.        Она ловит его взгляд, втупившийся в её лицо — зелёные глаза смотрят изучающе с немалой долей скепсиса, пока вывернутый карман штанов остается доказательством неряшливого поступка. Она знает, что ему нужно время, чтобы привыкнуть — изучить и принюхаться, повыделываться, потянув немалое количество минут, прежде чем сделает одолжение, позволив задать себе какой-то вопрос. Ей ведь нужно отыграть роль друга ради результатов эксперимента Пиксиса, или как иначе он этот спектакль называет?        Отсутствие денежной похвалы лишь улучшает качество начинающейся работы, как бы другие из набравшейся команды не надеялись на возможные плюшки. Хотя, умыкнуть парочку лишних тапок и стаканов из кулера — тоже неплохой бонус.        Через какое-то время, когда у Хистории уже начинает затекать шея, уставшая держать голову в одном положении, Эрен поднимается с места рывком, и вмятина на матрасе тут же выравнивается. Он обхватывает сверху за спинку стул, повёрнутый до этого сидением к безликой стенке, и с тихим шорохом начинает волочить его в сторону Хистории. Смотрит чётко под ноги, идя по прямой, будто видит на полу начерченную линию, не замечая, как девушка подбирается на месте, задирает голову до хруста в позвоночнике, добирающегося до самой поясницы.        Эрен останавливается, расположив стул аккурат напротив сжатых коленей Рейсс, горбясь и складывая руки на груди, немного наклоняется вперед, вынуждая девушку втянуть носом воздух как можно тише, чтобы чего-нибудь в его взгляде не всполошить.        — Это мой стул, — произносит он тихо, опуская глаза от верхушки её лба до юбки, намекая, видимо, на предмет мебели, на котором та сидела. — Доктор сидит тут.        Произносит он, кивая подбородком на стул, в спинку которого вцепился пальцами до вмятин на искусственной коже. Принимает выжидательную позу, ширя глаза и шевеля языком во рту, будто в поисках остатков выпечки.        — Но я не доктор, — поднимаясь с места, сообщает Хистория, оправляя слегка задравшийся пиджак, и концентрирует взгляд на узкой переносице парня. Глаз всё таки лучше избегать, не то вывалятся ненароком от напряжения.        Он оглядывает черты её лица, опускаясь ниже к шее, по покатым плечам, на которых топорщится ткань великоватого халата; по крепко пришитыми пуговицам, и к рукам, застывшим по швам. Перехватывает её взгляд, метнувшийся к окошку двери, где на время «сеансов» обязались включать закрепленную камеру, и спрашивает настороженно:        — Кто же тогда?        — Друг, — с каким-то неведомым отчаянием выдыхает Хистория, ловя что-то неясное в глубине зелёного напротив.        На секунду мелькает мысль, что Йегер решит уточнить у неё, что же такое носит под собой этот загадочный термин — «друг», но он лишь отступает в сторону, намереваясь поменяться с ней местами.        Он плюхается на сидение до того, как Хистория успевает развернуться, тут же отталкиваясь немного назад, пока не стукается легонько затылком об стену. На его серой футболке с длинным рукавом едва заметны мелкие крошки, что не приносят дискомфорта, кадык пару раз будто нервно дергается, а руки вновь свешиваются по бокам ненужным грузом.        — Как твои дела? — начать нужно было с чего-то стандартного, прощупать почву, пригреться к месту. Они же едва знакомы, какие уж тут друзья?        — Паршиво, — отрезает Эрен, делая круговое движение головой, не открывая глаз. Хистория решает выждать продолжения, не решаясь на наводящий вопрос. Надо помнить, они сами скажут если захотят.        Он молчит с минуту, и правда.        — Музыку не дают спокойно послушать, — вздыхает, морщась, отчего на лбу проступают три горизонтальные кривоватые линии, а кончики ушей едва уловимо дергаются.        — Что это за музыка, поделишься? — девушка хватается за нить, имея лишь общее представление, о чем может пойти речь дальше. Но это лучше, чем сидеть в напряжении, переживая, что она коснется случайно мужских коленей напротив своими.        — А ты разве не слышишь? — он распахивает глаза и резко подаётся вперёд, обдавая запахом какого-то классического стирального порошка, заставляя Хисторию сжать от неожиданности ладони в кулаки и обрадоваться, что за ней не пустое пространство, а спинка стула, спасшая от падения. А он ведь даже не кричал.        И она начинает прислушиваться, пытается вникнуть, глядя на его приоткрытый рот с выглядывающими передними зубами и вперившиеся в неё глаза. Эрен трижды моргает, будто отсчитывая такт, зависает на пару мгновений, и отклоняется обратно, громогласно хлопнув себя по бедру ладонью, которая тут же свешивается вниз обратно. Вздыхает, пожимая плечами.        — Всё, выключилось. Не повезло тебе.        — И что же играли? — она чувствует себя одураченной, хоть подобного допускать нельзя. Ты же не глупая, Хистория.        — Кто?        — Музыканты.        Йегер хмыкает, как-то зло хмыкает, вновь закрывая глаза и растягивая губы в улыбке.        — Вивальди.        Когда дверь за Хисторией закрывается со стороны коридора, она замечает, что блузка прилипла от пота к её спине, а колени слегка подрагивают, потому она просто забирает свою обувь на каблуке, и остаётся в больничных тапках, шаркающих по плитке на манер метлы.        Оставшиеся минут сорок Йегер молчал, игнорируя её вопросы: «тебе понравилась рогалики? тебе нравится только Вивальди или, может быть, ещё композиции Баха? хочешь рассказать что-нибудь?» А он всё молчал, лишь изредка бросая на неё презрительные взгляды, приподнимая брови, или же вовсе шикал, изображая из себя сенсея из карикатурных фильмов о Древней Азии.        С ним что-то не так, и это неоспоримый факт, и большая часть строчек в личном деле трезвое тому подтверждение. Рейсс перелистывает эти страницы, торча под кабинетом главврача вместе с другими волонтерами, лица которых застыли с разного вида эмоциями. Двое из восьми вообще ушли на курилку для лучшего переосмысления первого знакомства.        Пиксис вызывал их к себе по очереди, и из-за плотной двери периодически лишь слышалось его приглушенное посмеивание — то ли над описываемой кем-то ситуации, то ли над этим кем-то, то ли он был не в состоянии сдерживать свои припадки, вылетающие из-под густых усов.        Когда пришла её очередь, старый чёрт беззастенчиво выставил на стол два стакана и плеснул в каждый янтарной жидкости на два пальца; открыл настежь окно, приглашая сентябрьский воздух внутрь, и развалился в кожаном коричневом кресле, разводя руки в стороны. Ох, спектакли он любил.        Хистории было нечего ему изложить, кроме как сухие факты: выпечка, стулья, музыка. Томительное ожидание конца. И никакое опрокидывание виски в пищевод ни на что бы не повлияло.        Дот кивал, жмуря глаза и поблескивая лысиной в свете одной из многочисленных эпилептических ламп, сидя на фоне забитых папками и медицинскими справочниками стеллажей. Хмыкнул с намёком на заинтересованность, когда Рейсс решила добавить, что ни о каких птицах речь не заходила, и отпустил с Богом, сказав, чтобы нарисовала отчет хотя бы на одну страницу.        И оставил теряться в догадках, на какой день был назначен следующий сеанс экзекуции.        Она приходила к нему по четвергам, ровно в семнадцать ноль ноль, когда в комнате для отдыха разморенный порядками персонал чаевничал, слушая безвкусицу по радио и обсуждал безвкусицу личной жизни. Йегер говорил либо очень много, либо молчал целый час, пялясь в стену и нервно дергаясь, если Хистория внезапно глубоко вздыхала, меняя ноги, закинутые поочерёдно друг на друга. Она решила не задавать вопросов, если в том не было его нужды. Надевала самую комфортную одежду нейтральных оттенков и всегда вынимала шпильки из волос, прежде чем переступить порог, ведь те давили на голову намного сильнее глубинной тишины серой комнаты. Разглядывала парня, как диковинное создание, выискивала в его чертах и словах, им сказанных, что-то достойное страниц популярной энциклопедии. Но лупа, похоже, была устлана слоями пыли.        — ... а ещё Микаса когда-то поймала голубя, представляешь? — громко произнёс Эрен, взмахнув руками, якобы демонстрируя разлет птичьих крыльев.        — И что же, вы ему обустроили домик? — демонстрируя якобы неподдельный интерес, уточняет Хистория, не в первый раз слыша режущее девичье имя.        — Нет, ну ты чего!? — восклицает он, подпрыгнув вместе со стулом, чтобы подсесть ближе, для пущей убедительности. — Здесь же решётки, ему никак не улететь.        Он буркает это, глядя в сторону окна и дуя губы, словно всё ещё не может поверить, что те решетки никто не снимет. Так же, как и не поверит в то, что никакой Микасы не существует в его жизни, и никогда не существовало.        Он порывисто убирает длинные волосы за спину, чертя левой рукой на белоснежном листе бумаги линии и кружочки, собирающие образ девочки с чёрными, как вороново крыло, волосами, в длинной-предлинной юбке, имеющей обрывчатые края, закрашивает её остервенелыми мазками простого карандаша, вырванного из рук Хистории.        Он сдувает мелкую стружку от грифеля, рассыпающуюся по столу, и девушка не успевает ошарашенно воскликнуть, как Эрен со всей дури вгрызается в кончик указательного пальца, чтобы выступила кровь. Смотрит на округлую красную каплю, соответствующую пометкам его вменяемости, восхищенным взором, и не теряя запала — вдавливает им в точки на рисунке, туда, где должны располагаться глаза.        По лицу выдуманной девочки растекаются пахнущие металлом мазки, тонкие полосы рук растекаются по тонкому листу, становясь призрачными, а юбка, напоминающая лохмотья, так ими и остаётся.        Стул раскачивается под весом перевозбужденного юношеского тела, в руках которого подрагивает жуткий детский рисунок. Стул раскачивается, а юноша хохочет совершенно непосредственно, слыша из уст Хистории искусственно холодное, тихое:        — Она очень красивая.        Йегер калечил себя неоднократно: расковыривал зубами ногти до мяса, позволяя ручейкам крови стекать от начала пластины до самого локтя; дрался с металлической дверью, выкрикивая надзирателям утверждения, что та странно гудит и мешает ему наслаждаться мелодией, звучащей стерео в его патлатой голове — умудрился оставить на той вмятину, после чего неделю не мог разогнуть колено.        Он пытался, несколько бестолковых, озверевших раз пытался отпилить прутья на своей решётке... собственными руками. Оттого и ясно было происхождение кривого шрама на предплечье. У него, видите ли, вместо рук образуются клинки...        — Если вы не будете меня отвлекать, они обязательно появятся! — кричал он, размахивая теми руками, задирая рукава и показывая бледную кожу с выступающими от напряжения венами.        Он калечил себя неоднократно, но его поведение всё равно не пересекало черту, после которой хроническое чувство внутренней агонии сжирает носителя окончательно. Эрен больше походил на взбеленившегося подростка под психотропными, красующегося перед одноклассниками, готового на спор воткнуть в себя нож и доковылять до травмпункта, на ходу сочинив трагичную историю о нападении злодеев.        Хистория думала о нем всё чаще, покидая палату с ледяными мрачными стенами и отпивая безвкусную воду из барахлящего кулера, провожая взглядом коллег, по большей части нуждающихся в длительном перекуре и посещении бара после встреч со своими подчинёнными — не знала, что гнало их в спину на эти неоплачиваемые начала: желание искупить перед кем-то призрачным вину, или самоутвердиться и вознестись к лику святых, выслушивая воистину ужасающие вещи, вытворяемые запертыми здесь людьми.        Она думала о нём все чаще и в нерабочее время, выгребая из-под кровати вещи своей соседки, которая всё никак не могла выполнить обещание прибраться; складывая броские журналы в стопку и встряхивая потертые на бедрах, чёрные джинсы. На последних задержалась, проведя пальцами по ткани и щурясь от блеска выпуклых узоров на пряжке. У соседки были практически по-мужски узкие бедра, что непроизвольно натолкнуло на неуместные мысли — как бы уместно этот предмет одежды смотрелся на Эрене, его длинных ногах, которыми он расхаживает по палате словно по сцене, забрасывая голову в порыве несдержанных эмоций и оголяя шею, на которой отлично бы уместилась татуировка распрямленных крыльев — тех, что принадлежат птицам, навеки свободным.        Она отбрасывает брюки, без прицела попадая в бельевую корзину, и мотает головой, отгоняя от себя образ окровавленных пальцев, терзающих заржавевшие прутья огромной клетки. И решает, что ей надо напиться.        — Мой сегодня помочился из окна, — говорит кареглазая бойкая девушка, нервозно стряхивая пепел с сигареты в лужицу на дорожной плитке. Недавно был дождь. — Выкрикнул, что озаряет мой жизненный путь небесной амброзией.        Парни, стоящие рядом с ней, насмешливо переглядываются, и качают головами, ничему, впрочем, не удивляясь. По прошествии второго месяца в богадельне, ставшей вторым домом из кошмарного сна, никто уже не ужасался подвигам местных обитателей. Одним из развлечений добровольцы выбрали для себя накидывание вариаций того, какой маразм вытечет из мозгов их «друзей» через речевой аппарат во время следующей сессии. Плюнули и растерли понятие конфиденциальности, как растирал мыском ботинка окурок Пиксис, поглядывающий на них издали, на углу корпуса «обычных».        — Это еще ладно, — продолжает девушка, убирая свесившиеся перед глазами короткие пряди шоколадных волос. Выплевывает в сторону накопившуюся табачную мокроту. — На той неделе он со своим членом разговаривал. Я уж побоялась, что он мне предложит заняться тем же, да и погладить предложит. Как котёнка.        Хистория оторопело вскидывает брови, давя в себе тошнотный позыв. У неё и без того першило в горле от витающего в воздухе дыма от смешанных отдушек фильтров, но уходить не собиралась. Товарищи и так на неё косились из-за того, что рот редко открывала и дольше всех у Пиксиса засиживалась. Как любимица с королевскими регалиями.        — Этот полуфабрикат меня пупсиком кличет, — вложив максимум своего отвращения, добавляет напоследок девушка, и зыркает на Хисторию. — А что твой? Матерью родной зовёт небось?        Рейсс мнется, чувствуя отголоски головной боли после вчерашней попойки с соседкой и её компанией. Там разговоры не уходили во что-то более высокопарное, но и не навевали лишних мыслей, чего она и добивалась. А теперь...        — Криста, — выдавливает неуверенно, ведя плечом, и бросает взгляд на лысину Пиксиса, блеснувшую на солнце, когда тот оттолкнулся от стены, чтобы вернуться в здание на рабочее место. Вот уж кто здесь точно как лупа. — Так меня зовёт.        — И всего-то? — напряженно вглядевшись в лицо Хистории, уточняет любопытная, и цокает пренебрежительно языком. — Тю.        Хистория знала, что эта девчонка, на каких-то пять лет её моложе — самая молодая, в общем-то, из всех, с бойким в соответствии с характером, именем, которое успешно вылетело из головы Рейсс, затесалась сюда только ради возможности узреть воочию Йегера; всё рвалась вперед батька в пекло, только бы отличиться своими искусными навыками втирки в доверие к лидеру в рейтинге наиболее чудовищных преступлений среди несовершеннолетних. Словно не ясно было, что десять баллов даются не за красоту зелёных глаз. Словно не ясно было, что втеревшись в бесцельное доверие к такому человеку, перестанешь доверять кому либо за пределами здешних стен.        — А ты бы и погладила, — отвлекает на себя другой из безликих парней. Хистория и её собеседница разом поворачивают к нему головы. — Вдруг, он так покладистее станет.        Рейсс поджимает губы, сдерживая нервозный смешок, силясь вспомнить его имя и закрепленного за ним подопечного. Кажется, это был тот однорукий, что клялся вывести всех к свету и открыть правду о мироздании. Но выводить у него получалось лишь из себя персонал, намучившийся слушать его речи во время раздачи лекарств.        Она отходит в сторону высокого ограждения, избавляя себя от слишком громкого голоса активной девчонки, собирающегося в слова о том, что не тех тут под замок посадили, и что в правилах четко прописано — не касаться их. И пальцем. Если нет угрозы жизни.        Хистория смотрит на виднеющиеся над плоской крышей корпуса верхушки берез, несмело качающиеся на ветру. Их не счесть, растут они близко-близко друг к другу, вволю касаются друг друга тончайшими ветками, рассказывают сказки, и наблюдают. Наблюдают разнежено, с улыбками, перескакивающими чёрными буграми по белым стволам — то тут, то там. То тут, то там.        А между ними бродят они — трогать которых вволю нельзя; в серых пижамах, тряпичных тапках, с тьмой во взгляде, что ощущается даже сквозь холод металлической двери. Не видят друг друга, не видят себя, но знают, чётко и ясно, как в инструкции к лошадиной дозе транквилизаторов — за деревьями, в глуши, в паре десятков метров от их непрошеного убежища, протянута проволока с незримыми всполохами тока, что дребезжит жёлтым цветом от солнца, уходящим на ночной покой.        Хистория вдыхает осенний воздух, полнящийся феромонами приближающихся снегопадов, ржавых труб, лишь какой-то божественной волей всё ещё держащихся на старом здании, и безысходностью, распыляющейся, кажется, вместе с дезинфицирующими средствами. Она закашливается и запахивает плотнее тонкий халат. До следующего четверга остается три дня.        — Где Микаса? — он оказывается прямо возле двери мгновенно, когда циферблат часов только засвечивается единицей, семеркой, двоеточием и двумя нулями. Отсчитывает время заблаговременно или у Йегера собачье чутье — представлять было страшно, но Хистория привычно застыла, как и во все предыдущие разы, нырнув в зелень глаз, овитых поразительно длинными тёмными ресницами, не способными упрятать нечто, пританцовывающее в узорах радужки.        Она отодвигается от него и, прислонившись спиной к стене, добирается краткими шагами до островка спокойствия — стула с вдавленными в материал следами от его коротких ногтей.        Эрен привычно громко дышит, словно его состояние всегда совпадает с тем, как чувствуют себя люди с подступающей простудой. Словно этими глубокими вдохами и выдохами он прогоняет повышающуюся температуру прочь; прогоняет её сквозь надувающиеся вены на шее, висках и запястьях. Он дышит так, будто в отсутствии Хистории вопит во всю глотку часами, и организм сдается, силясь наполнить легкие сходящим на нет кислородом, как после заплыва с аквалангом в глубины покрытого тиной озера — почти чёрного от количества глины и пиявок на дне.        — Она сказала, что придёт вместе с тобой, — выдвигает стул на середину комнаты и заваливается на него, подогнув под себя босую ногу. Куда делся тапок с правой ступни ненадолго оставалось загадкой.        Хистория предпочитает молчать, спрятав нос под язычком молнии спортивной кофты; смотреть опухшими глазами на него, упирающегося локтем в спинку стула под завесой истинно осенних волос.        — Вообще-то ты ей не нравишься, — заявляет безразлично Эрен, рассматривая придирчиво свои ногти. Ждет реакции, очевидно. Милый мальчик. — Ты похожа на её куклу, которой я однажды оторвал голову.        Она еле-еле приподнимает брови, прикрывает рефлекторно один глаз из-за сунувшейся в него волосины. Ждет продолжения, Пиксис же сказал, что у них можно всякому научиться.        — Криста была такая страшная: волосы как солома, торчали во все стороны. А на её пластиковом лице поплыли нарисованные брови, глаза и губы, — с отвращением говорит Эрен, переместив свой взгляд на сидящую под стенкой Хисторию: с бескровными губами, покрасневшими от недосыпа глазами и в разных носках, которые пришлось напялить из-за потерянной в стиральной машинке пары. — А еще у неё вдавился внутрь нос. И меня это выбесило.        Рейсс опускает заброшенную ногу, кладет предплечья на бёдра, приближаясь к нему, но оставаясь на расстоянии двух метров. Выуживает любопытство из дальних коридоров в голове, перенося то во взгляд.        — И что же было дальше, Эрен? — у неё голос слишком высокий, не приспособленный для угрожающих нот. В глазах других она покажется девочкой в нежно-розовом платьице с кружевными оборками, держащей в руках милую куклу и предлагающей сыграть в дочки-матери.        В глазах Эрена она кукла с кнопкой, после нажатия которой та заговорит. Она попорченная кукла, которой он может рассказать свои грязные секреты, а после — оторвать голову и забросить под кровать.        — Я заглянул внутрь неё, — он скатывается со стула на пол, отчего его согнутые колени оказываются на уровне лица; разводит их в стороны, разгребает руками, будто разворачивает одним движением чью-то могилу. Вперивается болотистым взором на девушку. — Надел её голову на палец и толкнул им в место носа, чтобы выровнять. А потом посмотрел через шею на то, что было внутри тела, — он заискивающе улыбается, будто выжидая наводящий вопрос. Которого не последовало. — Там всё гладкое, знаешь? Пахнет пластиком и цветом напоминает свежую кожу, затянувшуюся на месте раны.        Хистория знала, что ей не нравятся куклы. И даже в детстве, получив такую — с огромными голубыми глазищами и бантом розовых губ — в подарок ко дню рождения, утопила ту в унитазе, а потом еще долго вспоминала об этом поступке, когда кто-то мало или хорошо знакомый говорил вскользь, что она подобна тем дорогим куклам на прилавке, что улыбаются, едва не ломая себе челюсть, осветляя всё вокруг своими белоснежными зубами.        Она смотрела на Эрена — его ладони, пальцы которых сгибались в эфемерном желании сжать сраную кукольную голову и раздавить её к черту. Ей казалось, что дай ему волю, перестань пичкать таблетками, и он разворошит её прямо здесь и сейчас; повыбрасывает внутренние органы на затертый ковёр, и с наслаждением проведет горячими, твердыми руками по гладкому, непременно бежевому нутру. У неё ведь, Хистории, внутри блеклая пустота, сравнимая с обветренными ноябрём губами. Она ведь бракованная Барби, в синтетическом розовом платье и дешевой пудрой на щеках. Такие не попадают на стеллажи ярко освещённых магазинов. Таких хватают испачканными в саже руками беспризорные мальчишки, снующие от безделья на территориях фабрик, пролезая сквозь дыру в рабице в поисках приключений. Таких хватают мальчишки, ему подобные — с проницательными и насмешливыми глазами, гнущие металл окровавленными руками.        — Понятно, — сочувственно произносит Рейсс, всплеснув руками, отчего Эрен дергается, тут же запуская неприкаянные пальцы в путанные волосы, закладывая их за уши, и не теряя улыбку с лица. — Может, поэтому Микаса и не пришла.        — Почему? — он хмурится и перекатывается вперед, упираясь ладонями в пол и начиная ползти к Хистории. Поближе, чтобы лучше разобрать её следующие слова.        — Куклы живут дольше настоящих девочек.        Она собирает опавшие каштаны по дороге домой. Кончики пальцев краснеют-немеют от мороза, в носу и пятках колет, пока карманы джинсовой куртки наполняются округлыми глянцевыми плодами. Хистория шмыгает носом и брякает ключами, которые сваливаются с тумбы на пол, который соседка так и не вымыла. Усмехается своим беспорядочным мыслям, бродя по квартире в поисках чего-то подобного на вазу.        Долбанные каштаны идентичны цвету его гладких волос, за которые он хватается только по ему одному известным причинам. Соседка хмыкает насмешливо, забрасывая ногу на ногу, полулежа на криво-косо застеленной кровати в тех самых потертых джинсах. На её лице — россыпь бежевых веснушек, под стать свежей коже на маленькой ране, неравномерные пряди обрамляют худое лицо и стрелки на глазах, такие же, каштановые, но вовсе не навевающие странные мысли.        — Что, на твоей халтуре даже не кормят? — ехидно спрашивает она, шумно перелистывая глянцевую страницу журнала, расслабленно валяющегося на коленях. — Пожарь хоть перед употреблением.        Хистория глядит на прозрачную миску в своих руках; на замызганные уличной грязью и дождем каштаны; на свои обветренные руки и неполноценные носки. От недосыпа у неё двоится в глазах и стекленеет отчётливая в сознании мысль — суррогатные Кены не бывают блондинами.        В ночи со среды на четверг она не может спокойно спать, ощущая как старая растянутая футболка бывшего возлюбленного липнет к телу, душа в объятьях. Она путается ногами в пододеяльнике, выкручиваясь словно в лихорадке, и не может вернуть закатившиеся глаза обратно в нормальное положение. Ей снятся костлявые мужские ладони, водящие с нажимом по её телу, не греющие — кочегарящие углями из пекла трясущиеся в страхе бедра и липнущий к спине живот.        Ей снятся макабрические глаза, цвета зелено-синей вселенной, облизанной слоями серого льда, который царапаешь-царапаешь, пытаясь прорубить себе глоток воздуха, погребённый в мутной, удушающей воде забытого озера, окружённого косами хрупких лишь с виду берёз. Царапаешь-царапаешь, но никак не можешь прорубить путь к свободе, вгоняя ногти в режущие слои, стирая кончики пальцев до ошметков. В эти ночи её тело и разум не верны хозяйке — скулящей от навеянных раздолбанным сознанием чувств, заставляющих сжиматься и краснеть так, будто он здесь: сдирает с неё ненужные тряпки, хватает за шею и выкручивает руки; прижигает собою как раскаленной проволокой, искрящейся в заходящем солнце; толкает её к кресту, прибивая собою как гвоздями к почерневшему дереву, царапая краями тернового венка со своей головы покатые плечи.        Каждое утро четверга она оказывается сброшенной на пол грубой рукой соседки, язвительно гаркающей ей что-то на самое ухо, пока Хистория отплевывается от прилипших к лицу от слез, пота и крови из прокушенной щеки волос; пока из последних сил опирается предплечьями о кровать, чтобы приподняться и взглянуть на ещё зашторенное окно, надеясь, что рассвет за ним зародится.        В голове плывет, в зрачках материализуется лицо, обрамлённое каштановым нимбом. Раз уж он мнит себя такой великой силой, дарует имена затерявшимся в себе девушкам, приходит утягивающей в богохульный сон тенью, то и наперед обязан знать — у таких, как она, в его присутствии воспламеняется нательный крестик.        — Вовремя подоспели, Рейсс, — говорит непривычным тоном надзиратель, когда она приходит в назначенный час к (не)заветной двери, простояв утром с час под струями в душе и напудрив лицо похлеще того, как сыплют сахар на выпечку. Обводит взглядом проигрыватель в её руке и зажатый между двух пальцев диск. Не замечая ничего подозрительного, добавляет: — В нашем ебаториуме сегодня обострение. Так что... будьте бдительнее.        Рычаги щелкают, бренчат, прутья решётки смирно держатся на маленьком окошке. Дверь открывается и Хистория заходит невежливым шаркающим шагом, надеясь, что не втаранится в содержащийся внутри субъект, не хватало ещё нарушать рекомендации? правила из трёхпунктного перечня:        • не касаться. • не кривляться. • не называть свое настоящее имя. Абсурдный список в театре абсурда.        Споткнуться пришлось о воздух, сжавшийся в собственной глотке комом. Она останавливается, нечаянно подавшись вперед и оторвав пятки от пола, будто оказалась на краю обрыва перед внезапно разверзшимся штормом морем, чья пена хлюпала солеными комьями прямо в лицо. Взмахивает руками, чтобы удержать равновесие, и вбивает взгляд в лицо Йегера, который сидит абсолютно голый на развороченном матрасе, свесив ладони меж разведенных ног.        Вокруг валяются ошмётки синтепона и оторванные лоскуты ткани, отдалённо напоминающие остатки его одежды, будто выдранные зубами, а за спиной парня притаилось то, что раньше было подушкой, а теперь стало лишь горстью птичьего пуха.        Хистория медленно опускается на корточки, чтобы поставить проигрыватель, не роняя взгляда ниже линии подбородка Йегера. Сжимает в ладонях коробочку с диском, вздрагивая от порыва ветра, нырнувшего в комнату. Неужели? Прислушавшись, улавливает манящий шелест берёз и далёкий шум котельни, где сжигали мусор.        Открытое окно её удивило много больше внешнего вида Йегера, который как раз немного покачивался вперёд-назад, глядя на руки Хистории.        — Я тебе послушать принесла, — произносит она полушепотом, почти могильно, будто сгущающиеся сумерки со двора проникли в голосовые связки. — Хочешь?        Хистория приподнимает предмет в руках на уровень лица, прикрывая его им, и смещает пальцы на края, чтобы Эрен смог прочесть. Он молчит какое-то время, похрустывая пальцами на ногах.        Хистория не видит — слышит странным образом, как он облизывает пересохшие губы, отвечая:        — Давай, — и совершенно не ясно, охрип он от сквозняка, было ли это предвкушением.        — А расскажешь мне, что искал?        Рейсс не торопит, нажимая на кнопку проигрывателя, чтобы открылся дисковод. С клацаньем открывает коробку, оцарапав краешек пальца, вглядывается в блики на серебристой поверхности плоского округлого предмета, и щелкает сверху крышкой, игнорируя кнопку «play».        — Мне нужен был ключ, — с тяжёлым вздохом отвечает он и, убрав руки за спину, упирается ими в раскуроченную подушку, приминая ладонями наполнитель. Несколько перьев взмывают вверх от очередного порыва ветра. Хистория обводит взглядом его широкую грудь с выступающими рёбрами и живот с очертаниями мышц. Он выглядит как человек с хорошей физической формой, которого резко стали морить голодом. И бить ногами, если судить по нескольким синякам на левом боку. — Я оставил в сарае свой рисунок.        Она прикрывает глаза, поджимая губы и давая себе время сосредоточиться, прогнав под веками образ того, как провела бы ладонями по этому бледному телу, ощущавшемуся адски горячим во снах, огладив плечи, что сейчас прижимались к ушам, прикрытым прямыми прядями, отливающими сорочьими крыльями в свете проклятущей белой лампы, вжатой в серый потолок.        — Теперь уже никакого толку. Он весь запачкался кровью Зика, — брезгливость в его тоне ни с чем нельзя было спутать. Так говорят люди, застукавшие родителей, никогда не жалеющих их в детстве из-за разбитой коленки, в слезах. «Чего ты плачешь, мама? Мне ведь тоже было больно».        — Я же просил его поточить мои карандаши. Я просил...        Он запрокидывает голову и коротко смеется в каком-то неверии, и из них двоих кожа от холода покрывается только у Хистории, решившейся запустить музыкальную дорожку.        В песне тянется о фермере, который не расставался с вилами и просыпался с первыми петухами, чтобы поскорее идти осматривать свои владения. Эрен говорит о старом доме в деревне на отшибе, где в покосившемся сарае его старший брат часами мог начищать и сортировать инструменты. На ферме были кони, на ферме были свиньи.        У Эрена были цветные карандаши, у Эрена были чёрно-белые мысли.        — Знаешь, он вошёл до самого ластика, и Зик никак не мог ухватиться, чтобы вынуть его обратно... — рассказывает с паузами, чтобы промычать в такт мелодии, бросая насмешливые взгляды на Хисторию, натянувшую рукава кофты на ладони и обнявшую свои колени, глядящую в разбросанный по полу синтепон. — Он всё кричал, рычал, брызгал слюной... Или то была кровь? Не помню... Дважды наступил спиной на грабли и завалился на стол, скинув отцовский паяльник. Я думал, что не прекратит метаться, но и уйти не мог... Мне же нужно было забрать свой карандаш... А потом, — девушка поднимает голову, заметив, что Эрен надолго замолчал; открывает рот, но: — Потом по телеку должны были показывать мой любимый мультик, знаешь, был такой — про уток? Да конечно знаешь, Микаса всегда притаскивала тебя с собой, чтобы ты смотрела вместе с нами, — он неожиданно бодро перекатывается с задницы на колени, привставая, и Хистория уже не порицает себя за интерес: очерчивает фигуру Йегера целиком и не понимает, как ей может быть холодно и жарко одновременно; как её может выворачивать наизнанку, но и что-то трепетать в солнечном сплетении.        Где-то на грани сознания что-то хохочет голосом её матери — «маленькая, глупая девочка».        — ... и запер сарай на ключ, повесив тот на шнурок вот так, — Эрен показывает, как надевает на себя невидимый кусок металла на верёвке, что походило на заныривание в петлю, и хлопает по груди, что отдается плеском падающих в воду камней. — Мама тогда говорила дядям полицейским, что я ещё маленький... что я не мог того сделать... чего-то там. Но, — снова промычал, задумчиво проведя рукой по волосам, — но Зика я потом не видел, и мой карандаш он так и не поточил.        У Хистории звенело в ушах, голова наливалась свинцовой тяжестью от света лампы и черни, льющейся из охрипшего рта Эрена — его голос был хронически простуженным, как у оставившего давным-давно военную службу старика, всё ещё помнящего, как отдавал в лучшие годы приказы. Его голос был простужен, но в его медицинской карте не имелось ни одной записи даже о простецком насморке.        Ей мерещится, что с его ладоней на пошарпанный ковролин капают красные капли, и никакие порывы ветра не могут прогнать из этой палаты терпкий железный запах, отдающий ржавчиной. Она видит как Эрен сгибает одну ногу, подтягивает её к себе и утыкается подбородком в колено. Как он водит руками по белым кускам содержимого матраса, скатывая те в неравномерные комья.        Хистория непроизвольно напевает:        — У Эрена был карандаш...        — Иа-иа-йо... — Эрен ей вторит.        Берëзовые листья осыпались поздно. Они похоронились под слоем примерзшего снега, доползшего едва ли не до уровня окон первого этажа, стараясь слиться с жалюзи докторских кабинетов, прячущих за собой плохо вымытые стекла. Трубы в коридорах жутко дребезжали от любого лишнего шага. Прикасаться к ним было страшно, но со своей отопительной деятельностью те справлялись на ура. Окатывая каждого второго жаром ужаса от своего грохота.        Серые лица людей, втянутых в такие же серые одеяния, мелькали перед глазами Хистории назойливыми мушками, пока она помогала кому-то из персонала сортировать медикаменты из коробок на полки стеллажа. Лицо этого кого-то тоже было серым, а волосы на руках противно рыжими.        Она видела, как к окошку по очереди подходят подопечные из «восьмёрки», выхватывают монохромные стаканчики из рук дежурной сестры, и опрокидывают их в себя, даже не запивая водой — за скорым завтраком успеют напиться берёзового сока.        Серые, карие, серые, бледно-голубые, а зелёных — нет. Глаза у них подëрнуты поволокой, подернуты унынием, сменяющимся весельем без причины, без повода. Они высовывают языки, демонстрируя переплетения прозрачной слюны, белёсый налёт; сворачивают его в трубочку или дурачливо им вертят. Сестру не проймешь, она делает отметки в бланке и хлопает его твёрдой обложкой.        Хистория встает на цыпочки, смотрит поверх плеч этих, не принятых вразумительно обществом, людей и не видит требуемой её взбудораженными органами чувств фигуры. Дальше всех во время приёма лекарств высовывающей краснеющий бескостный язык.        — Суки! — слышит Хистория срывающийся воплем мужской голос. Роняет коробку с флакончиками средств от головной боли и едва не порывается закрыть уши, пугаясь. Сбрасывает оцепенение взмахом дрогнувших ладоней, ударяя медсестру в плечо, когда та проходит мимо к двери, чтобы выяснить причину шума.        Причина выкручивается подобно пиявке, пока её волочат по вестибюлю двое санитаров, дергая вниз за руки, чтобы длинные ноги в прыжке не проломили в потолке дыру, спустив ближе к земле рентгеновскую аппаратуру.        — Я вас всех уничтожу! — кричит рыком Эрен налитыми кровью глазами, пока его тащат как крест к месту распятия, роняя щепки на скользкий от чистящих средств пол. — И никого не останется. Никого!        Хистория сжимает ткань халата, стискивая себя в извращенном объятии; наклоняется, чтобы в проеме выставленной на бедро руки сестры увидеть мельтешащие в чистом до противного воздухе каштановые влажные пряди. В крови ли? В слезах ли...        Где-то вдалеке хлопает скрипящая дверь, схожая по звуку с уставшим деревом в березовой роще, извещающем о скором падении. Эхо его голоса режет ледобуром по месту, к которому никогда не прикасался нательный крестик.        — В чем суть вашего эксперимента, доктор Пиксис? — спрашивает Рейсс, синхронизируясь с вытащенной из графина с виски пробкой. Усы хрыча шевелятся вместе с отсыхающими извилинами, пока он садится в излюбленное кресло, вытягивая вперед себя руку, приглашая девушку сесть напротив.        Она не сводит глаз с мужчины, оставаясь подпирать дверь уставшей спиной. Трет пальцами пластик бейджика в кармане, не помня, какое у фото на нём выражение лица.        — А в чем суть человеческой взаимосвязи, дорогуша? — смеется аки богач, скупивший все выгодные пакеты акций на рынке. Наливает себе виски и бросает взгляд в сторону окна, будто раздумывая сорвать с козырька сосульку, чтобы бросить в качестве льда для напитка.        Всё не могло быть просто благотворительной акцией «Строим домик для друзей оторванным от реальности». Всё не могло быть просто профилактическими беседами с теми, кого в идеале нужно было изолировать от общества и запереть за семью — восемью? — замками, а не давать им печенье за хорошее поведение и позволять обниматься с деревьями на прогулках.        Права человека? Как же. Их не должно быть у мальчика, заколовшего ножом пятнадцать сокурсников за одну ночь.        Пиксис говорит, что не всем взрослым людям дано словами через рот донести о том, что они чего-то не понимают, чего-то боятся, и о том, как у них что-то болит, даже если уровень их интеллекта достигает отметки выше среднего. Что уж говорить о детях, которым не показали и примера, как теми же словами верно орудовать. А раз уж слов и жестов недостаточно, то предпочтение уходит к предметам. Временами колющим, временами режущим. И что удивительного и ненормального тогда в том, что мальчик учится привлекать внимание иначе?        Хистория хмурится, недоверчиво поглядывая на Дота, держа под ладонью страницу в деле Йегера за период тринадцати-четырнадцати лет. Там, среди сухих фактов о местах нанесения ран и деталей об общем поведении Эрена до совершения деяния, значились ещё и комментарии охраны общежития кадетской школы:        «...казалось, что сюда проник дикий зверь из заповедника в паре километров на запад отсюда. Живот одного из пареньков будто когтями вспороли... там были три полоски ножом. Он напугал их всех настолько, что никто не осмелился даже шелохнуться, не то что позвать на помощь. Мы примчались только когда услышали его вопль... Это было, как... как...»        Она не дочитывает до конца, хоть и просматривала все эти данные уже несколько раз за четыре неполных месяца.        — Вы меня дурачите, — проговаривает холодно, отпихивая от себя пустой стакан, что сразу падает и катится по лакированному столу к стопке бумаг. Пиксис смеется. Ну, конечно.        — Что, не верите, что зверя можно вернуть обратно в облик человека?        — Облик всегда поддается изменениям, но суть остается та же, — парирует девушка, откинувшись на стуле, и нервно топает ногой. — Никому нет выгоды от того, чтобы спонсировать лишённые смысла разговоры преступника и человека с улицы.        — Как вы к себе грубы, Рейсс, — удваивает издевательский смешок Пиксис, заливая в себя горько-сладкую жижу. — Но вы же помните, что находитесь здесь добровольно, м?        Хистория теряется, ворот халата начинает казаться слишком тяжёлым и давить на верхние позвонки озёрной глиной. Вспоминает подколы соседки о том, что она скоро начнет питаться одними консервами и водой из миски соседского кота, если не найдет поскорее оплачиваемую работу. Она вспоминает, что расписала свой бюджет из сбережений на ближайшие полгода, которые и планировала потратить на свою волонтерскую миссию. Не могла вспомнить только, что именно её сюда привело. И как зовут человека, через которого она узнала о тюремно-больничном эксперименте.        — Вы всегда можете уйти, — добавляет мужчина, не дождавшись ответа. Поднимает опрокинутый стакан и ставит его вровень своему, с застывшими каплями на ободке. — Только решите для себя, не для кого-то другого, — акцентирует на последних словах, давя на лице улыбку и глядя на отвернувшую голову Хисторию, — хотите ли вы этого на самом деле.        Она срывается с места, только с третьей попытки забирает притащенную собой облюбованную папку, шкрябнув ногтями по столу, и тихо прикрывает за собой дверь, не то переусердствует с эмоциональными вспышками. Выдыхает, ударяясь о крашеную в коричневый древесину, и крепко зажмуривает глаза, до цветастых вспышек под веками.        Два декабрьских четверга исчезают из памяти мгновенно, затерявшись в замёрзших стволах деревьев, ржавых трубах, колышущих внешние стены учреждения, будто выныривающего из лесной чащи, и коконе одеяла, из которого Хистория отказывалась выбираться, даже когда соседка гремела на кухне бутылками и собственным голосом, призывающим к веселью своих гостей.        К нему никого не пускали — карантин для «любимого мальчика», введённый по причине выбившегося из привычной колеи поведения. Будто этим можно было заразиться. Будто Пиксис хотел помочь ей принять решение.        Мерещилось — у неё простудился мозг и сгорают кости. Спать по ночам не выходило вовсе, острыми краями блистеров от таблеток со снотворным хотелось сделать разрез посередине груди и посмотреть — выпорхнет ли оттуда птица, о которых он помнил в миллион раз лучше, чем о своих проступках.        — А из птицы можно сотворить человека? — утробный голос доносился в самое ухо в редкие моменты дневного сна, от чего Хистория падала с кровати, ставя синяки неизменно на левый бок. Его костлявые большие руки, его пальцы, держащие в семь лет карандаш как копьё — давили ей на плечи, толкали к гнилой древесине с запекшейся кровью на вершине столба; давили, мяли, прибивали терновыми колючками отливающие синевой губы. — Можно ли?        И с каждым повторением всё тише, и с каждым повторением кричать хотелось ещё громче. Включая на полную мощность холодную воду, Хистория скулила, страшась к себе прикоснуться. Мерещилось — горящие кости превращаются в терновник.        В преддверии нового года она его не узнаёт. Дело в укороченных до стандарта тёмных волосах, которые теперь казались гуще, открывая вид на аккуратную шею, или в том, что он перестал качаться на стуле, забившись вместо этого в угол на своем матрасе, стараясь сделать вид, будто его и вовсе здесь нет.        А что узнавать, если его биография была ею выучена настолько хорошо, что уже казалась художественным вымыслом? Что узнавать, если Хистория знала состав каждого препарата, который в него насильно запихивали, в последнее время увеличив дозу. Если судить по его векам, что еле держались поднятыми.        Она не знала его, и видела перед собой двадцатипятилетнего мальчишку, который потерялся, и выход искать вовсе не собирался. Предоставляя шанс на его обнаружение кому-то другому.        — Мне сегодня попалась червивая груша, — говорит он, взлохмачивает волосы, и начинает жалобно смотреть на Рейсс.        Она хмыкает, глядя на этого молодого мужчину, ковыряющего ранку на коленке под задранной штаниной, и понимает, что сама бы на его месте возмущалась, взвизгивая и отбрасывая мягкие, сладкие дольки куда-нибудь в стенку. Фыркнула бы и топнула ногой. Да только...        «Не будь такой маленькой, глупой девочкой»        — Мне никогда не нравилось лето, — бурчит он дальше, елозя по простыне, чтобы сесть поудобнее, но в итоге не меняет позы, раскинув ноги в стороны, будто пробежал марафон и шлепнулся от усталости под первым попавшимся деревом. — Отовсюду постоянно несет гнилью от портящихся овощей и фруктов. Их нужно собирать и перебирать, каждый, блять, день. У меня руки от этого воняют, на! — взмахивает ладонью, тыча ею прямо в лицо Хистории, едва не попадая по губам, и она шарахается в сторону, косясь на дверь с временно работающей камерой.        — Ничего не пахнет, — отнекивается она, выравниваясь. Сидит на своих ногах, положив руки на бёдра, в полуметре от него.        От Йегера повеяло всё тем же стиральным порошком и хрустящим морозом, который ощущаешь, если выходишь из прогретого дома ранним зимним утром, не проспав до этого и час. Какие уж там гнилые груши.        — А мама вечно говорит, что я грязнуля, и никогда ей не помогаю, — он утирает нос той же рукой, шмыгнув. В его тоне сквозит обида, звучащая откровенно нелепо из-за низкого тембра.        У Хистории щемит что-то в солнечном сплетении. Наверное, всë та же птица, разыскивающая путь к свободе. От чего-то упрямого и наивного.        Мать её в подобном не упрекала, да и не видела царившего вокруг беспорядка, как и не видела смысла приносить своему ребенку летние плоды для укрепления иммунитета. Гниль которых была бы не такой уродливой, как слова, что обычно вылетали из обведенного красным, как сочащаяся кровью рана, рта.        Мать её, как сама говорила, подбирала не тех мужчин, паршивых и неугодных. Влюблялась в недостойных. И всё твердила — едко, сквозь дым не менее паршивых сигарет, чтобы дочь ей не уподобалась.        «Не то закончишь хуже, чем мне то уготовано».        Хистория матери давно не видела, запомнив в последнюю встречу то, как один из неугодных швырнул в неё горстью мелких монет, разлетевшихся по прихожей с потрескавшимся паркетом. Она сама собирала их, ползая по полу, обещая самой себе, что повзрослев, не позволит никому так с собой обращаться.        — А что еще? — заикается девушка, прикусив изнутри щёку и разглядывая его красивое лицо, не испорченное тенью обидного непонимания. — Что ещё тебе часто говорит мама?        — М-м-м, — тянет Эрен, почесывая шею, потом локоть. Останавливается на бедре и трет то, словно пытается распрямить складки на штанах — бессмысленно. — Она говорит, что я должен вырасти настоящим мужчиной.        — Ты, конечно же, знаешь, что для этого нужно, правда? — она склоняет голову набок, сжимая ладонь в кулак, удерживая себя от касания. И бросает очередной взгляд на дверь. От одного раза ничего же не случится? Это просто рекомендация, а не жесткий запрет.        — Ну, — Йегер краснеет как подросток, не решающийся признаться в чувствах однокласснице. Трется щекой о плечо и лукаво зыркает на Хисторию, — я должен защищать свою женщину... Поддерживать там, всё такое... А ещё...        — Обнимать, — уже вытянувшись на руках и приблизившись, говорит Хистория. Мерещится — краска мгновенно сходит с его лица и взгляд меняется с неуверенного в полностью нечитаемый. Как по щелчку, по команде.              — Ты ведь тоже женщина, — говорит он полнейшую нелепость, не нуждающуюся в озвучивании. Голосом, застывшей подо льдом вязкой тине подобном.        — Насколько мне известно, — пожимает плечами флиртующе, переступает коленом через его бедро, чуть не плюхаясь на него всем весом. Застывает, глядя в глаза напротив и слыша его хронически тяжёлое дыхание. — Поэтому можешь на мне потренироваться.        Эрен молчит, взамен ответа протягивая к ней руки; кладет их на её спину, позволив наконец-таки огладить свои плечи. Усмехается на ухо, — она точно это слышит вместе с всколыхнувшейся светлой прядью, — сразу же тесно прижав к себе, так, что она почти физически ощущает, как раскрываются при вдохе его легкие.        Хистория оставляет ладони на мужских лопатках, крепит их как эластичный бинт, вдыхая запах на нетронутой солнцем шее за ухом. Боится тянуть губы в улыбке, что здравому человеку покажется демонической.        Время застывает желейной массой. Над их головами дребезжит эпилептическая лампа, а из коридора не доносится и шороха — надсмотрщикам плевать на происходящее в палате номер восемь, а камера, похоже, изначально была неисправной.        Сердце в груди заходится подбитой пташкой — несчастным голубем с раненным крылом, — когда Хистория чувствует, как ткань кофты на плече становится влажной, а костлявые пальцы врезаются в её спину жестче.        Йегер еле слышно шмыгает носом, но ей не требуется видеть его глаз, чтобы понять для себя — плачет, тихо и мирно, как на киношных похоронах, но без идеально чёрной одежды и белых цветов перед твёрдым памятным камнем со свежей гравировкой.        — Прости меня, — произносит он без капли сожаления в интонациях. Ровно, отточено, даже грубо, словно проходится по сценарию. — Прости меня, мама.        В позвоночнике что-то странно скрипит, а бедра подрагивают от ощущения его напрягшихся ног под ними. Перед глазами мелькают строчки одного из вложенных в серую папку отчетов, сопровождаемые повторяемыми в ухо словами.        «Растрощены тазобедренные суставы». Гниющие груши в ладонях пятнадцатилетки превращаются в чьи-то части тела, давящиеся до кровавой каши от усилий.        — Прости меня, мама.        «Гематомы на груди от надавливания, скорее всего, локтями». Темные волосы, разметавшиеся по подушке, закатывающиеся позолочено карие глаза и синеющая от крепко стоящих пальцев шея.        — Прости меня, мама.        «Скончалась в результате асфиксии и тяжёлых закрытых переломов». Застывшие слезы в уголках глаз, имя из четырёх букв на привлекательно очерченных губах, переданных по наследству во внешность сыну.        — Прости меня, мама. Прости меня, мама. Прости меня...        Он шептал и шептал, пока это не превратилось в неразборчивый рокот, приправленный картинками месива из размозженной плоти, липких дорожек крови на белом снегу, заползающем на бетонные стены, и помойным смрадом потëкших гнилостной кашей груш.        Он шептал, стискивая Хисторию до тех пор, пока она не захрипела неразборчивым «пусти», в выемку на его шее сзади, почти свесив голову.        — Я обязательно освобожу тебя, — говорит он, пока Рейсс отползает, беспорядочно дергая ногами и царапая ладони о ворс ковра, оказавшемся довольно жестким. Она бледнеет и боится выровнять спину, чтоб не услышать хруст своих переломанных костей. Поднимается с трудом скорее от ужаса, чем боли, и стучит по двери раскрытой ладонью, чтобы её выпустили.        Мать осталась бы ей недовольна. За неугодное она не получила ни гроша.        На неё из угла, с прямоугольника низкого матраса, взирала чернь, сотканная золотистыми нитями, дергала её натянутые нервы как закатное солнце цепляет колючую проволоку, в поисках самого яркого токового блика. На неё взирало нечто, подобное барахлящей лампочке в старом холодильнике — никогда не узнаешь, чему так оскалится она во внезапной ледяной темноте.        Хистория мчится по длинному коридору к ступеньками, дыша кашляющими обрывками, безликие громадные фигуры проносятся перед глазами разлагающимися берёзами. Безымянные.              Она бежит и бежит, терновые ветки целуют напуганное лицо и трясущиеся руки. Вылетает на свет, падая в сереющий от дыма, изрыгаемого котельней, снег. Смеется.        Смех разносится по округе, вылетая крошечными облаками, пальцы цепляются за переплетения загнутых деталей сетки-рабицы. Белые крошки кружатся в едва обеспокоенном ветром небе, огибая стаю эбонитовых грозных ворон, направляющихся куда-то подальше отсюда; нерешительно липнут к вертикальным прутьям — сквозь них, хмурясь, на Хисторию смотрит он, запертый в серости и больной разделяющей человека пополам изворотливой хворью, красивый человек.        Хистория смотрит на него в ответ, не теряя улыбки, не чувствуя, как со спины к ней приближается кто-то, держащий комедийно в кобуре заполненный успокоительной жижей шприц. Она оборачивается, вынуждая кого-то замереть. Говорит:        — А птицы всегда будут свободными.