Курс на Грааль: Академическая Одиссея.

Лаборатория, выделенная «Вавилону» для подготовки к Научной ярмарке, была царством Медеи. Здесь все было подчинено ее воле: стерильная чистота рабочих поверхностей, идеальный порядок на стеллажах с реактивами, сложная оптическая схема на главном столе и, конечно, она сама — сосредоточенная, властная, абсолютно в своей стихии. Рин стояла у вспомогательного стола, разбирая результаты вчерашних замеров. Она чувствовала себя здесь гостьей, допущенной в святилище. Обычно это бесило. Обычно она бы уже нашла сотню способов доказать, что достойна быть если не главной, то как минимум равной. Но сегодня она молчала. Сегодня она смотрела на Медею и видела не соперницу, а… союзника. Возможного. Это осознание пришло не вдруг. Оно созревало в ней все эти дни, с тех пор как они столкнулись в парке, с тех пор как она увидела Медею смеющейся — по-настоящему, свободно — рядом с этим шумным спортсменом из «Авалона». Она видела в ее глазах то же самое, что, наверное, было и в ее собственных, когда она держала в руках плюшевого чертенка, выигранного Арчером. Уязвимость. Растерянность. И робкую надежду. Они были так похожи, она и Медея. Обе — гении, запертые в клетках собственного превосходства. Обе — привыкшие рассчитывать только на себя. Обе — бесконечно одинокие в своей идеальной, выверенной вселенной. — Тосака, ты пятый раз пересчитываешь одни и те же данные, — раздался холодный голос Медеи. — Или у тебя проблемы с устным счетом, или ты хочешь мне что-то сказать. Рин вздрогнула и подняла взгляд. Медея даже не обернулась, продолжая калибровать лазер, но ее сапфировые глаза смотрели на Рин через отражение в полированной поверхности прибора. — У меня нет проблем со счетом, — отрезала Рин, но тут же, сделав глубокий вдох, добавила тише: — Но ты права. Я хочу поговорить. Медея наконец обернулась, откладывая инструмент. Ее бровь была изогнута в привычном скептическом жесте, но в глазах промелькнуло любопытство. — Я вся во внимании, — произнесла она, скрещивая руки на груди. — Что на этот раз? Не устраивает распределение ролей? Хочешь возглавить проект? Я предупреждала, что научная часть требует максимальной концентрации и... — Нет, — перебила ее Рин. — Не в этом дело. Я не хочу возглавлять проект. Медея замолчала, явно ошеломленная. Это было настолько неожиданно, что на мгновение ее обычная маска превосходства дала трещину. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Ты слышала, — Рин выпрямилась, ее голос стал твердым. — Я не просто так уступила тебе роль лидера в этом проекте. И не из-за того, что твоя научная компетенция в этой области выше моей, хотя это правда. А потому что... — она запнулась, и в ее бирюзовых глазах мелькнуло что-то, чего Медея никогда там не видела. Уязвимость. — Потому что я устала. Устала доказывать, что я лучше всех. Устала видеть в каждом соперника. Устала быть одна. Повисла тишина. Такая густая, что казалось, ее можно было резать скальпелем. Медея смотрела на Рин, и ее сапфировые глаза расширились от искреннего, непривычного ей изумления. Она ждала подвоха, скрытого смысла, очередного хитроумного хода Тосаки. Но в ее взгляде не было ничего, кроме странной, пугающей своей искренностью правды. — Ты... ты серьезно? — наконец выдавила Медея. — Ты, Тосака Рин, которая никогда не признает поражения, которая просчитывает каждый свой шаг, которая... — Которая устала, — повторила Рин, и в ее голосе прорвалась едва сдерживаемая эмоция. — Которая видит, как... как он смотрит на меня, и не знает, что с этим делать. Которая не может больше притворяться, что ее идеальные схемы работают. Которая... — она запнулась и вдруг усмехнулась, возвращаясь к привычному тону, но в этой усмешке не было злости. — Которая, черт возьми, не хочет больше враждовать с единственным человеком в этой школе, который способен понять, что у нее в голове происходит. Медея медленно опустилась на лабораторный табурет, не отрывая от Рин застывшего взгляда. В ее душе бушевала буря. Смех — первый, нервный, недоверчивый — вырвался из ее горла прежде, чем она успела его сдержать. — Тосака... — она покачала головой, и в ее голосе смешались изумление, насмешка и что-то еще, очень похожее на растерянность. — Ты предлагаешь мне дружбу? Мне? «Ледяной королеве Вавилона»? Девушке, которую ты ненавидишь больше всех? — Я тебя не ненавижу, — резко ответила Рин, и ее щеки залил предательский румянец. — Я... завидовала. Твоему уму. Твоей уверенности. Твоей... способности быть одной и не сходить с ума от этого. — О, я сходила, — усмехнулась Медея, и в ее усмешке была горечь. — Просто я лучше тебя это скрывала. Они замолчали. Смотрели друг на друга через лабораторный стол, разделенные годами вражды и внезапно возникшим, хрупким мостиком понимания. — И что ты предлагаешь? — наконец спросила Медея, и ее голос был тихим, без привычной колкости. — Перемирие? Тайный альянс? Обмен секретами, как в дешевых романах? — Я предлагаю попробовать, — просто сказала Рин. — Не быть врагами. Может быть, даже... — она запнулась, подбирая слово, — подругами. Я не знаю, как это делается. Я никогда... у меня никогда не было подруг. Это признание, сказанное таким тоном, будто она признавалась в страшном преступлении, окончательно разрушило последние стены недоверия Медеи. Она вдруг рассмеялась. Не язвительно, не насмешливо, а удивленно, почти по-детски. — Ты... ты невыносима, Тосака, — выдохнула она, вытирая выступившие слезы. — Ты способна просчитать траекторию пули на лету, но не можешь сказать «давай дружить» без того, чтобы это не звучало как объявление войны. — А ты способна перепаять квантовый процессор, но не можешь просто согласиться, не вставив три колкости в каждом предложении, — парировала Рин, но в ее голосе не было злости. Был вызов. Тот самый, что всегда горел между ними, но теперь он не разделял, а... связывал. Медея посмотрела на нее долгим взглядом. В ее сапфировых глазах мелькнуло что-то, чего Рин никогда там не видела. Сомнение? Или, может быть, надежда? — Хорошо, — наконец сказала Медея, и это слово прозвучало так тихо, что Рин едва расслышала. — Хорошо, Тосака. Я... согласна попробовать. Рин замерла, не веря своим ушам. Ее глаза расширились, и на лице отразилось такое искреннее, детское изумление, что Медея снова чуть не рассмеялась. — Но, — Медея подняла палец, возвращая себе привычный менторский тон, но в глазах ее плясали озорные огоньки, — у меня есть условие. Вернее, вопрос, на который ты должна ответить честно. — Какой? — насторожилась Рин, мгновенно возвращаясь к боевой готовности. — Тот парень из «Авалона», — Медея подалась вперед, и ее улыбка стала откровенно лукавой. — Механик с вечно хмурым лицом и белыми волосами. Как тебе удалось укротить такую строптивую? Или, может, это он тебя укротил? Расскажи подробности. Рин вспыхнула. Ярко, мгновенно, от корней волос до самых кончиков ушей. — Я... мы... это не... — она задохнулась от возмущения и смущения. — Никто никого не укрощал! Это было... мы заключили пари... и потом... он просто... — Просто что? — Медея подалась вперед, явно наслаждаясь ее смущением. — Просто пригласил тебя на свидание? Просто выиграл для тебя плюшевую игрушку? Просто смотрел на тебя так, будто ты самое важное, что есть в его жизни? — Откуда ты... — Рин осеклась, понимая, что попалась. — Ты видела! — Мы с Кухулином видели вас в парке, — не стала отрицать Медея, и ее улыбка стала еще шире. — Честно говоря, я не поверила своим глазам. Ты, Тосака Рин, с плюшевым чертенком в руках, краснеешь, как школьница, и смотришь на этого мрачного типа так, будто он только что подарил тебе весь мир. — Это не... он просто... — Рин чувствовала, как ее лицо горит огнем, а язык заплетается. — А сама! Ты с этим... с Кухулином! Я видела, как ты ела сладкую вату и смеялась! Ты! «Ледяная королева»! Смеялась над глупыми шутками какого-то спортсмена! — Его шутки не глупые! — тут же вскинулась Медея, и на ее щеках тоже выступил предательский румянец. — И я... я просто... он был настойчив. И это было... приятно. Неожиданно, но приятно. — О, так ты признаешь, что тебе понравилось! — Рин уже не смущалась, она атаковала, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает, уступая место странному, пьянящему чувству свободы. — Признаешь, что этот шумный, неотесанный дикарь смог растопить твое ледяное сердце? — Он не дикарь! — возмутилась Медея. — У него... у него есть чувство стиля. И он... он подарил мне закладку. Бронзовую, с драконом. Это было... мило. — Мило! — Рин не выдержала и рассмеялась — звонко, искренне, сбрасывая всю свою идеальную броню. — Ты называешь бронзовую закладку «милой»! Ты, которая считает милым только идеально выверенные квантовые схемы! — А ты называешь плюшевого чертенка, похожего на твоего мрачного рыцаря, «трофеем»! — парировала Медея, и ее собственный смех — легкий, почти детский — присоединился к смеху Рин. — «Доказательство, что у бездушных машин бывают сбои»! Кто бы говорил! Их смех разливался по стерильной лаборатории, разрушая годами выстроенные стены. Они смеялись над собой, над своей глупой враждой, над своими «ледяными» масками, которые так легко растопили обычные парни с обычными жестами доброты. Когда смех стих, они сидели на лабораторных табуретах, глядя друг на друга и не веря, что только что произошло. — Мы... мы только что говорили о мальчиках, — выдохнула Рин, и в ее голосе звучало изумление. — Да, — тихо подтвердила Медея, и в ее сапфировых глазах плескалось то же изумление. — Кажется, да. Они снова замолчали, но на этот раз молчание было легким, почти уютным. — Знаешь, Тосака, — наконец сказала Медея, и в ее голосе не было привычной колкости. — Я... я рада. Что ты... предложила это. — Я тоже, — призналась Рин, и ее улыбка была робкой, но искренней. — И, может, хватит называть меня Тосакой? Мы же теперь... ну... — Подруги? — закончила за нее Медея, и это слово прозвучало в тишине лаборатории как самая сложная и самая прекрасная формула, которую им когда-либо предстояло вывести. — Да, — кивнула Рин, чувствуя, как ее щеки снова начинают гореть. — Это... это было бы неплохо. Медея протянула руку через стол. Рин посмотрела на ее ладонь, потом ей в глаза. И медленно, почти не веря, что это происходит, пожала ее. — Тогда... Рин, — сказала Медея, и ее улыбка была такой же неуверенной и теплой, как у нее самой. — Тогда... Медея, — ответила Рин, и впервые за долгие годы она почувствовала, что ее идеальный, выверенный мир дал трещину, чтобы впустить в себя кого-то еще. И это было не поражением. Это было началом чего-то совершенно нового.