L’Heure Bleue

«Это сорок пятый год двадцатого века. Берлин бомбят, здания падают ниц перед красной чумой. Когда ты это прочтешь, ты уже будешь в Лиссабоне, и я так этому рад, что не передать словами. Я живу и все еще дышу этой пропахшей гарью агонией, лишь ради того, чтобы ты оставался в тепле и комфорте, в безопасности — самое главное, понимаешь? Я тебя люблю. Больше, чем свои идеи, за которые я умру сегодня. Больше, чем войну, которую развязал ради них. Я даже не знаю за что именно люблю…  Нет. Любить можно не "за". Не за списки качеств, как в досье гестапо. «Восхитительный?» Мир восхитителен, когда ты смотришь на него своими глазами. «Начитанный?» Твои книги – лишь инструменты, которыми ты вырубаешь окна в моей казематной душе. «Элегантный?» Ты превращаешь поношенный пиджак в королевскую мантию. «Добрый?» Твоя доброта – это оружие против моей жестокости, от которого я корчился от боли и... благодарности. «Мудрый?» Твоя мудрость — это твое молчание, зная, что твои слова меня убьют раньше русских пуль.  Я могу перечислять до последнего вздоха, но если взять всё это — твой смех, руки, слова и тишину — и слепить из них другого, это будет лишь бледная статуя. Не ты. Потому что ты единственный. Ты — воздух, которым я дышал, даже когда душил этот воздух для других. Знаешь, если бы я знал, что мы проиграем, если бы я только видел тогда хоть один кадр разрушенного Кёнингсберга, я бы собственноручно задушил Гитлера. Задушил бы в себе свои стремления, дорогие моему сердцу, греющие идеи о нашем всемогущем и сильном государстве.  Я бы предал себя. Ради тебя.  Жаль, что только перед смертью под пронзительный вой пугающих сирен и оглушительные залпы катюш, я понял, что дорого моему сердцу одно только твое существование, что согревают его только твои чудесные глаза.  Я слышу стремительные, смертельные для меня, шаги, mein geschenk der Sonne. Еще в самом начале я написал то, что хотел. Могу со спокойной душой закончить…»  Письмо резко обрывается. Дверь вздрогнула, соскользнула с петель пугающим грохотом. Воздух здесь пропитан невозможным отчаянием, но уже смирившимся принятием. А за окошком происходит абсурд — бомбят непобедимый третий Рейх, рушатся шпили церкви Кайзера Вильгельма, где молился Пьер, исчезает под огнем заливной солнцем Тиргартен, в котором отдыхал Уильям, гибнут под обломками рояли в консерватории, где заседала Виктория, слушая ансамбли с утра до вечера.  Мир слетает с петель как только офицер видит кто шагнул за порог.  Рушится всё. Всё — его жертва, его расчет, его последний дар, рухнуло к его полированным, но покрытым пепелом ботинкам.  Он его спрятал, передал его жизнь в надежные руки, что поднесут ему на блюдечке спокойное существование у лазурных морей Португалии, дадут и новое имя, и безупречно подделанные документы, которые никто проверять не будет, за ним перестанет гоняться тень гестапо, за ним не станут бегать нацистские ищейки. Да, без него, но он свершит наконец свое желание — написать себе книгу, чтобы читал и восхищался ей только он. Он сможет завести семью, купать детей на солнечных пляжах, оставить в прошлом войну и казни, смерти и пушечные огни. Без него. Но это единственно правильно. Единственно возможно.  На глаза предательски наворачиваются пропитанные горечью слезы, это третий раз, когда он плачет. И уже второй раз он проливал эти слезы из-за него.  — Зачем ты приехал… — хрипло отдалось эхом в разрушенном кабинете.