L’Heure Bleue

1933 год. Кёнигсберг. 31 августа.  Отцу пришло письмо с именной печатью. «Берхард фон Шпрее принят в NAPOLA Köslin».  После 8-дневного испытательного периода его одобрили. Берхард не знает радоваться ли ему. С одной стороны — это возможность поднять с колен страну, с другой — что ждет его на этой туманной тропе?  Сидя в отцовском автомобиле, Берхард наблюдает за небом — оно пасмурное, а ветер безжалостно гоняет тучи. Могучий замок, выросший из воды и камня, подавлял своим величием. Его окутывал чистый голубой туман. Пахло мокрыми облаками. По мере приближения громада башен нависала все неотвратимее, отбрасывая на машину холодную тень. Глубокий, подернутый ряской, ров, подъемный мост с могучими цепями — и вот, они уже в просторном, вымощенном булыжником форбурге, где стройными рядами замерли черные, разившие начищенным блеском, автомобили.  Уже через час он стоит во внутреннем дворе. Сотрудники администрации в игольчато-строгих мундирах рассекали толпу, вскидывая руки в приветствии. Воздух рвали оглушительные, выдрессированные крики «Зиг Хайль!»  Генрих со своими старыми приятелями заводит светские беседы. Безупречно выглаженные фраки, котелки и штиблеты — все дышало неприступным лоском и благородным происхождением.  Рядом стоящий Берхард получает похвалу от любых, кто проходил мимо. «Истинный ариец!», «Эталон нордической красоты!», «Благородная кровь!» — эти возгласы одобрения воняют пафосом и чванливостью. Эти звания не смущали. Он с детства знал чистоту своей крови, но получать удовольствие от услышанного он не мог. Не видел ценности во внешности. Он изначально родился таким, не его это заслуга. Лишь благодаря случайностям он получил стандартную арийскую внешность, почитаемую семью и гордых предков.  — Иди, сын, — повернулся к нему отец, закончив пытать разговорами пожилых офицеров. — Заведи формальные знакомства. Учись высокой жизни, — подмигнул он, едко ухмыляясь.  Юноша кивнул беспристрастно. Он не хотел стоять подле отца слишком долго. Раствориться в толпе и походить в одиночестве — его цель до церемонии. Он всматривался в мрачное небо, из которого сочатся первые капли дождя.  Знакомая макушка мелькает в толпе. Это Эрих Альбрехт Байер — Берхард сразу узнает. Он ему четко запомнился за такие же янтарные глаза.  На корке век мелькнула вспышка его профиля.  — Эй, Берхард! — Раздался энергичный голос, что шел вразрез с его исключительно строгим, почти нарочито аккуратным видом. Воротник лежит строго по линии плеч, галстук закреплен идеальным узлом. Каждая прядь уложена с болезненной педантичностью.  Берхард развернулся корпусом к юноше и протянул руку для пожатия. — Привет, Альбрехт, — он тянет улыбку на лицо, пока в глазах тонут ледники.  Байер посмотрел на него с улыбкой, протянув также ладонь. — Я рад, что тебя приняли. Хотя судя по твоим данным — просто не могли не принять. — В его золотых глазах скакали восторженные чертики. Взгляд скользил оценивающим — словно коллекционер нашел для себя редкий экземпляр.  — Спасибо, — смущенно улыбнулся парень, опустив взгляд. — Ты тоже хорошо выделился тогда.  Глаза Альбрехта вмиг расширились. — Ого, меня сам идол похвалил! — Глухо посмеялся он.  — Не преувеличивай, — Берхард махнул рукой, сморщившись.  Ветер перебирал их волосы, задувал под рубашки, отчего по обоим прошла дрожь. Небо спустило лишь пару капель на землю. Дождь еще думал: обрушиться ли ему на землю.  — Как ощущения? Этот замок захватывает дух, правда? — Он обернулся, чтобы обвести рукой впечатляющий вид.  Берхард наконец оглянулся по сторонам. Замок действительно впечатлял. Но не орнаментами и высокими шпилями, а четырьмя мощными башнями около основного здания, от которых веяло силой тевтонских орденов. Они были неприступным и массивными. Смотря на них снизу ощущался их враждебный суровый холод. Зубчатые края каждой башни словно стремились оторвать голову неприятелям. Стрельчатые своды с барельефами с изображением животных поднимали силу духа. Он обернулся назад — вошли они во внутренний двор по разводному мосту, что крепился к входной арке внушительными цепями.  — Правда. — Соглашается он, кивая башням. — Мой замок не сравнится с этой величественной постройкой.  — Не верится, что мы будем учиться здесь целых три года. Скорее бы началась новая жизнь. — Он с преклонением наблюдал замок, погружаясь в свои темные мысли.  — Точно… — Берхард поджал губы. — Скорее бы.  12 дней назад. 19 Августа. 1933 год.  Весь его вчерашний вечер обратился в прах, а вместе с ним — и последние призрачные надежды. Разговор с отцом, на который Берхард возлагал тайные упования, стал не диалогом, а казнью. В своей комнате, под надзором презрительного взгляда Гитлера с деревянной рамки его портрета, он заучивал речь для отца. Выстраивал аргументы как фортификации: Мюнхенская академия художеств как наследие старых мастеров, служба Германии через прославление ее красоты и духа. Нервно кусая ноготь указательного пальца и часто подергивая ногой, он решил, что бесполезно повторять в мыслях. Пора действовать словами.  Парень вышел из комнаты, направляясь в кабинет отца. Дверь из орехового дерева казалась неприступной и огромной перед ним. Опасной. Словно шагнешь за ее пределы — утонешь в лаве. Но Берхард умел усмирять страх, даже перед отцом.  Он открыл дверь. Мужчина, одетый в ночной костюм, поверх которого лежал объемный халат из фланели, даже не посмотрел на вошедшего, восседая в красном бархатном кресле.  Он встал напротив. Сглотнул, пытаясь придать голосу твердости и решительности. — Отец, я принял решение. — Он затих, высматривая реакцию отца. И уверенно продолжил. — Я хочу подать документы в Мюнхенскую Академию художеств. — Юноша выдохнул заученную фразу, глядя в переносицу Генриху.  Тот отложил газету. Не поднимая глаз, отложил. Всем видом показывая, что разговор будет недолгим.  — Художеств? — переспросил он с плохо скрываемым раздражением. — И кем ты там собрался быть? Роттлуфом? —Наконец взглянул он исподлобья. В его ледяных глазах играл пожирающий уверенность Берхарда огонь. Лицо, заплывшее морщинами и пятнами загара, искривилось в ядовитой ухмылке, — Его «искусство» теперь развешивают в сортирах для пропаганды вырождения. — Профессор Роттлуф... — начал было Берхард, подаваясь вперед, чтобы возразить. Аргументировать.  — Бывший профессор, — отец резко перебил его. — У руля академии теперь стоят Циглер и Торак. Они рисуют будущее нашего тысячелетнего Рейха. — С восхвалением и нескрываемым восхищением продолжает топтать надежды сына. — Стальное, сильное. А не эти кляксы психов, — выплюнул он, сморщившись. — Ты что, хочешь стать врагом государства с мольбертом в руках? — Прилетел в лоб провокационный вопрос.  Каждое слово било точно в цель. Парень физически ощущал как лапы режима, о которых он смутно догадывался, не просто протянулись в академии, они сомкнулись вокруг его будущего, вырывая из рук.  — Тогда... может, в Швейцарию? — выпалил Берхард, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Продолжить обучение там... — Изнутри все жалко сжалось, казалось даже внешне юноша уменьшается.  В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Отец медленно поднялся, тяжелой и внушительной тенью нависая над отпрыском.  — Повтори, — глухо приказал он. Так тихо, что стало страшно. Его взгляд был тяжелее любого крика.  Берхард сглотнул тяжелую слюну, поджав губы. Зрачки тряслись в лазурных радужках. — Я мог бы поехать учиться за границу, чтобы...  — Сбежать? — гнев отца, наконец, вырвался наружу, громоподобный и свирепый. — Ты, фон Шпрее, предлагаешь мне, генералу, спонсировать твое дезертирство?! — Каждое слово было пропитано чистым подлинным гневом.  Он сделал шаг, примкнув вплотную, и Берхард почувствовал запах его одеколона и табака — запах несокрушимой, давящей власти. Сердце юноши гулко стучали в самом горле, а в висках шумела кровь, от которой кончики пальцев похолодели, а в уши забился пронзительный звон.  — Как посмотрю я в глаза моим солдатам? — прошипел он, и каждый звук был как плевок. — Я каждый день требую от них жертвенности, готовности умереть за Германию. А мой собственный сын в это время будет размалевывать холсты в безопасной дыре? — Выкрикнул он в лицо. Отдышавшись после после гневной тирады, он пытается себя успокоить, прикрыв глаза. — Ты выберешь NAPOLA. И забудешь этот разговор. Они сделают из тебя мужчину. Выбьют всю дурь из головы, — презрительно процедил он. — Железом выбьют. Это приказ.  Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, хлопнув дверью. Берхард застыл на месте, сжимая кулаки и глотая воздух. Приговор был приведен в исполнение. Он проиграл. Не в споре. В жизни. Все его естество, его будущее, и мечты были объявлены бредом, а он сам — трусом и предателем. Оставалось лишь принять свою судьбу. Смириться. Утопить возможность другой жизни и осознать, что выбора у него нет. И никогда не было.  Уже следующим утром отец отправил его на испытательный этап.  Он приехал на полигон в лес. Загород. Хвойный запах ударил в нос, а высокие сосны закрывали лазурные краски неба изумрудными иголками. Парни младше и старше занимались своими делами: кто-то просто стоял, оперевшись о шершавую кору, витая в собственных тягучих мыслях, кто-то разминался: бегал, резко поднимаясь с низкого старта, метал на далекие метры мячи, ловко подтягивался, выполняя трюки на турнике. Ветер гулял меж деревьев, перебирая пряди парня. Он расслабился, вдохнув чистый воздух и прикрыв веки.  — Берхард Шпрее? — Внезапно за спиной раздался строгий голос.  — Так точно! — Он быстро обернулся, собрался по струнке перед старшим.  Его спрашивал высокий мужчина с горбатым носом и с клипбордом, на котором выглядывали уголки нескольких листов, в руках. Он указал на шатер взглядом. — Пройдем, проведем медицинское обследование.  В шатре кружились доктора и медбраты в одинаковых халатах. Свет приглушено пробирался сквозь плотную белую ткань, падая на бесконечные бланки, чернилами на которых резюмировано какое сердце пригодно для служения страны, а какое — брак.  Доктор указал ему место, где нужно встать. Сам он взял со стола с обширным инструментарием толстонный циркуль с двумя пластинами, соединенными стальным винтом. Берхард не желал смотреть на эти инструменты. Он вдохнул воздух, наблюдая как пластины располагают близ висков. Доктор проговорил «Тринадцать» и его помощник записал в таблице показатель. Далее конец одной ножки циркуля приставили к переносице, а другой — на низ подбородка. Доктор озвучил «Десять».  Далее его просили снять верхнюю одежду и залезть на канат. Подобрали оппонента для борьбы, наблюдая как он будет справляться. Залез на семиметровый канат он за 4 секунды. Спускался также быстро. А поединок победил, опрокинув соперника спиной на мат. Врачи наблюдали за крепкими мышцами, раскатывающимся по спине. Уже через полчаса после начала осмотра он сидел напротив доктора. Мужчина держал в руках пластинку с оттенками цвета глаз.  — Пятнадцать.  Далее приставил к голове пряди волос, сравнивая.  — Один А.  Его голос звучал точно и выверенно. На белоснежных листах он поставил красную печать «Нордический». И подписал снизу «Категория 1В».  Одобрен. Удовлетворителен режиму.  — Можешь идти, Берхард Шпрее, — довольно ухмыльнулся доктор.  Парень развернулся и покинул шатер. На себе он чувствовал взгляд мрачного доктора.  Сразу как он вышел к нему подошел дежурный — сотрудник будущей школы. Берхард узнал его по черной строгой форме.  — Сейчас начнутся забеги, поспеши к красному шатру.  Юноша кивнул в благодарность и поспешил в другой пункт. Забеги показали его высокую скорость. А эстафеты — смелость принять бег первым и дать команде преимущество в несколько секунд.  Следом их повели к переносному рингу у берега сверкающей в солнце реки. Воздух разрезали кружащие птицы, галдежом перебивающие гул толпы, собравшейся посмотреть как будущие студенты боксируют.  Оператор сидит подле ринга, он бьет по гонгу, что знаменует начало боя. Конферансье разрезает пространство меж двух разъяренных парней рукой и отходит.  Берхард не наблюдал дальше. И следующий бой тоже. Он лишь рачительно фиксировал бинтами костяшки, аккуратно заворачивая каждый лоскуток. Мысли уходили к прошлому вечеру. Каждый раз, прокручивая эту сцену в голове, он понимал, что его глупые мечты неосуществимы, а его единственный путь — жестокостью выковать своей стране будущее.  Но злость не сходила, она зарождаясь на дне. Там же бурлила.  Уже под конец третьего боя к нему подошел еще один сотрудник, дал белые перчатки и сказал готовиться.  Берхард снял рубашку с короткими рукавами, плотные штаны держали ремень. Он взошел на ринг. Солнце спряталось за облако, подглядывая несколькими лучами. Будто специально не решаясь мешать боксеру. Внутри него штиль и порядок пытаются подавить гнев. Он точно знает тактику против своего оппонента.  Разъяренный и униженный тем, что вокруг собрались сливки общества, крупный громила, сверкнул бешеным взглядом. Он покачивался, надуваясь от злости все сильнее. Его глаза нависающим веком сузились до неистовых щелок. Он силен, Берхард это признает. Но там, где сила перевешивает чашу весов, нужно бить ловкостью.  Рука распороло пространство между ними. Первый выпад Берхард блокирует предплечьем. Не уходом от удара. Наоборот, резким и хлестким блоком он ломает удар отточенной годами техникой. Рука громилы со стуком отлетела. В глазах Берхарда зажглись огни ярости от боли, прокатившейся раскатом по телу. Она, клокоча внутри все это утро, вырвалась наружу. Она его взбодрила. Взгляд покрылся ледяной корочкой. Сразу следом, пока противник находится в ступоре, он проводит серию быстрых и точных ударов, от которых парень жалко защищается, прикрыв голову и отступая к углу ринга. Берхард безжалостно наступает. Короткий джеб в нос. Кровь растеклась по лицу, прилипая к белым перчаткам. Апперкот точно в солнечное сплетение. Детина крякает, испуская хриплым выдохом оставшийся воздух. Боковой в печень. И оппонент прогибается, пытаясь отдышаться от контрнаступления. Капля пота катится ровно по выбритой скуле Берхарда. Во влажные волосы дунул ветер, остужая горячее и напряженное тело. Разум холоден, выражение непроницаемо, тело приняло стойку, ожидая, когда противник встанет. За ним последний удар, который мог бы нокаутировать. Но он медлит. В глазах напротив — бесконечный страх и необъятная боль. Он сглатывает. Конферансье готов остановить бой, признать очевидную для всех победу, но тут окровавленный и задыхающийся противник неуклюже пошатываясь привстает, отчаянно совершая последний выпад. Берхард, считавший каждый вздох, каждое шевеление уставших мышц, ловко отпрыгнул, принимая защитную стойку. Даже в такой уязвимости противника, он был сосредоточен настолько, что слышна циркулирующая кровь. Он не совершает контр-атаку. Опустив руки, он позволяет тому упасть от собственного инерционного движения. Гонг. Этим боем он показывал деконструкцию. Доказывал превосходство тонкой техники над грубой силой. Его имя озвучили как победителя, оставляя противника безымянным в этой истории.  Берхард смотрел на возбужденную толпу. Их собралось больше. Золотым блеском сверкнули глаза из-под круглых линз. Среди остальных восхищенных — он самый пронзительный. Среди других он молчал, не подбадривал, не кричал, лишь с жадностью смотрел. Он увидел в этом бою не просто спортивную победу, а идеальную форму подавления. Воплощение идеологической «железной воли».  Берхарда выпускают с ринга. Он с жаждой смотрит на речку, желая остудить тело прохладной водой. Но тут перед глазами появляются те самые — ярко-золотые.  — Брутально. Эффектно. Но зачем ты дал ему упасть самому? — Тишину рассек глубокой низкой тональностью голос. Берхард в ступоре смотрит на подошедшего. Его волосы смольно-черные, контрастирующие с бледной тонкой кожей. Но во всей внешности цепляли глаза, бликующие на солнце, словно уже знакомый янтарь. — Сила должна быть тотальной, — в голосе железные ноты. — Милосердие — слабость. Но… — Он выдержал паузу, заглядывая в самый омут ледников напротив. — Твой бой красив, а поступок благороден. Ты претворение нашей идеологии, Берхард Шпрее. — Он протянул белоснежное полотенце с золотыми инициалами E.A.B, вышитые каллиграфическим почерком. — Я Эрих Альбрехт Байер. — Он изменил серьезно-восхищенный тон на бархатную улыбку.  — Приятно познакомиться.  Берхард поднял бровь, забирая полотенце.— Позволь уточнить: ты считаешь я должен был добить итак добитого? — Он обмакивает виски, стирая следы пота.  — Верно, Берхард, — кивает Альбрехт. — Подстреленная пума все еще опасна. Если недооценить ее слабость, она не пощадит и подло ударит в спину. — Он пожал плечами, убежденный в своей истине.  — Мой кодекс чести запрещает это, — строго сказал парень, отдавая полотенце и благодаря за помощь.  — Думаю в школе ты реже будешь им руководиться.  Настоящее время. 31 августа.  Сотрудники администрации в черных одинаковых формах пригласили отпрысков и их родителей в огромный актовый зал. Если снаружи на кирпичных стенах висело лишь два-три флага и столько же свастики, то внутри гигантские флаги цеплялись к каждой из четырех стен, к каждой колонне. Даже у трубачей на инструментах они висели, преисполненные идеологией. Родителей разместили позади жестких деревянных скамей со спинками.  Перед темными портретами Гитлера по ранжиру выстроились преподаватели в форме СС. Их взгляд направлен вдаль, он ничего, кроме бесконечного послушания, не выражает. Скоро из-за одной колонны неспешно выходит гауляйтер Эрих Кох. Его сапоги отбивают чёткий, почти механический ритм по каменному полу. Его униформа безупречна. Он окидывает зал холодным, пронзительным взглядом, устанавливая зрительный контакт с десятками юных, завороженных лиц. Он кладёт на темную, почти черную, кафедру ладони, и его пальцы, похожие на когти, смыкаются на дубовой поверхности. Наступает тишина, густая, давящая, которую нарушает только его голос — низкий, стальной, без единой лишней эмоции, кроме абсолютной, неоспоримой власти. — Вы смотрите на меня. Вы видите форму. Вы видите знаки отличия. Вы видите власть. Вы думаете, что я пришёл говорить о будущем. О победах. О славе. — Он делает паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, словно застывшие горячие угли, что начнут жечь, если дотронешься. — Вы ошибаетесь. Я пришёл говорить о грязи. О той тёмной, вязкой, кишащей червями грязи, из которой мы все поднялись. О слабости. О трусости. О том, как человек готов продать мать за тёплое место у огня. О том, как он плачет ночами от страха и стыда. Вы знаете этот голос. Он шепчет вам в ухо, когда вы устали. Он стучит в ваши виски, когда вам больно. Он зовёт вас сдаться, — он выпрямляется, его голос набирает силу, превращаясь в лязгающий металл. — Этот старый, прогнивший мир хочет, чтобы вы остались в этой грязи. Он хочет, чтобы вы слушали этот шёпот. Он кормит вас своими ядами: он говорит о «сострадании» к недочеловекам. О «милосердии» к врагам. О «чести» там, где нужна только победа. Он хочет, чтобы вы были удобными. Слабыми. Управляемыми. — Кох бьёт кулаком по кафедре. Резкий, словно пистолетный выстрел, звук эхом разносится по замолчавшему залу, что внимает каждому слову. Некоторые вздрогнули. — Но мы! Мы вырвем этот шепот из нашей груди с корнем! Мы не придём к будущему по ковру из роз. Мы проложим к нему дорогу нашими сапогами, вымощенную костями наших врагов! Мы не будем слушать их стоны. Мы не будем видеть их слёзы. Потому что в нас говорит нечто большее, чем человек! — Его голос теперь — это гипнотизирующий рёв. Он не кричит, но каждая фраза врезается в сознание, как лезвие. — В вас просыпается новая кровь! Кровь господ! Кровь титанов! То, что вы принимали за свой страх — это дрожь хищника, впервые почуявшего кровь! То, что вы считали своей ненавистью — это холодная ярость творца, который будет лепить новый мир из глины старого! Не бойтесь тьмы внутри себя! Приручите её! Выпустите её на поводке своей воли! И направьте её на тех, кто посмел встать на пути судьбы нашего народа! — Он замолкает, его грудь тяжело вздымается. Он снова обводит зал взглядом, и теперь в его глазах — почти религиозный фанатизм. — Из этой школы вы выйдете не «образованными людьми». Вы выйдете новым видом. Вы будете сталью, из которой куётся воля Фюрера. Вы будете молотом, который разобьёт всё старое и прогнившее. Ваш разум будет холоден. Ваше сердце — пусто. Ваша воля — абсолютна. Запомните этот день. Запомните этот миг. Здесь и сейчас вы умерли как последние люди старого мира. И родились как первые солдаты тысячелетнего рейха! — Он резко вскидывает руку в нацистском приветствии. Его фигура застывает, как истукан. — Зиг хайль!  Его крик подхватывает зал. Он не улыбается. Он наблюдает. Он видит, как в юных глазах просыпается то самое «чёрное и извивающееся», что он и стремился пробудить. Его миссия выполнена. Он уходит, оставляя за собой ауру, словно темный, душащий дым, обернувшийся вокруг сердец юношей.  — Это было… невероятно. Я чувствую себя деталью огромной и величественной машины. Это чувство… я не знаю как его описать, Берхард, — шепнул рядом Альбрехт, гипнотизированный речью.   Берхард сглотнул. Вмиг после слов гауляйтера он почувствовал стыд, что хотел избежать этой судьбы, стыд за «дезертирство», которым обозвал отец, стыд за проявленную слабость, о которой сейчас презренно кричал Кох.  Эта речь будет ему уроком — он больше не будет проявлять слабость. Теперь он представитель нового вида, более совершенного, чем другие.  — Это чувство господ, вершивших порядок на земле.  — Точно!  Через полчаса во внутреннем дворике им торжественно вручали их «триумфальную» форму, как говорил Эрих Кох. Из его рук и Берхард получил мундир.  Их отпустили. До 22:00 они имеют право выпить по стакану пива и распрощаться навсегда с друзьями туманного прошлого. Таково последнее милосердие мрачного замка.  Альбрехт хотел отметить этот день с ним, но у Берхард были планы.  31 августа 1933 год. Кёнигсберг. 20:00 На улице висела темнеющая полоса заката. Только нарастающая пробиралась на небеса и освещала город, утопленный в собственных грехах и идеалах. Небольшая обходная дорожка, истоптанная любителями джаза, вела в укромный низкий проход в подвал.  Берхард спускается, стуча каблуком черного кадетского сапога по пыльным ступеням. Шершавые стены узкого коридора оставляют на безупречно чистом мундире призрачные пятна пыли. Напряжение росло с каждой прошедшей ступенью. В нос ударяет запах сигар и дорогих папирос. Он попадает в просторную комнату, обставленную дешевыми столиками. Стены, когда-то ярко крашенные в красный, потемнели от копоти и времени. Лампы в абажурах из цветного стекла, покрытые щедрым слоем смоли изнутри, отбрасывали тусклые пятна света. В центре на небольшой платформе расставили инструменты, за которым сидят безнадежные любители дегенеративного искусства. Берхард знает — в будущем он будет их убивать, искать в таких вот кабаках и безжалостно истреблять. Ради страны, конечно. Рев их тромбонов, вопль ударных и визг саксофона не заглушали нарастающую тревогу внутри солдата. Сегодня он простится с обычной жизнью и встанет в ряд черной армии Рейха.  Густая волока дыма мутила взгляд. Он повернул голову в сторону бара — там на него, сузив щелки глаз, косо поглядывали штурмовики в красных рубашках. Он резко отвернулся, вдохнув спертого воздуха. На сцене начался рев свинга от джаз-группы. За столами богемные художники стреляли нервными глазами в сторону друг друга, обсуждая, вероятно, вошедшего кадета. По комнате проходятся шепотки, отрывки которых доставали до ушей: «…Геббельс сказал, что джаз — негритянское вырождение…», «… Штрассера убили…»  Берхард зажмурил глаза, выдохнул, и прошел к своим друзьям.  Вильгельм восседал в центре. На нем элегантно сидел безупречный костюм-тройка элитного пепельного оттенка. Галстук слегка ослаблен. В пальцах зажат мундштук длинной папиросы, которую он медленно втягивал. Янтарные глаза полуприкрыты, изучая узоры витающего дыма. На столе стоит мутно-зеленый абсент и серебряная ложка с сахарницей. Рядом на стуле рюкзак, из которого выглядывает корешок Ремарка «На Западном фронте без перемен» (запрещен!). Берхард оглянулся по сторонам, увидев книгу.  — Пришел, — фыркнул Пьер, сложив руки в легком летнем пиджаке. Перед ним стакан дешевого красного и разорванный обрывок газеты, с черным заголовком — «Закон о запрете образования новых партий — Один народ. Одна партия. Один фюрер»  Берхард сжал губы, присаживаясь на стул. Он глянул на Уильяма. Тот пребывал в своем обыденном умиротворении. Украшал его твидовый пиджак, неизменные очки и ручка в нагрудном кармане с платком для протирания линз. Рядом лежала черная записная книжка, где хранились вычисления. У него из портфеля выглядывал уголок билета на пароход «Савойя» до Саутгемптона.  — Когда отбываешь, Уильям? — спрашивает кадет, отвлекаясь от взгляда Пьера, поворачивая голову к нему. — Через месяц. — Ответ пришел сразу. Уильям опустил глаза, пробормотав: — Скорее бы.  Берхард поджал губы. Не в такой атмосфере он хотел проститься с детством, которое подарили ему эти трое.  Бит музыки напряженно вибрировал в воздухе. Ярость Пьера, отдаленность Вильгельма и спокойствие Уильяма отчетливо властвовали столом.  Тишину как всегда прерывает Пьер.  — Браво! Музыка вырождения! — Он резко встает и хлопает иронично как только закончился такт. — Скоро, господа, будем слушать ее только в подполье, как алхимиков в средневековье. — Он глянул на мундир, рука проводит в воздухе по росту кадета. — Берхард! Как ты можешь… влезать в этот форменный гроб с орлом на крышке? Ты же видишь куда катится вагон! — он взмахивает рукой, показывая на штурмовиков, газету, Ремарка, билет на «Савойю».  Юноша не хотел этого диалога, но такой горячий идеалист как Пьер, его бы завел.  Берхард, не поднимая глаз, глухо проговорил: — Вагон катится туда, где порядок. Где сильная рука. Где… — Взгляд метнулся к кровоподтеку под глазом у скрипача на сцене. — Не будет хаоса. Германия должна встать с колен. Железной рукой.  Вильгельм, серебряной ложкой с сахаром добавляя холодную воду в абсент, вмешался в диалог, — Железная рука, дорогой Берхард, хороша для ковки мечей. Но плохо держит кисть. Или смычок. — Он поднял рассудительный взгляд на друга, дернув бровью. — Помнишь Софию? Ее «железная рука» сломала ей пальцы. — Берхард нахмурил брови, опустив взгляд на упоминание своей матери. — Твой отец был лишь предтечею. Сейчас за его спиной выстраиваются миллионы последователей в черных сапогах, — он метнул взгляд вниз. — Будешь одним из них? Закрывать таланты спиной? Берхард вздрогнул от острого, но как всегда отрезвляющего голоса. Он сжал бокал так, что костяшки покрылись бледными пятнами. — Это… Это другое! Это во благо нации! Чтобы больше не было позора Версаля. Чтобы…  В разговор тихо, но четко вмешивается Уильям, — Чтобы строить новый позор, Берхард? На костях инакомыслящих? На пепеле книг? — Он поднимает блокнот. Поправляет очки, продолжая, — математика, знаешь ли, наука точная. Формула диктатуры: Страх x Пропаганда / Разум = Послушание. Итог стремится к нулю. К человеческому нулю. Ты хочешь быть делителем в этом уравнении?  — Он уже делитель, Уильям! Ты видишь его мундир? Видишь его пропуск? Он выбрал сторону тех, кто скоро объявит нас, — Пьер обвел Вильгельма и Уильяма рукой, — Вырождением… — Медленно произнес он, заглядывая в самую душу. — Или врагами! — Спустя секунду выкрикнул. — Ты будешь стрелять в нас, Берхард? По приказу?  Глаза Берхарда расширились, тело дернулось в жгучей судороге. Он в непонимании смотрит на друга, выражая: «Как бы я смог?…» В голове набатом стучало: «Замолчи! Замолчи, я все сделаю, чтобы вас не тронули… » Он поджал губы, разум любезно предоставил картины их безрассудной казни, и внутри что-то с силой сжало в железных тисках его сердце.  Вибрация музыки в воздухе скоро достигнет предела. Тонкая нить, натянутая над столом, напрягается сильнее, грозясь с хрустом лопнуть. Берхард бледнеет, не зная куда деть взгляд. Вильгельм попивает абсент. Его вид непроницаем.  Внутреннее напряжение он выпустил в отрицании. — Нет! Вы не понимаете! Нужна сила. Дисциплина. Чтобы защитить, — взгляд мелькает к Вильгельму. — Все что важно! От хаоса! От врагов!  Пьер иронично посмеялся, падая на стул обратно, словно понял, что эта беседа заведена изначально проигранной. Берхард промыт сладкими речами режима из уст отца-тирана.  Уильям поджимает губы из жалости к другу.  Вильгельм резко ставит бокал на стол. Он поднимает на кадета острый, словно лезвие, взгляд. — Защитить? Отлично, а теперь запомни, Берхард фон Шпрее. Кадет. Защитник. Лучший способ уничтожить врага — сделать его своим другом. Но что делать, если… — Он показательно замолкает. — Враг — это ты сам? — Его палец указывает на нагрудник в мундире. — Твои иллюзии. Твой страх перед хаосом, который ты и сам порождаешь, надевая эту форму. — Юноша встает, поправляя манжеты. — Ты идешь в это училище не защищать. Ты бежишь туда, где тебе укажут кого ненавидеть, а кого оберегать. Где избавят от мук выбора, скуют железного воина без воли. Где отец тобой будет доволен.  Берхард вскакивает, с яростью и одновременно болью смотря напротив в янтарные глаза. Стул с грохотом падает.  Вильгельм читает в нем лишь страдание. Он знает, что прав, но признаться себе — разрушить каркас «нормальности». В другом обществе. На шум обернулись штурмовики, подозрительно вглядываясь. Музыка притихла.  Уильям быстро встает, кладя на плечо ладонь и тихо говоря, — не дай им повод. — Кивок в сторону красных рубашек. — Ты же не хочешь свой первый арест до училища?  Пьер, исполненный гневом, тоже встает. В приглушенном свете блеснули его слезы. — Вильгельм прав! Ты предаешь не нас. Ты предаешь себя. Того мальчика у реки, который желал лишь спокойно слушать ветер и рисовать. Его уже нет?.. Берхард тяжело дышит, его грудь медленно поднимается в такт музыке. Он раздраженно отстраняет руку, поднимает стул, резко дернув. Садится. Глаза пусты.  Вильгельм смотрит на него с бесконечной усталостью и… пониманием. Он садится тоже, лениво закуривая новую папиросу. Дым разъедает атмосферу между ними.  — Итак, Берхард отправляется ковать мечи и учиться делить мир на «своих» и «врагов». Уильям уплывает на туманный Альбион считать звезды и спасать остатки разума. Пьер останется здесь, чтобы кричать в стену равнодушия. А я… — Он запивает абсент. — Буду пить этот горький напиток и читать запрещенные книги, пока не придут. Предлагаю тост. — Он выдержал паузу. — За будущее. — Кротко кивнул самому себе. — Каким бы абсурдным, кровавым или просто скучным оно ни было. За наши души. Или то, что уцелеет. И… за речку,  — он поднес свой напиток кверху, в ожидании символического стука их взглядов.  Уильям и Пьер после недолгой заминки переглянулись и подняли бокалы. Берхард буравил взглядом дно стакана с пивом. Медленно, с нечеловеческим усилием он поднял тяжелый бокал. Раздался глухой невеселый стук.  — За будущее, — тихо сказал Берхард. — Оно будет лучшим.  — За наши души, — поддержал Пьер громче.  — И за детство. Остаток вечера Берхард прослушал. Лишь слышал планы Вильгельма насчет университета, названия подпольных клубов, которые посещает Пьер и нетерпение Уильяма увидеть родных дома.  Пьер изъявил желание уйти, похлопав перед этим по плечу Берхарда и шепнув, наклонившись: «Я верю, ты не заставишь свободу и волю пасть.» Уильям, сидевший рядом, закинул руку на спину Берхарда, сказав: «У тебя есть дорогой человек. Защити хотя бы его.», и покинул помещение вслед за французом. Берхард испустил тяжелый вздох, прикрывая свинцовые веки. В уголках глаз скапливались слезы. Он их успешно подавлял. Не имеет на них права. Остался только Вильгельм. Его расслабленная фигура, не спешившая уходить и взгляд куда-то далеко.  — Ты тоже теперь… — Тишину разрезал печальный голос. Он сглотнул тугой ком, застрявший в горле, — ненавидишь меня? — Шепнул, устало откинувшись на спинку стула. — Я видел в их глазах лишь отчаяние и страх в начале. А потом понял, что это были ненависть. — Он сканировал взглядом потолок, облезлый местами. Отвращение к себе нарастало, заполняя пустые после диалога мысли.  — Ты путаешь, дорогой друг. — Зазвучал после продолжительной паузы, голос, что заглушал даже самые громкие визги саксофона. — Ненависть — это твое чувство к себе самому. Отчаяние было тогда, когда ты исступленно доказывал нам правоту режима. А страх возник тогда, когда понял, что они правы. — Блик в глазах напротив сверкнул непонятной кадету надеждой, как только Берхард переместил взгляд на друга. — Ты смотришь на них через призму своих чувств. Но они — не ты. Пьер хотел лишь отстоять твою волю, которую уже завтра начнет ломать NAPOLA. А Уильям хочет сохранить в тебе каплю человечности, когда ты начнешь набирать обороты в офицерском составе. — Он подсел ближе. Взял его горячую ладонь в свою, накрыв другой. Берхард повернулся к нему, смотря с легкой улыбкой. Холодный метал пуговиц на манжетах жег запястья кадета. Музыка мягко ласкала уши. А тело окончательно расслабилось, стоило только его рукам прикоснуться. — Они должны быть тебе напоминанием: ты свободен от рождения, ты ценен не как ресурс. Также как и другие люди. Какой бы не были расы. — Слова давались тяжело. Единственной их целью было — попасть точно в мишень, где-то в потаенных уголках сознания, чтобы пробудить от сладкого сна нацистской пропаганды. От будущего, которое черное течение будет вырубать из человеческих душ.  Вильгельм вздохнул. Ему тяжело смотреть на то, как дорогой сердцу друг топит себя в болоте ложных идей. В центре его души перебиралась лишь надежда. На светлый лик будущего. Не запятнанный кровавыми красками. Они долго молчали, пребывая в понятной только им гармонии.  — Я хочу прогуляться с тобой по улицам. — Берхард сжал теплую ладонь. — Я буду скучать. Каждый день этих трех беспощадных лет. — Обетовал, глядя в янтарные глаза с благоговением.  Вильгельм улыбнулся. — Я буду скучать каждую минуту. — Поклялся. Редкой улыбкой дал залог обещанию — он уже невыносимо тоскует.  На прохладных ночных пустых улицах раздавался легкий смех юношей. 

*** 

С рассветом в комнату без стука врываются. Берхард, разлепляя глаза и вставая на постели, уже знает — отец. Он быстро вскакивает как только послышался его третий шаг в сторону кровати. За окном розовеет рассвет, утренняя прохлада холодит ступни и заставляет подрагивать в тонкой ночной рубашке. Юноша мутным взглядом мажет по внушительной и высокой фигуре отца. Руки ровно по швам, осанка королевски ровная.  — Что ж. Сегодня у тебя очень доброе утро, — его усы подрагивали от кривой улыбки. — Собирайся. Возьми только необходимое, лишнее там выдадут. — Он сделал паузу, затягиваясь едким дымом. — Или отберут, — снисходительно бормотал он с папиросной гильзой меж губ. — Я отправляю тебя в кузницу будущей германской армии. Тобой будет гордиться история, сын, — он хлопнул его по плечу. Довольный взгляд и ухмылка скользили по уже высокому и взрослому парню.  Генрих гордится тем, что воспитал такого сына: крепкое тело, отточенное рефлексами разных спортивных игр; острый ум, в основы которого заложены история, политика, немецкая литература; математика как предмет, развивающий логику для будущего офицера; и, конечно, безусловная любовь к стране, взращенная ненависть к врагам и дисциплина. Он кивает самому себе удовлетворительно и произносит:  — Ты готов для NAPOLA. Будешь лучшим там. — Он шагнул в сторону, меряя расстояние комнаты шагами. Повернулся спиной, рассматривая портрет Адольфа Гитлера. — Обходи товарищей, не доверяй им, они все предают, — рявкнул он со злобой, оборачиваясь на сына, что смотрел точно в глаза. Челюсти парня стиснулись с силой. Монолог отца раздражает и страшит одновременно. — Ты должен рассчитывать лишь на себя, лишь на свой всегда холодный разум. Не отвлекайся на бесполезную дружбу, забудь о своих… — Он с силой выдохнул дым. — Так называемых друзьях. — Берхард слушал, сжимая и разжимая кулаки. — Сотри свое прошлое, ты должен быть выкован заново. Ты ступаешь на дорогу, освещенную славой арийской нации, — в голосе слышалось торжество, улыбка становилась шире. И это пугало. — Ты избранный, ты — моя ставка на новую Германию. После того, как наш великий народ встанет с колен, ты будешь сверкать на верхушке за рулем этого мира! — Его триумфальная тирада подошла к концу.  Его слова ударяли с каждым слогом, словно молотом по темечку.  В висках стучало: «Неужели он прав?» После диалога в кабаке, он не знает прав он или нет. Казалось, речь Коха избавила от мук выбора, показала кто он есть и куда ему нужно идти, четко расставила границы. Но друзья посадили в нем семя сомнений в своем выборе. И это семя он выскребать не сможет, оно будет расти, пока не приведет его к роковой ошибке.