Грехи Герды

Её дыханье — мороз и дурман, В глазах её — вечный, безжалостный храм. Он тянется к холоду, к тайне, к огню, Забыв, что Герда ждала поутру.

***

Несмотря на тёмный день, погода, словно сжалилась, успокоилась — ветер стих, небо раздвинуло свои мрачные облака и показало слабый свет луны. Тьма больше не давила, а лес, ещё недавно полный шорохов и чудовищных теней, казался спящим, укрывшим под снегом своих монстров. Словно сама ночь решила подарить людям передышку, позволить детям выйти на улицы, бегать по сугробам и звонко смеяться. Они толпой метались от дома к дому, колотили по деревянным ставням и распахнутым воротцам, и каждый раз в ответ звучали колядки — простые, но такие древние, что казались молитвой: — Щедровочка щедровала, Под оконцем ночевала, Чи баран, чи овца, Подавайте блинца… Голоса сливались, детские звонкие и юношеские переливчатые, а иногда к ним присоединялся низкий мужской смех или дрожащий старческий хрип. Ночь наполнялась этими звуками, и в них было что-то мистическое — как будто каждый слог разгонял мрак, гнал прочь всё нечистое, что таилось за городской чертой. Маленькая девочка в тёмно-зелёном платке с ромашками смущённо замялась у крыльца, сняла рукавички и протянула ладошки, красные от холода. Добрая старушка вынесла ей ещё тёплый пирожок с картошкой, завернула в салфетку и вложила прямо в пальцы. Девочка пискнула радостное «спасибо!» и, сияя глазами, побежала к остальным. Там, у подножия старой ржавой карусели, дети толпились, смеялись, делились выпечкой и горбушками хлеба, устраивая настоящий пир на снегу. Карусель не крутилась уже много лет, но в этот вечер даже она, казалось, ожила: металлические кони поблёскивали инеем, словно смотрели на веселье малышей, готовые сорваться и убежать в степь, чтобы встретить этот праздник со своими. Город оживал вместе с ними. Вдоль улиц вспыхивали фонари, мягкий свет отражался в льду, создавая длинные, будто призрачные дорожки. В окнах домов загорались лампы и свечи, а хозяева вывешивали маленькие огоньки, украшая ими карнизы. Впервые за долгое время люди начали выходить на улицы не по делу, а ради самой прогулки. Мужчины брали под руку своих женщин, шли медленно, с интересом разглядывали архитектуру, которую раньше привыкли не замечать, спеша в серые будни. Казалось, будто только в этот вечер они впервые увидели, что их город красив: со старыми резными воротами, с чердаками, под которыми хранились сказки, и с каменными мостовыми, где шаги звучали особенно звонко. У ярмарки, что открылась всего пару дней назад, шумело по-особенному. Маленькие красные домики торговцев, увешанные сосновыми ветками и еловыми шишками, тянулись вдоль площади. Здесь пахло горячим компотом, корицей, вареньем из лесных ягод, медовыми пряниками и пирожками с квашеной капустой. Люди останавливались, смеялись, перекидывались словами. Кто-то поздравлял соседа с новорождённым, кто-то — с бракосочетанием, и в этих словах не было привычной зависти, не было привычной злобы. Просто — радость, простая и человеческая, словно сердца, застывшие от долгой боли, начали медленно оттаивать. Даже вечно угрюмые военные вышли из своих казарм. Без шинелей и оружия, в простых пальто и шарфах, они выглядели почти чужими сами себе — обычными мужчинами, которые на один вечер могли позволить себе расслабиться. Они покупали глиняные кружки с горячим чаем или даже чем-то покрепче, разговаривали, улыбались, и в их глазах впервые за долгое время зажёгся свет. Священники тоже оставили свои стены: в руках у них были маленькие лампадки и книги. Они собирали вокруг себя людей, читали молитвы и запевали рождественские песни. Их голоса поднимались к небу, смешивались с детскими колядками и тихими разговорами. Казалось, что город дышит единым сердцем. Этот день был особенным для всех. Для тех, кто жив, и для тех, кто уже ушёл. Для каждого, кто когда-либо мечтал о чуде. Для каждого, кто хоть раз в жизни ждал Рождества как прощения и надежды. В это время на пороге дома стоял Дмитрий. Сигарета тлела в пальцах, дым поднимался кольцами, резал горло и жёг лёгкие, напоминая о грехе. Каждый вдох был словно упрёк: он грешник, и место ему никак не рядом с такой светлой душой, как Лэйн. Мужчина хмыкнул, когда дверь заскрипела, и из дома выскочила она, ударившись носом о его спину. Он обернулся, нахмурился, но голос его вышел мягким, почти насмешливым: — Ты куда так спешишь? Медовые пряники всё равно не раскупят. — Ну а вдруг, — проворчала девушка, возясь с ключом, который никак не попадал в замочную скважину. Дмитрий тихо засмеялся. Ему доставляло странное удовольствие наблюдать, как она, нахмурив тёмные брови, злится на железный замок. Её нос, покрасневший от холода, чуть дрожал, а румяные щёки так и просились, чтобы он ущипнул их, как ребёнка. Он шагнул ближе, накрыл её ладонь своей широкой рукой, перехватил ключ и резким движением провернул замок. — Не женское это дело — с ключами на морозе стоять. Девушка удивлённо подняла на него глаза. Голубые, ясные, будто отражали свет фонаря над их головами. В них что-то блеснуло — то ли радость, то ли обида. Дмитрий не сумел распознать, ведь он давно не смотрел прямо ей в глаза. С того самого момента, как они прибыли в Ротков, он научился целовать её без желания, обнимать по привычке. Любил ли он её? Да, когда-то. Но сейчас… Сейчас они были скорее Каем и Гердой, которых связывала только память о прежнем. Всё остальное превратилось в роль, маску.  И всё же сейчас он поймал себя на том, что снова засмотрелся на неё: на губы, на лёгкий дрожащий румянец, на пшеничные волосы, аккуратно убранные в косу. Его ладонь коснулась её щеки, скользнула по волосам, и он невольно улыбнулся. — Ты чего? — её голос прозвучал осторожно, как будто она боялась нарушить хрупкое равновесие. Эти слова ударили по нему, будто запрет. «Не прикасайся к тем, к кому нельзя». Он нахмурился, быстро поправил на её шее красный платок с вышитыми цветами, щёлкнул её по носу и тихо сказал: — Пойдём. Герда удивлённо моргнула, но, послушно, почти доверчиво, вложила ладонь в его согнутое предплечье. Так они и пошли вместе — шаг за шагом, навстречу площади. Снег хрустел под ногами. Фонари отбрасывали длинные тени, а где-то впереди уже слышался детский смех и колядки. Лэйн то и дело поднимала голову, вглядывалась в окна домов, где мерцали свечи, и улыбалась каждому светлому огоньку. — Смотри, — шептала она, чуть тянув его за рукав. — У них в окне ангел из бумаги… а там — целая ёлка, настоящая, с лентами! Он только кивал, не зная, что ответить. — Знаешь, — вдруг продолжила она, задумчиво глядя на их следы в снегу, — мне кажется, что в такие дни даже самые злые люди становятся добрее. Как будто… всё плохое можно хоть на день отодвинуть подальше. Дмитрий усмехнулся, выпуская в сторону струйку пара: — На день? И всё? — А что, мало? — она подняла на него глаза. В них не было сомнения, только простая вера. — Иногда одного дня достаточно, чтобы кто-то поверил снова. Он отвернулся, потому что в её наивности было слишком много правды. В её милосердии — слишком много силы, которую он боялся потерять. И чем ближе они подходили к площади, где светились огни ярмарки и пели колядки, тем яснее Дмитрий понимал: именно она делала этот город живым. Её смех, её взгляд, её вера.

***

Площадь кипела жизнью. Звонкий смех детей, сладкий запах жареных каштанов и медовых пряников, огоньки гирлянд, перекинутые от дома к дому, — всё это создавало впечатление, будто город ожил, сбросив с себя вечный холод. Люди толпились у лавок, переговаривались, поздравляли друг друга, словно давние друзья. Лэйн замерла на миг, вглядываясь в толпу, и её лицо засветилось так, как Дмитрий давно не видел. Она вдохнула морозный воздух, улыбнулась и сжала его руку чуть крепче. — Слышишь? — спросила она, наклоняясь к нему. — Как будто всё поёт. Даже снег. Он усмехнулся, опустив взгляд на её светлое лицо: — Снег не поёт. Это тебе кажется. — Нет, правда! — она звонко рассмеялась, и рядом обернулись несколько прохожих, удивлённо улыбнувшись. — Просто ты никогда не слушаешь. Ты же всегда смотришь вниз… а надо смотреть вверх. Она указала рукой на темное небо, где робко светили звёзды. — Видишь? Даже небо сегодня не такое тяжёлое. Дмитрий выдохнул, сжимая губы. Его взгляд скользнул по толпе: женщины в платках, мужчины с кружками горячего сбитня, дети с карамельными петушками… Он чувствовал только тяжесть, давящую на плечи, но рядом с ней мир действительно становился светлее. — Ты слишком добрая, Лэйн, — пробормотал он, наклоняясь ближе. — Слишком веришь во всё это. Девушка подняла на него глаза, в которых отражались огни площади. — А что плохого в том, чтобы верить? Если не верить, зачем тогда жить? Генерал хотел ответить, но слова застряли в горле. Она говорила так просто, так наивно, и в то же время — так мудро. Герда тем временем повела его ближе к толпе, будто втягивая в этот круг света. — Смотри, они поют щедровку. Хочешь, подпоём? — Я? — Дмитрий усмехнулся и качнул головой. — Не смеши. — Ну и зря, — пожала она плечами и вдруг сама запела, тонким, чуть дрожащим голосом. Несколько детей рядом тут же подхватили её слова, а кто-то из женщин подмигнул ей и кинул маленькую яблочную пастилу прямо в ладонь.

***

В центре площади возвышалась ель — огромная, пушистая, укутанная в гирлянды из соломы и яркие ленты. Её украшали не богатыми игрушками, а тем, что жителям было дорого: простыми стеклянными шарами, которые достались им от родителей и бабушек, оберегали десятилетиями и всё же решили принести сюда, чтобы дерево стало по-настоящему общим. В огнях и стеклянных игрушках отражались лица людей, и казалось, что сама ель хранит в себе истории целого города. Лэйн остановилась, зачарованно глядя на сверкающие ветви. — Взгляни, — прошептала она, указывая на игрушку в форме ангела. — Наверное, кто-то принес её от матери… Как будто каждый оставил частичку себя здесь. Дмитрий пожал плечами, но её слова зацепили его сильнее, чем он хотел бы признать. — И всё же это всего лишь дерево, — пробормотал он, но Лэйн резко повернулась к нему. — Нет! Это не просто дерево. Оно живое. Смотри, вокруг него все смеются, танцуют… Оно их объединило. Разве ты не видишь? Прежде чем он успел что-то ответить, кто-то из молодых парней начал играть на гармошке, и вокруг ёлки закружился танец. Женщины подхватили мелодию, захлопали в ладоши, а дети, визжа, взялись за руки. Толпа жила своим ритмом, словно город наконец-то вспомнил, что значит радость. Лэйн обернулась к Дмитрию, её глаза сверкали огоньками гирлянды. — Пойдём! — воскликнула она, схватив его за руку. — Ты серьёзно? — хмыкнул он. — Я не умею в это… — Научишься, — рассмеялась она, и прежде чем он успел отказаться, уже втянула его в хоровод. Он неловко сделал первые шаги, но Лэйн крепко держала его ладонь, смеясь и подбадривая. Её коса с золотистыми прядями взлетала и падала на плечо, щёки разрумянились, и он поймал себя на мысли, что не сводит с неё глаз. Музыка ускорялась, люди кружились, огни отражались в стеклянных шарах на ёлке, и Дмитрий вдруг почувствовал, как вместе с ритмом его собственное сердце выбивается из привычной тяжести. — Вот видишь, — крикнула Лэйн сквозь смех и звон песен, — ты умеешь! Кай хотел возразить, но в тот момент он понял, что впервые за долгое время улыбается — по-настоящему. Они закружились в этом хороводе, Лэйн держала Дмитрия за руки, хлопала в ладоши, её смех звенел над толпой. Но чем веселее было вокруг, тем гулче отзывалось в его груди что-то тревожное, липкое. Дмитрий прищурился, вглядываясь во тьму за ярким светом гирлянд, и там, в чёрном пространстве, начал различать силуэты. Тени двигались, словно жили своей жизнью.  Мужчина резко остановился и машинально потянулся за оружием, но ладонь встретила лишь пустоту. Сегодня он поклялся Лэйн, своей Герде — хоть одну ночь прожить без пистолета.  Он обернулся, чтобы найти её взгляд, коснуться её руки — но рядом её уже не было. Толпа всё кружилась, а её смеха не слышалось. Дмитрий бросился в хоровод, грубо расталкивая людей, крича её имя, но его слова тонуло в гуле музыки. И тут всё оборвалось. Огни разом погасли, площадь погрузилась во мрак. Из леса медленно выехали огромные ледяные сани, окаймлённые острыми, как нож, узорами инея. Адские олени фыркали паром, их глаза светились багровым, а белые волки тянули жуткую, протяжную песнь, от которой стыла кровь. Люди закричали, но их крики оборвались мгновенно: дыхание превратилось в пар, тела окаменели, и в одно мгновение все они стали ледяными статуями. Дмитрий остался один среди безмолвия и хруста. Сани остановились, и по ледяным ступеням спустился мужчина. Высокий, в тёмно-синей рубашке, отороченной мехом белой рыси. Его золотистые волосы блестели под светом луны, а голубые глаза пронзали насквозь. Дмитрий задохнулся — Борис. Борис Романов. Тот оглядел безмолвную площадь, едва заметно усмехнулся и, склонив голову, прошептал: — Хороший улов. Он протянул руку, и из саней вышла Она. Алые губы, синие глаза, платье, темнее ночи. Лёд словно сам склонялся перед её шагами. Сердце Дмитрия сжалось. Это была Лэйн. Его Лэйн. Та самая, которую он помнил нежной, заботливой, милосердной… Теперь же перед ним стояла Снежная Королева, воплощение всех запретных желаний и кошмаров сразу. Она излучала власть и холодное влечение, от которого хотелось дрожать и жаждать одновременно. — Лэйн… — выдохнул он, не веря своим глазам. Её взгляд скользнул по нему, холодный, тяжёлый, и лишь уголок губ дрогнул в тени усмешки. И вдруг — звонкий смех. Громкий, режущий, он отозвался в груди раскатами боли. Лёд на людях, казалось, треснул от этой вибрации. За пару шагов она оказалась рядом. Её глаза сверкнули, в них была насмешка и дьявольское обещание. — Я позволю тебе так меня называть. Уж слишком хорош… своим лицом. А может быть, и не только лицом, — её голос был шёлковым, но в нём звенел хищный металл. Она скользнула взглядом вниз — по его плечам, груди, бедрам. Облизнула губы. У Дмитрия дыхание сбилось. — Моё лицо и всё остальное тебя волновать не должно, — фыркнул он, но голос дрогнул. — Да? — протянула она и провела длинным ногтем по его скуле. Лёд коснулся кожи, разрез оставил тонкую струйку крови, но боли не было. Только тёплый жар, разливающийся по венам. Дмитрий почувствовал, как реальность рушится. Вместо боли — сладостное томление, вместо страха — возбуждение. Его тянуло к ней так, как никогда прежде не тянуло к Лэйн. Он жаждал этого яда, этой власти, этой женщины, которая была его грехом и наказанием. Она коснулась его руки — нежно, почти ласково, и в то же время властно, словно ставила клеймо. Дмитрий не понял, как его ноги сами шагнули в сторону саней, как пальцы сжались в её пальцах. В ушах звенел смех, а перед глазами — только она. Крики Герды он не слышал. Он уже тонул в белоснежном мраке её объятий. И чем глубже погружался — тем сильнее в нём оживали грязные фантазии, от которых когда-то он отворачивался с отвращением. Снежная Королева умела забирать всё, что у тебя есть, и делать так, что ты сам протягиваешь ей руки. Сани двинулись, медленно разрезая снег. Вокруг — только мрак леса, белые тени волков и дыхание оленей, похожее на адский пар. Дмитрий сидел напротив неё, и каждая минута была пыткой: он хотел отвернуться, но глаза сами приковывались к её лицу, к алым губам, к пальцам, которыми она лениво играла с мехом на подлокотнике. — Ты дрожишь, Дмитрий, — её голос звучал тихо, но в этой тишине каждое слово резало воздух. — Это страх? Или что-то другое? Он сжал кулаки, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро: — Я не из тех, кто дрожит перед женщинами. Лэйн рассмеялась — хрипло, низко, так, что мурашки пробежали по его коже. — Женщинами?.. — её взгляд вспыхнул, будто сталь на солнце. — Ошибаешься. Я не женщина. Я то, чего ты боишься и чего жаждешь одновременно. Дмитрий хотел возразить, но она пересела ближе, плавно, будто скользнула по воздуху. Её колени коснулись его ног, а прохладные пальцы легли на его щёку, обводя порез, оставленный когтем. Кровь чуть выступала, но её палец собрал каплю и медленно поднёс к губам. — Тепло, — она облизнула палец, смакуя. — Красное… такое живое. Удивительно, как легко можно это забрать. Он сглотнул, чувствуя, что в горле пересохло. — Если ты думаешь, что я поддамся… — голос его сорвался. — Поддашься? — она перебила, прижимаясь ближе, так, что её дыхание коснулось его губ.— Милый, ты уже поддался. Посмотри на себя. — Она провела ладонью по его груди, задержалась на ремне. — Ты сидишь передо мной, не можешь отвести глаз, и твоё тело кричит громче, чем слова. Дмитрий резко схватил её за запястье, стиснул так, что кости заныли. — Перестань играть. Лэйн не отдёрнула руку, наоборот — чуть прижалась, её глаза сверкнули восторгом. — Играть? — она прошептала это так, что холодный ток пробежал по его спине. — А если я скажу, что это не игра? Что я беру то, что хочу, а ты… можешь только сопротивляться для вида? — Я не твой, — процедил Дмитрий. Снежная королева усмехнулась и резким движением оказалась у него на коленях. Он даже не понял, как она пересела так быстро. Её руки скользнули по его плечам, одна за шею, другая опустилась к его груди, где она слышала бешеный стук сердца. — Смотри мне в глаза, — приказала она, и её голос был ледяным, повелительным. Дмитрий поднял взгляд, и мир исчез. Её глаза вспыхнули красным светом, как два факела. Он почувствовал, как внутри него что-то тает, ломается, словно все стены, которые он строил, рассыпались. — Вот он, настоящий Дмитрий, — её губы почти касались его. — Сильный, гордый… и жаждущий. — Я не… — он задыхался, не находя слов. — Тсс, — её палец лег на его губы. — Не надо лгать. Ложь не идёт твоим губам. Они созданы для другого. Женщина медленно склонилась и чуть коснулась его губ своими — ледяное прикосновение, но оно обожгло сильнее огня. Дмитрий хотел оттолкнуть её, но его руки сами собой сомкнулись на её талии. — Чувствуешь? — прошептала она, касаясь его уха. — Я холод… а ты горишь. Вместе мы создаём бурю. Её ладонь скользнула ниже, обжигая сквозь ткань. Дмитрий закрыл глаза, в голове шумело. Он понимал, что это ловушка, что она забирает его волю. Но чем сильнее он пытался сопротивляться, тем глубже падал в этот сладкий, ледяной кошмар. — Скажи моё имя, — потребовала она. — Скажи, и я дам тебе то, о чём ты никогда не осмеливался мечтать. Он открыл глаза. В них сверкало отчаяние и желание одновременно. — Лэйн… — выдохнул он. Она улыбнулась победоносно, и её губы накрыли его в поцелуе — холодном, жестоком, таком, что кровь застыла в жилах, но тело горело. И тогда Дмитрий понял — он потерян. Мужчина резко втянул воздух, когда она прикусила его губу так, что по подбородку скатилась алая капля. Но вместо боли он ощутил странное облегчение, почти сладость. — Вот так, — Снежная королева облизнула его кровь с его же губ. — Теперь ты мой. — Никогда, — выдавил он, хватая её за запястья, но не решаясь оттолкнуть. Она рассмеялась и вывернулась так, что оказалась ещё ближе. Скользнула бёдрами, прижимаясь всем телом. Холод её кожи прожигал сквозь одежду, и от этого контраста внутри всё вспыхнуло. — Никогда? — её дыхание коснулось его шеи, пальцы вплелись в его волосы, заставляя склонить голову. — А кто же держит меня сейчас так крепко, будто боится отпустить? Дмитрий стиснул зубы, но руки не отпускали. Наоборот, он сам прижал её ближе, вжался в нее так, что найти хоть частицы тепла в её теле. — Ты издеваешься. Ты… колдунья. — И ты жаждешь меня больше, чем жизни, — её голос зашептал внутри него, будто проникал прямо в сознание. Девушка скользнула пальцами к его груди, и вдруг ноготь прорезал ткань, оставив тонкую красную царапину на коже. Дмитрий вздрогнул — и не от боли, а от того, насколько остро и приятно это резануло по телу. — Боишься? — спросила она, проводя языком по его шее. — Нет… — он задыхался, и сам себе не верил. — Лжёшь, — усмехнулась она, прикусив его кожу. — Но в этом твоя прелесть. Ты боишься и всё равно тянешься ко мне. Она медленно провела ладонью ниже, к его животу, задержалась. Дмитрий резко схватил её руку. — Не смей! — Ах… — её губы тронула опасная улыбка. — Значит, всё-таки боишься. Не за душу — за тело. Интересно. Снежная Королева резко дернулась, вырвалась из его хватки и, словно хищница, толкнула его на спинку сиденья саней. Дмитрий ударился плечами о холодное дерево, и она тут же нависла сверху, её колени вжались по бокам его бёдер, полностью лишая его движения. — Смотри, — приказала она, вцепившись в его челюсть и заставляя поднять взгляд. Её глаза светились безумием. — Я твой кошмар. И твоя мечта. Генерал захрипел, пытаясь оттолкнуть, но её сила была неестественной. Она наклонилась, провела холодным языком по его шее, а затем замерла у самого уха. — И всё же ты меня хочешь. Признайся, Дмитрий… признайся, и я дам тебе ночь, которая сломает тебя, но ты никогда не захочешь иного. Его сердце билось так, будто разорвёт грудь. Он понимал, что стоит сказать «да» — и он пропал. Но стоило отвернуться, оттолкнуть её — и он мог потерять её навсегда. — Я… — он сглотнул, чувствуя её бёдра, её холодное тело на себе. — Я не могу… — Можешь, — перебила она, целуя его резко, так, что дыхание сбилось. — И сделаешь. Она взяла его руки и прижала к своему телу, туда, где тьма и ледяная магия пульсировали в каждом её движении. — Теперь скажи моё имя. Не как молитву. Как признание. Дмитрий замер, глядя ей в глаза. Он знал: если он произнесёт, то сдастся окончательно. — …Ты, — сорвалось с его губ. Снежная королева улыбнулась дьявольской улыбкой, и в ту же секунду он почувствовал, как холод и страсть накрывают его разом, переплетаясь в единое безумие — как наказание за неповиновение. 

***

Её смех всё ещё вибрировал в его голове, когда она вжалась в него сильнее, прижимая свое тело к его разгорячённому. Лёд и пламя сталкивались, обжигали, ломали. — Вот так, — она провела ладонями по его груди и животу, заставляя его дыхание сбиваться. — Ты думаешь, что держишь меня? Глупец. Это я держу тебя. Дмитрий сжал её бёдра, пальцы впились в ткань платья, но сопротивляться он больше не пытался. Он чувствовал, как тело предательски тянется к ней, как кровь гулко стучит в висках, и всё внутри требует продолжения. — Я не твой, — хрипло выдавил он, но голос дрогнул. Она склонилась ближе, губы едва коснулись его уха. — Тогда чей? Той девчонки, что верит в чудеса и прощение? — её голос был мягким, но в нем сквозила издёвка. — Она слишком светлая для тебя. Ты — мой. Мой грешник. —Её рука опять скользнула под его рубаху. Боль от прикосновения растекалась по коже, но вместе с ней — сладкое, извращённое удовольствие. Дмитрий зашипел, но сам прижал её ладонь сильнее к себе. — Чувствуешь? — шепнула она, проведя пальцами ниже. — Это зовёт меня. Не отрицаешь. — Прекрати… — голос его сорвался, а дыхание стало частым. Женщина усмехнулась, навалилась на него, её волосы — светлые, блестящие, рассыпались по его лицу и груди. Холодные губы впились в его шею, оставляя следы укусов, которые тут же обжигали, будто клеймо. — Прекратить? — её язык скользнул по его коже. — Но ты дрожишь от нетерпения. Дмитрий стиснул зубы, руки его скользнули по её ягодицам, и он рванул её к себе так резко, что она издала низкий смешок, похожий на стон. — Вот так, — она выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. — Я чувствую твой огонь. И я его погашу. Потеряв терпение Лэйн разорвала на нём рубаху ледяным движением пальцев. Ткань с треском упала, обнажив его тело. Дмитрий хотел оттолкнуть её, но руки его уже сами скользили по её платью, находя мягкость под холодом. — Я… ненавижу тебя, — прохрипел он, целуя её губы, не в силах остановиться. — А я люблю твою ненависть, — прошептала она, прикусывая его нижнюю губу так, что потекла кровь. — Она вкуснее, чем любовь. Её платье зашуршало, когда она позволила ему сорвать его с плеч. Дмитрий впервые увидел её так близко — белоснежную, словно выточенную изо льда, и одновременно пугающе живую. — Лэйн… — выдохнул он, уже не зная, кого зовёт: свою милую девочку или чудовище, сидящее на нём. — Королева, — поправила она, обвив его бёдрами и прижимая к себе. — Запомни, Дмитрий. Сегодня ты принадлежишь мне. И в тот миг он понял, что сопротивление окончено. Всё его существо — разум, тело, душа — уже в её руках. И даже если завтра он проклянёт эту ночь, сейчас он готов был утонуть в её холодной страсти, в этих объятиях, где лед и огонь превращались в чистое безумие. Он горел под её прикосновениями, будто каждое движение её пальцев выжигало на нём новую метку. — Твои глаза… — прошептал он, хватая её за затылок, заставляя смотреть прямо в него. — Они больше не её. Женщина усмехнулась, наклоняясь ближе: — Ты хочешь сказать, что я не та девочка, которую ты когда-то спасал? — её дыхание коснулось его губ. — Может быть. А может быть, я и есть она. Только настоящая. И она впилась в его губы — жадно, властно. Холодная плоть, вкус крови и чего-то запретного смешивался с его собственным жаром. Дмитрий хотел оттолкнуть, но вместо этого вцепился в её волосы, втягивая в этот поцелуй так, словно без него задохнётся. — Ты с ума сошла… — прохрипел он, когда её пальцы скользнули по его груди вниз, царапая кожу ногтями. — А ты сошёл с ума вместе со мной, — тихо ответила она, и её голос был похож на колдовской шёпот. — Признайся: тебе нравится, как я ломаю тебя. Она выгнулась, волосы спали с груди, обнажив блестящий бюст, словно высеченный изо льда. Дмитрий жадно посмотрел на неё, и в глазах его не было ни страха, ни осуждения — только желание. — Чёртова ведьма… — выдохнул он, притянув её к себе. — Твой чёрт, — усмехнулась она и прижалась сильнее, двигаясь так, что его сердце срывалось в безумный ритм. Он ощущал каждое её движение, каждое касание — и вместе с удовольствием приходил страх. Казалось, она пьёт его силы, высасывает жизнь. С каждым её поцелуем внутри что-то угасало, но вместе с тем росло сладострастие, сильнее любого наркотика. — Лэйн… — он снова произнёс её имя, словно пытаясь вернуть её себе, прежнюю. Женщина замерла на секунду, посмотрела в его глаза. Там мелькнуло что-то — боль? память? Но уже в следующее мгновение её губы растянулись в холодной улыбке. — Я сказала, Королева, — прорычала она и резко вдавила его в мягкие меха саней. — Забудь её. Она умерла. Осталась только я. И Дмитрий подчинился. Его руки скользнули по её талии, по бедрам, он впился в её тело, чувствуя, как холод и жар смешиваются в невыносимую муку. Она стонала — низко, хищно, будто зверь, получающий власть над добычей. Он отвечал — рыком, криком, в котором слышались и наслаждение, и отчаяние. Мир вокруг исчез. Не было праздника, не было города, не было людей. Были только они двое: грешник и его Королева. И чем ближе он был к кульминации, тем сильнее понимал, что теряет её окончательно. — Скажи, — прошептала она, наклоняясь к его уху, когда он уже не мог дышать от напряжения. — Чей ты? — …твой, — выдохнул Дмитрий, закрыв глаза и сдаваясь окончательно. И в тот миг их тела сошлись в последнем рывке. Наслаждение и ужас взорвались вместе — его стон смешался с её хищным смехом. Он чувствовал, что отдал ей всё: силу, душу, самого себя. Она лежала на нём, обняв его, холодная и властная. И шептала в его ухо: — Теперь ты мой навеки. И Дмитрий знал — это не просто слова.