Грехи Герды

В её поцелуе — убийственный хлад, Он жаждет забвения и вечных оград. Её тишина затмевает весь свет, И Кай покорился — пути назад нет.

***

Герда вышла из маленькой уютной лавки — дверной колокольчик звякнул тонко и неуместно весело. В руках у Лэйн дымились два картонных стакана горячего ягодного морса — сладкий пар пах брусникой, клюквой и хвойной смолой. Она уже повернулась к площади, чтобы помахать Дмитрию, но шаг застыл в воздухе. Мир перед ней был выжжен тишиной. Люди стояли, как экспонаты, — с приподнятыми руками, с распахнутыми ртами, с движением жизни, застывшим на лице. Дети, ещё секунду назад, казалось, смеялись и прыгали, теперь превращены в ледяные фигурки: ресницы усыпаны инеем, зрачки матово-голубые, на шарфиках белела изморось. Даже воробей на кромке киоска застыл с раскрытыми крыльями, превращённый в крошечный кристалл. Пальцы Лэйн сами разжались. Оба стакана сорвались вниз, ударились о камень, и густая тёплая жидкость вышлеснула на брусчатку. Ягодный морс, как свежая кровь, растёкся по льду, шипя и мгновенно испаряясь, оставляя липкое, рубиновое пятно. Корка на камне тут же пошла тонкими трещинами — сначала едва слышный хруст, как будто кто-то ломал сахарную глазурь, а затем – нарастал, множился. В ответ на этот звук в самом воздухе словно что-то отлипло: изнутри ледяных масок вернулось дыхание. Веки у статуй дрогнули, губы попытались сложиться в слова, пальцы заныли, пробуждаясь. Хруст становился громче — ломался лёд, и вместе с ним «оживали» не только тела, но и шёпот, сначала робкий, потом — нетерпеливый, тревожный, злобный. — Она пришла… забрала его. — Испортила праздник… — Упаси Господь встретить её ещё раз… Лэйн резко втянула воздух. Сердце ударило в ребра так, что стало больно. Она крутанулась вокруг своей оси, искажённым, охрипшим голосом позвала: — Дима?.. Дмитрий! Её собственное имя откликнулось эхом от каменных фасадов. Среди «оттаявших» лиц не было его. Там, где они совсем недавно кружились, оставалась только распластанная гирлянда, пустые следы на снегу и узкая борозда — будто что-то тяжёлое прорезало сугроб до самой мостовой. Девушка споткнулась о собственную тень, бросилась к краю площади, вгляделась в темнеющий лес — и почувствовала, как под ребрами стало пусто и холодно. Холод не погодный — тот, что не отпускает изнутри. — Прячьте детей, — послышался властный голос священника, и он, как колокол, перелился над Ротковом. — Заприте ставни и не высовывайтесь до завтрашнего вечера! Люди, ещё снимая с себя ледяные ошмётки, торопливо подхватывали малышей, обтирали их ладони, дыханием согревали щёки. На многих глазах стояли слёзы, но плакать они не смели — страх был суше слёз. И тут — сухой шорох, как взмах крыльев ночью. Рядом со священником мягко опустился ангел. Блики фонарей скользнули по его перьям, в костях крыльев заискрил иней. Его глаза вспыхнули алым на миг — будто отражая дальнюю молнию — и губы изогнулись в ухмылке. Каин. Его имя звучало слишком громко для любого, кто знал священные книги. Первый убийца. Тот, кого Господь отметил печатью, чтобы никто не смел его тронуть. Но здесь, в Роткове, ангел носил это имя с гордостью. Оно подходило ему: в его взгляде было и презрение к людям, и презрение к собственному назначению. — Она опять пришла, отец, — сказал он низким голосом, и в нём слышался насмешливый рокот грозы. Священник стоял рядом, держа руку на его плече, словно приручая дикого зверя. Но тот, кто хоть раз видел улыбку Каина, знал — его нельзя держать в цепях. Он принадлежал себе и только себе. — Всё меняется, мальчик мой, — печально сказал старик. Каин прищурился. — Уже давно. Но вы, люди, делаете вид, будто не замечаете. Вы молитесь, поёте гимны, а кровь из прошлого до сих пор хрустит под вашим снегом. Разве можно построить новый храм на костях неотпетых мертвецов. Тот кивнул, признавая его правоту, но голос его дрогнул: — Люди верят лишь в то, во что хотят. Каин фыркнул и расправил крылья. Снег закружился вокруг, поднимая ледяной вихрь, и в тот миг Лэйн ощутила, как всё внутри неё напряглось. Её рука сама потянулась вперёд, будто она могла остановить его или хотя бы удержать ещё на секунду. Она всегда замечала его раньше других. Его появление было как весна, когда тает снег, но из-под него вылезают не подснежники, а чёрные, гнилые кости. Его полёт был лёгок, почти поэтичен, но за этим скрывалась угроза, слишком явная, чтобы её игнорировать. Каин играл на церковном органе так, будто пытался вытащить наружу весь ужас, который прятал этот город. Его ноты были острыми, ломали душу, но Лэйн нравилось это слушать. Она видела, как во время молитв его лицо искажала гримаса презрения. И всё же в нём было что-то такое, что заставляло её сердце биться чаще — как в присутствии хищника, от которого и страшно, и невозможно отвести глаз. В её голове мелькнули строки из Писания: «И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?» — «Не знаю, разве я сторож брату моему?» Да, это имя подходило ему. Тот Каин отвернулся от брата, а этот — от всех людей сразу. Он не был их сторожем. Никогда. И всё же, Лэйн чувствовала — он видит её. Среди всей толпы, среди оживающих скульптур, среди священников и детей. Его взгляд, короткий, ленивый, с усмешкой, всё же задержался на ней. И в этом взгляде было обещание. Не спасения — а знания. Тёмного, запретного, о котором ей когда-то ещё придётся спросить. Девушка задрожала, но от ветра, и не от холода, а от того, что руки её пусты — Дмитрия рядом нет. Мысль глухо врезалась в сознание — та самая Снежная королева из детских сказок похитила Кая, а Каем стал Дмитрий. Значит, роль Герды выпала ей. Она не хотела принимать эту роль, не готова была смотреть правде в глаза, что кто-то мог взглянуть на её мужчину иначе, притянуть к нему чужой холод. Лэйн ловила себя на горькой мысли, что, наверное, никогда по-настоящему не ценила его — просто привыкла к его присутствию, к его плечу рядом. Теперь же, оказавшись в Роткове, она ощущала, что город вынул у неё часть — ту самую, без которой она уже не была собой. Девушка замечала пустые, ничем не живые взгляды Дмитрия в последние дни, она знала: в нём поселилась пустота, тоска по прошлому, и это причиняло ей боль сильнее любого мороза. Её сердце, раньше порывистое и дерзкое, стало мягким до ломкости — милосердие, наивность, желание помогать и спасать — всё это стало частью её новой роли, и теперь каждый её шаг был пропитан стремлением вернуть то, что у неё отняли. И вдруг карканье — резкое, тёмное — вырвало её из дум. Чёрный ворон сел прямо на голову памятника Екатерине, будто намекая, что и короны ржавеют. Он моргнул толстыми чёрными веками, почесал крыло, и с его крыла соскользнуло одно — матово-чёрное, слегка обледенелое перо, которое закружилось в воздухе и упало прямо к её ногам, точно посланное судьбой. Лэйн опустилась и подобрала перо. Оно было тёплее, чем ожидалось: в центре его ещё колыхалась влага, как маленький осколок лета. Она прокрутила его между пальцами, и аккуратно засунула перо в подол тёплого пальто — спрятала знак, сулящий как предупреждение, так и причастность к чему-то чуждому и важному. Эмоции нахлынули, и она села на ступеньки у подножия памятника. Плакать — вот что ей оставалось. Слёзы текли не сразу: сначала тяжело всхлипнула, и звук разнесся по пустой площади, потом солёные дорожки ручьём прорезали щеки. Слёзы оттаивали на ветру, оставляя полосы, которые щипали кожу и как будто жгли — то ли от соли, то ли от того, что с каждой каплей уходило что-то, что уже не вернуть. Её всхлипы становились всё громче, и в них — ломкий стон боли за потерю:  — Дима… он пропал… его забрали… — мысли шли одна за другой в самой мрачной последовательности. Самые ужасные картины, которые она пыталась прогнать, вставали перед ней с дикой настойчивостью: что с ним могли сделать — убить, покалечить, ломать медленными пытками… В голове всплывали разговоры военных, что она слышала, когда ждала его у входа в часть: шёпоты о «предателях», о жестоких наказаниях, об ужасных способах расплаты. Эти слухи садились в душу, покрывали её голову холодным налётом ужаса. Она вспоминала тот первый раз, когда увидела его шрамы — тогда паника захлестнула её так же внезапно. Девушка подбежала к нему, ухватившись за руку, голос сорвался, слёзы собирались на губах: — Мне так жаль… зачем ты вообще так поступил?! Дмитрий, уставший и удивлённый, обернулся к ней, глядя спокойно, удивлённо, почти мягко: — Что сделал? — Зачем ты предал Родину?! — она не могла дышать от возмущения и страха. — Лэйн? Ничего такого не было… — он помедлил, будто искал слова, и в его голосе было и растерянность, и нежность. — А как же царапины. Я слышала. — голоса её дрожал так, что слова едва доходили. — тебя посадили в клетку с медведем? Как ты выжил? — Её слова были рваными, полными образов, которые ей шептали слухи,мол, тех, которые предают Родину сажают в клетку с медведями и ждут расплаты.  Дмитрий посмотрел на неё, и на его лице сначала мелькнула тень раздражения — за то, что она поверила сплетням, потом — смех, мягкий и тёплый. Он шагнул к ней, прижал к груди и рассмеялся так, будто хотел снять с её плеч весь ужас мира: — Милая, ты что такое говоришь? Мужчина обнял её, сжал ладони на её плечах, и в ту ночь уложил спать, как ребёнка — спокойно, уверенно, шепча что-то невнятное, чтобы она успокоилась. Его смех, его жест — всё это было сильнее слов. После этой сцены слухи о наказаниях и смертях как будто исчезли: никто из военных больше не решался пересечь с ней взгляд. Они знали: за каждое лишнее слово стоял он — генерал, человек, который мог в одно мгновение превратить слух в убийственный приказ. Так вокруг неё образовалась двойная тишина — и та, что её оберегала, и та, что её душила. Теперь, сидя на ступенях, Лэйн ощущала весь контраст: то прошлое, где он был её опорой — и эта пустая тяжесть настоящего, где он мог быть кем угодно, но не тем, кого она любила. Страх за его судьбу переплетался с виной за то, что, может быть, она не увидела вовремя, что в нём умирало тепло. И вместе с беспросветной болью в груди зарождалось ещё что-то — тихая решимость. Герда внутри неё шевельнулась: если судьба дала ей роль хранительницы — она ей станет. Пусть мир вокруг был холоден и жесток, пусть слухи душили надежду, она не могла позволить себе сидеть и ждать. За её спиной жизнь площади продолжала шёпотом перебирать свои ключи — кто-то уже закрывал ставни, дети плакали, взрослые торопливо оборачивались, но в её ладонях перо ворона лежало как напоминание: даже в мёрзлом, чёрном мире можно найти знак, и этот знак вел к действию. Тихое, чужое, почти бархатное пение — больше похоже на довольное урчание кота — раздалось совсем рядом, отрезвляя её от рыданий: — Поздней ночью в небе одна Так соблазнительно светит Луна. И я б хотел для Вас с небес Ее достать, Но как мне быть,- Ведь ночью нужно спать? Лэйн вздрогнула и приоткрыла покрасневшие от слёз глаза. В нос ударил терпкий запах травяной самокрутки — тёплый, дымный, с горчинкой полыни и сладким хвостом чабреца. Рядом, на соседней ступени, устроился мужчина, закинув ногу на ногу. Вся его фигура была вычерчена чёрным: тонкая водолазка, длинное пальто, узкие брюки, — и этот чёрный, как крыло ворона, цвет делал его странно цельным с ночной площадью. Он не смотрел на неё — словно пел в пустоту, пел для луны, для себя, для улицы: — Не нужна мне малина, Не страшна мне ангина, Не боюсь я вообще ничего! Лишь бы только Мальвина, Лишь бы только Мальвина, Лишь бы только Мальвина Обожала меня одного. Невольно, тихо, с сиплым всхлипом на конце, Лэйн хихикнула — не от шутки, а от неожиданного, детского абсурда в середине её чёрной ночи. Мужчина стих. Его ореховые глаза повернулись к ней, мягко блеснули, и на губах мелькнула улыбка — без нажима, без изучающей наглости, просто человеческая. — Я побеспокоил вас своим удачным пением? — Нет, — Лэйн запнулась, торопливо вытирая слёзы краем рукавицы. — Нет, что вы! Продолжайте. Это скорее я вас… побеспокоила своим смехом. — Я рад, что у меня получилось развеселить вас, — он чуть наклонил голову. — Вид у вас был довольно угрюмый. Вас кто-то обидел? — Нет, — она хмыкнула и натянула улыбку, как шарф повыше к подбородку. — Я в порядке. Правда. — Поэтому вы плакали? — он коротко, почти неслышно рассмеялся. — От радости. Только теперь Лэйн заметила на правой стороне его лица длинный, неровный шрам: от скулы к виску, будто коготь льда когда-то нашёл дорогу по этой коже. Её сердце странно защемило — то самое жалостливое, до боли щедрое чувство, которое Ротков будто поселил в ней навсегда. Хотелось наклониться, обнять, сказать «мне жаль», но он, уловив её взгляд, сразу закашлял, невзначай откинул полу пальто, пряча половину лица в тени. — Вам не стоит прятаться, — тихо сказала она, не решаясь тянуться руками, только голосом. — Иногда из страданий рождаются самые сильные души. А самые яркие личности… изуродованы шрамами. — Значит, я яркая личность? — он хмыкнул, но в этом звуке не было злости. — Умеете вы поддержать, однако. — Мужчина сделал неторопливую затяжку, выпуская в небо рваные клубы травяного дыма. — Не против? — кивнул на сигарету. Получив её молчаливое «ничего», продолжил уже как будто не ей, а ночи: — Шрамы имеют власть над людьми. Они напоминают: прошлое реально. Только вот для меня моё прошлое — это сон. Кошмар, который приходит каждую ночь и не уходит днём. — Тогда… — Лэйн сунула руку в карман пальто, нащупала маленькую конфету «Золотой ключик». Осторожно вложила её в его ладонь. — Попробуйте на ночь сладкое. Говорят, помогает. — Ян… — произнёс он, легко перекладывая конфету в другую руку и протягивая ей ту, в которой дымилась самокрутка. — Лэйн, — ответила она, снимая рукавицу, чтобы коснуться его пальцев. Её ладонь была тёплой, чуть влажной от слёз. Его — сухой, шершавой, пахнущей дымом и чем-то металлическим. — Красивое имя для незнакомки. — Интересное имя для бременского музыканта. — Пение — моё хобби, — подмигнул он и снова задрал голову к небу, где луна висела слишком низко и слишком ярко. В её свете Лэйн вдруг остро почувствовала своё тело: распухшие от слёз веки, щёки, на которых солёные дорожки уже схватились тонкой корочкой холода; пшеничные волосы, заплетённые в тугую косу и выбившиеся у висков мягкими прядями; красный платок с вышитыми цветами, которым Дмитрий недавно заботливо укутал ей горло; тёплое тёмное пальто, под которым сердце стучало неуверенно, как у школьницы. Голубые глаза щипало от ветра и усталости, но вместе с болью в них загорелось робкое любопытство — к этому человеку-ворону, к его странной песне, к лёгкости, с которой он вломился в её тьму. — Завтра на рассвете я отправляюсь на юг, — сказал Ян, не меняя ленивого тона, будто сообщал о смене погоды. — Если хотите… могу составить вам компанию. А если вы не найдёте меня… — он коротко взглянул на неё, и этот взгляд скользнул к краю её кармана, — просто сожгите перо. «Перо», — отозвалось у неё внутри. То самое, чёрное, тёплое, как живая угольная искра. Лэйн едва заметно кивнула. Хотела спросить «ты ли был на памятнике?» или «кто ты такой на самом деле?», но слова застряли в горле. Ветер шевельнул полы его пальто, и Ян поднялся одним плавным движением — как будто у него были крылья, а не плечи. Он бросил на мостовую тлеющий окурок, и тот рассыпался искрами, похожими на маленькие зимние светлячки. — До рассвета, незнакомка, — улыбнулся он. И шагнул в тень между двумя домами, растворился в темноте так, словно действительно был вороном: одно лёгкое колыхание ночи — и пусто. Лэйн осталась на ступенях с круглым светом луны в глазах, с солёным вкусом слёз на губах и с чёрным пером в кармане, которое почему-то грело кожу, как грел бы тонкий уголёк надежды. Где-то глубоко, под страхом за Дмитрия и тяжёлой виной, шевельнулась слабая, но упёртая мысль: путь есть. Нужно только дождаться рассвета. И решиться.

***

У ворот саней разливался холодный блеск инея, но дальше, словно сама реальность исказилась. Дмитрий нахмурился, когда перед его глазами возник не ледяной дворец, каким он ожидал его увидеть, а замок из белоснежного мрамора. Колонны уходили ввысь, стены сияли в мягком свете, а огромные окна в пол, переливавшиеся голубыми витражами, сияли так, будто внутри горело солнце.  Мужчина резко поднял голову — и на миг дыхание перехватило. Лучи касались его кожи. Настоящие, теплые, живые. Дмитрий прикрыл глаза, позволив свету упасть на лицо, и тяжело выдохнул. Он уже не помнил, каково это — ощущать тепло. — А ты думал, что всё будет изо льда? — раздался спокойный, чуть насмешливый голос. Генерал открыл глаза и нахмурился: — Смотря на костюм твоей хозяйки, логично сделать такие предположения. — Госпожи, — мягко, но с нажимом поправил его Борис Романов. Он захлопнул книгу, снял очки и скользнул взглядом по генералу. — Не так, как в сказках, правда? — Полностью, — холодно бросил Дмитрий, но взгляд его вновь зацепился за сияние витражей. Борис сделал пару шагов вперёд и кивнул на полотно под ногами. Лёд, что еще мгновение назад был крепким, начал таять, обнажая нежные, будто нарисованные акварелью цветы. Лепестки поднимались из глубины, будто оживая. — Она меняется, — почти шёпотом произнёс Борис, и в его голосе сквозила не гордость, а тревога. Дмитрий опустил взгляд на сияющее озеро. Лучи солнца дробились на поверхности, превращаясь в мириады огненных искр. Оно было красивее любых бриллиантов: — И это плохо? — Да, — сухо ответил Борис. Его голос стал твердым. — Потому что тогда ты не можешь предугадать её действия. Кай слегка скривил губы в улыбке, в его тоне зазвучало упрямство: — Любую силу можно обуздать. — Обуздать? — Романов тихо рассмеялся, но в смехе слышался не восторг, а насмешка. — Ты, видимо, не понимаешь, куда попал, генерал. Здесь не ты управляешь ею. Здесь она управляет тобой. Он хлопнул Дмитрия по плечу, словно между делом, но в этом жесте чувствовалась холодная сила. — Хотя… ты молодец. Быстро перестроился. Удивил меня. И в этот миг Дмитрий будто споткнулся внутренне. Лэйн. Её имя всплыло в памяти, как рана, которую он сам пытался забыть. Он напрягся. Как мог он забыть? Как можно вычеркнуть из сердца человека, которого любишь?.. Или любил? Сомнение разъедало его изнутри. Может, Лэйн уже и не была для него той самой Гердой? Той светлой девушкой, что верила, что её любовь способна спасти? В Роткове она изменилась. Она стала мягкой, милосердной, слишком наивной. А ведь то, что его действительно пленило… было иным. Дмитрий поймал себя на мысли: он влюбился не в Герду. Он влюбился в её Снежную Королеву. В ту дерзость, что жгла её изнутри, в её способность бороться за власть, в холодную решимость, от которой у него замирало сердце. И это ему нравилось. Мужчина бросил последний взгляд на солнечные лучи, задержал дыхание, словно хотел запомнить этот момент — и шагнул в прохладную тень замка. Тяжёлые двери сомкнулись за ним, и вместе с ними он оставил снаружи свою Герду, свои сомнения, своё прошлое. Внутри этого строения правила уже не любовь. Внутри правили ледяные тени и сила, к которой он шёл навстречу. Тяжёлые створки замка сомкнулись за спиной, и в коридоре воцарилась прохладная тишина, пахнущая мрамором и свежестью. Дмитрий остановился, положив ладонь на стену, и выдохнул — слишком резкий контраст между ярким солнцем снаружи и холодом внутри. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как мышцы челюсти до боли сжаты. В груди гулко билось сердце — слишком громко для воина, привыкшего к абсолютному самоконтролю. Его тело, сильное, вылепленное годами тренировок и сражений, казалось сейчас напряжённым, как натянутая тетива. Каждый мускул отзывался странной, непрошенной дрожью. — Я влюбился не в Герду…— мысль жгла его, будто признание, от которого нельзя отвертеться. Он почти видел перед глазами её мягкую улыбку — ту, прежнюю, светлую. И тут же отталкивал этот образ, потому что он был… слабым. Лёгким. Удобным. А то, что будоражило его до самого нутра, было другим. Её взгляд, когда в ней говорила Снежная Королева — холодный, острый, властный. Её движения — плавные, как у хищницы, знающей, что мир склонится к её ногам. Её сила, дерзость, холод, который так противоречиво согревал его. Настоящая Лэйн — это она. Та, что умеет ломать, а не та, что плачет и ждёт спасения. Та, что правит, а не та, что прощает. Мысль возбуждала его больше, чем хотелось признать. Мужчина сжал пальцы в кулак, глухо выдохнув. В груди рвалось ощущение не только страха или злости, но и странного желания. Лёд внутри замка отзывался на его шаги эхом, и казалось, будто каждый его вдох становился тяжелее. Он почувствовал, как лёгкая дрожь пробежала по позвоночнику. Тело, привыкшее к битвам и к контролю над страстью, реагировало иначе — как будто в нём просыпалось что-то первобытное. Желание подчинить и быть подчинённым одновременно. Дмитрий нахмурился, пытаясь вытолкнуть это чувство из себя, но вместо этого лишь крепче провёл рукой по напряжённой шее и груди, будто желая унять жар. Я не предал её, — убеждал он себя. — Я лишь выбрал её настоящую сторону. Ту, которая сильнее. Ту, которая мне нужна. Он расправил плечи, выпрямился, мышцы заиграли под плотной тканью мундира. Мужчина снова обрел твёрдость в движениях — но глаза его всё ещё выдавали ту лёгкую, опасную возбужденность, которая цепляла его изнутри.