Грехи Герды

Склонясь к плодам, как Ева во тьме, Она забыла о Боге, о сне. И первый грех обожёг её кровь — Чрево вкусило, погибла любовь.

***

Лэйн сидела на шелковых простынях, ощущая, как ткань холодит её нагую кожу. Сад казался далеким, но его дыхание всё ещё витало в комнате — аромат фруктов, сладкий, приторный, словно сам воздух был насыщен грехом. — Мне нравится здесь, — призналась она тихо, глядя вбок, будто боялась собственных слов. Демоница напротив откинулась в кресле, её длинные ногти поблескивали алым. Она лениво подцепила виноградину, поднесла к губам и медленно втянула её внутрь, будто наслаждаясь каждой каплей сока. — Безделье, чревоугодие, похоть… — голос Мими звучал словно песня и укор одновременно. — Всё это живёт здесь, искушает, пьёт твою кровь и туманит разум. Скажи, смертная, неужели ты так легко готова отдаться? Лэйн вздрогнула. Эти слова больно резанули сердце, но почему-то не оттолкнули. Ей стало трудно дышать. — Неужели твой мир так отвратителен и жесток, что ты хочешь остаться здесь? — продолжала Мими. — Здесь, где тебя раздевают одним взглядом и кормят так, будто готовят к жертвоприношению. Сердце Лэйн забилось сильнее. Она не знала, что ответить. Она ведь и правда забыла о доме. О Дмитрии. Всё вокруг стало таким ярким и сладким, что её прошлое уже казалось серым, тусклым. Демоница рассмеялась звонко, почти по-девчачьи, но в глазах мелькнула тень. — Не обращай внимания. Это лишь мысли вслух. Живи здесь, пока тебе вкусно и сладко. Но помни: за всё придётся платить. — Она потянулась к бокалу с лимонадом и сделала глоток. — Ты вкушаешь плоды соблазна, но когда-то тебе придётся посеять и семена раздора. — Это… неправильно, — шепнула Лэйн. — Разве? В этом мире нет правильного и неправильного. В этом мире у каждого свои законы. Для тебя обычный секс с незнакомцем — это грех, а для меня это развлечение. Твоя правильность, опрятность, твои наивные, детские, светлые мысли — для меня — это неправильно. Неправильно вгонять себя в рамки, лишать всего, только руководствуясь тем, что «так будет правильно». Нет, Лэйн, это так не работает. Мы рождаемся уже грешными, мы сами становимся плодом той связи, которая запрещена святыми. Тогда зачем ты вгоняешь себя в рамки? В надежде омыть свои грехи? — Мими засмеялась, сделала глоток лимонада и продолжила. — Скажи мне лишь одно. Ты живешь для себя? Или для кого-то? — Она приблизилась, её дыхание коснулось лица Лэйн. — Скажи мне честно, ты живёшь для себя? Или для кого-то другого? Губы Лэйн дрогнули. Она хотела ответить, но Мими перебила, не давая ей опомниться: — Ты готовишь завтраки потому, что сама хочешь? Или потому, что «так надо»? Ты думаешь, у тебя есть любимое блюдо? Или твой «любимый борщ» лишь отражение чужой привычки? — Я… я делала это в удовольствие. Я люблю его… — пробормотала Лэйн. Мими рассмеялась, и смех её был горьким. — Любишь? Тогда почему ты жила, как верная собака у двери, ждущая хозяина? Ты отдавала ему свои дни, своё тело, свои мечты. А себе? Что оставила себе? Ты настолько зависима от его взгляда, что перестала видеть всё остальное. Слова били прямо в сердце. Лэйн хотела возразить, но вместо этого в груди разгорался странный жар. Ей казалось, будто она впервые задумалась: а что же на самом деле её желание? Её жизнь? Мими отвернулась к окну, и её голос стал тише: — Я тоже была такой, когда пришла сюда. Жила его глазами. Дышала им. Но потом поняла, что отдала слишком много. И назад пути уже нет. — Так живи… — выдохнула Лэйн, словно неузнаваемым собственным голосом. Демоница хмыкнула, но в её глазах промелькнула боль. — Легко сказать. Назад нет дороги. А ты пока наслаждайся. Здесь время течёт иначе. Всё, что сделаешь здесь, останется только здесь. — Она резко распахнула крылья и прищурилась. — Запомни, Герда. Живи для себя. Ты тоже себе нужна. И с этими словами Мими вылетела на встречу солнцу, оставив Лэйн одну. В тишине комната будто стала тесной. Внутри неё всё дрожало — то ли от стыда, то ли от желания. Впервые Лэйн почувствовала, что её влекут не только воспоминания о Дмитрии, но и сама сладкая власть момента, запах фруктов, жаркий воздух и ощущение, что никто и ничто не держит её рамками. Грехи уже пустили первые корни в её сердце.

***

Лавка, в которую её завели, сияла мягким золотом. На стенах переливались ткани — тяжёлые бархатные, прозрачные шифоновые, гладкие, словно вода, атласные. Запах дорогих благовоний окутывал пространство, и Лэйн почувствовала, как сердце забилось быстрее: она никогда не была в месте, где красота становилась не роскошью, а обязательным дыханием. — На тебя просятся греческие наряды, — произнесла одна из женщин-служанок с тонкой улыбкой и мягкими глазами. Её ладони легко коснулись плеч Лэйн, поворачивая её перед зеркалом.

***

Когда Лэйн вышла из примерочной, её окружил свет. Белоснежные ткани, обвивающие её тело, словно сами сияли оттого, что коснулись кожи. Тонкая материя ложилась на грудь, приподнимая её, делая форму упругой, полной; талию стягивал золотой ремешок, отчего она казалась ещё тоньше, а изгиб бёдер — ещё плавнее и чувственнее. Лавка наполнилась шёпотом: женщины улыбались, прижимая ладони к губам, мужчины незаметно поворачивали головы, чтобы рассмотреть её получше. Лэйн чувствовала, как на неё смотрят — не просто взглядом, а глазами, жадными, трепетными, полными скрытого желания. В груди у неё разливалось странное тепло: доселе незнакомое чувство того, что она действительно прекрасна. — Она создана для этого платья, — произнесла мастерица, поправляя край ткани. — Нет, не для платья, а для всех нарядов богинь, — тихо заметила другая, и глаза её блеснули уважением. — Разве такие тела могут прятаться в простых, бесцветных одеяниях? — добавил мужчина, стоящий у входа, и его низкий голос заставил Лэйн вздрогнуть. Она впервые не опустила глаз. Впервые позволила себе встретиться с этими взглядами — и вместо смущения почувствовала лёгкий укол наслаждения. Её подвели к зеркалу, и тогда началось преображение. Женские руки ловко перебирали её волосы, разделяли их на пряди, вплетали золотые нити, делали тугие косы и отпускали отдельные локоны, падающие на шею. Тонкие пальцы скользили по её коже, будто касаясь не просто волос, но и самой души. Каждое движение было мягким, но уверенным — словно они создавали не причёску, а образ, в котором заключалась сила. — У тебя редкая шея… длинная, как у статуй, — прошептала одна из женщин, наклоняясь к её уху. — Твои глаза… если их подчеркнуть линией, они станут оружием, — добавила другая, обводя их тёмной краской. Зеркало отражало уже не Лэйн, а существо, способное пленить одним взглядом. Алые губы, сияющая кожа, чёткие линии глаз. Она не верила себе — ведь так можно было выглядеть всегда, но она никогда не позволяла. Никогда. Девушка посмотрела на своё отражение и вдруг почувствовала дрожь в пальцах. «Где я была раньше? Почему я сама прятала себя? Ради кого?» В памяти всплывали утренние завтраки, бессонные ночи, ожидания. Всё это казалось мелким, ничтожным рядом с этим мигом, где она чувствовала себя женщиной — сильной, желанной, настоящей. Когда она встала, лёгкая ткань колыхнулась, открывая то бедро, то изгиб талии. Проходившие мужчины замедляли шаги, некоторые даже останавливались, чтобы посмотреть на неё дольше, чем позволяла вежливость. Женщины не отворачивались — наоборот, смотрели с лёгкой завистью и искренним восторгом. Лэйн заметила, что плечи её расправились сами собой, походка стала мягче, бедра двигались чуть свободнее, чем обычно. Её тело словно вспомнило, что значит быть увиденной. И впервые за долгое время она улыбнулась себе в зеркале не натянутой, а настоящей улыбкой — почти дерзкой. Эта женщина в отражении была иной: не покорной, не ждущей, не зависящей. Она была центром внимания. Богиней, которой восклицали комплименты и ради которой задерживали дыхание. И в этот момент в её сердце впервые проснулся грех, о котором она раньше только слышала, но никогда не ощущала. Гордыня.  Сладкая, опьяняющая гордыня, растекающаяся по венам и заставляющая хотеть большего. Девушка была центром, вокруг которого вращались все остальные, — и ей это нравилось. В груди расправлялась гордость, сладкая и опасная. Она желала большего. Недалеко, у фонтана, стоял мужчина.  Высокий, с широкими плечами, мышцы играли под загорелой кожей, а на лице сияла уверенная улыбка. Он смотрел на неё без стеснения, так, как будто уже знал, что она обратит на него внимание. И Лэйн действительно посмотрела. Их взгляды встретились, и в этот миг между ними вспыхнула искра — не та нежная, домашняя, что когда-то связывала её с любимым, а резкая, животная, будто зов плоти. Он подошёл первым, его шаги были твёрдыми и уверенными. — Ты выглядишь так, будто сама Афродита сошла на землю, — сказал он низким, густым голосом, и его глаза жадно скользнули по её телу. Лэйн улыбнулась, чуть приподняв подбородок. Ей нравилось это внимание, нравилось, что её тело стало предметом восхищения. Она позволила себе слегка наклониться к нему, чтобы уловить его дыхание, и почувствовала, как он поддался, сокращая расстояние. — А если я и есть Афродита? — с вызовом произнесла она. Он засмеялся, и этот смех был густым, словно вино, что кружит голову. Его рука легла на её талию — слишком смело, слишком быстро, но Лэйн не отстранилась. Она жаждала этого прикосновения, этого подтверждения своей силы. Их губы встретились в поцелуе — горячем, жадном, почти лишённом нежности. Поцелуй, в котором не было любви, только страсть, только желание обладать и подчинять. Когда они отстранились, мужчина всё ещё держал её за талию, и его взгляд не отпускал её лица. — Говорят, любовь — это вечность, — усмехнулся он. — Но вечность слишком скучна. Мне нравится мгновение, в котором всё горит и пылает. Лэйн задержала дыхание. Слова обжигали, и в них было что-то, что отзывалось в её душе. Она вспомнила свои долгие дни дома, вечное ожидание, привычные завтраки… и поняла, как тоскливо звучит это «вечность». Ей хотелось огня. Хотелось страсти, хотелось сгореть, а не тлеть. — А что, если любовь — это и есть этот огонь? — прошептала она, сама удивляясь смелости своих слов. Он улыбнулся и снова поцеловал её, на этот раз грубее, отчего у неё закружилась голова. И в этот миг Лэйн впервые ощутила — не просто желание быть любимой, а жажду власти, жажду ощущать себя центром чужого мира, тем пламенем, к которому тянутся. Ей нравилось быть желанной. Нравилось слышать эти слова, чувствовать руки на своём теле. Но где-то глубоко внутри — в самом тихом уголке души — что-то шептало: «Это фальшь». Только Лэйн не хотела слышать. Она закрывала сердце, чтобы утонуть в новом ощущении силы, в искушении, которое стало её первой победой и первым падением. Его руки стали смелее. Ладонь скользнула выше по её бедру, задержалась на линии, где ткань наряда открывала кожу, и Лэйн невольно разжала губы, впуская в себя его дыхание и жадность. Она слышала, как его сердце колотилось в груди — быстро, сбивчиво, почти в унисон с её собственным. Он прижал её к стене лавки, и тонкий шёлк платья чуть натянулся, подчёркивая изгибы её тела. Лэйн чувствовала, как под напором его тела теряется равновесие, но внутри вместо страха рождалось странное удовольствие. Впервые в жизни она позволяла мужчине так близко подступить к её телу, и в этом было что-то пугающе сладкое. Его поцелуи спустились ниже — к её шее, к ключице. Горячие губы оставляли влажные следы на нежной коже, и каждый такой след отзывался внизу живота, сводя её изнутри. Лэйн задыхалась, но не останавливала его. Она сама приподняла лицо, позволив ему углубиться в эту ласку. — Ты дрожишь, — прошептал он, слегка прикусывая её мочку уха. — Но тебе это нравится… Она закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы, сильные и настойчивые, скользнули по её талии, по изгибу груди, будто изучая её форму. Ткань платья тонко скрывала соски, и когда его большой палец слегка провёл по ним, Лэйн едва сдержала стон. Всё её тело вспыхнуло, как факел, каждое прикосновение было словно искра в сухом сене. Она осмелела. Её ладонь легла ему на грудь, скользнула ниже, к животу, где под тонкой тканью рубахи чувствовались напряжённые мышцы. Тело мужчины было как вырезанное из камня: рельефное, твёрдое, горячее. Она медленно провела пальцами по его коже, наслаждаясь этим ощущением, и увидела, как его зрачки расширились. — Ты играешь со мной, — хрипло произнёс он, прижимая её сильнее, и снова впился в её губы. Их поцелуй стал ещё глубже, почти непристойным. Его язык властвовал, её дыхание сбивалось, а руки мужчины уже уверенно обнимали её за талию, сжимали бёдра, прижимали к себе так, что она явственно почувствовала его возбуждение. Лэйн даже захлебнулась в этом ощущении — она осознавала, что для него она не просто женщина, а жертва и желанная добыча. И именно это будоражило её сильнее всего. Она чувствовала власть. Власть над тем, что её тело может довести его до безумия, заставить дрожать от одного прикосновения. Каждый его стон, каждый порыв был её заслугой, её оружием. Она вдруг поняла, что ей этого мало. Ей хотелось большего — его жадности, его рук, его силы, его тела полностью. — Скажи… — прошептала она ему прямо в губы, чувствуя, как жар обжигает внутри. — Ты любишь? Или только хочешь? Он усмехнулся, провёл языком по её нижней губе и произнёс: — Любовь — это иллюзия. Но я хочу тебя так, как никогда не хотел никого. И от этих слов Лэйн потеряла остатки сомнений. Её грехи просыпались. Его пальцы скользнули выше, под ткань лёгкого платья. Тёплая ладонь легла на её живот, потом чуть ниже, и Лэйн дернулась, заливаясь румянцем. Она не сопротивлялась, напротив — сама прижалась к нему, наслаждаясь тем, как чужая жадность рождает в ней ответный огонь. Его рука поднялась выше, и теперь он ласкал её грудь сквозь тончайший шёлк, пальцы уверенно играли с соском, который тут же напрягся от его прикосновений. Лэйн едва удерживала стон — дыхание сбивалось, ноги слабели, и казалось, что ещё немного, и она утонет в этой запретной близости. — Ты вкуснее вина, — прошептал он ей прямо в ухо, грубо прижимая её к себе. — Я хочу тебя всю, здесь и сейчас… Она уже готова была раствориться в этом, когда внезапно воздух в лавке похолодел. Как будто тень упала на их тела. — Убери руки. Голос Каина резанул, как сталь по горлу. Лэйн резко отстранилась, сердце колотилось, губы горели от поцелуев. Мужчина, что только что держал её, неохотно разжал руки, но сделал шаг вперёд, вставая перед ней — словно защищая добычу. — А если не уберу? — его голос был хриплым, но в нём слышался вызов. Каин подошёл ближе, и весь свет из комнаты будто сжался в его взгляде. Его глаза были ледяными, как два клинка. Он не повысил голос, не сделал резкого движения — но напряжение стало невыносимым. — Тогда я вырву тебе сердце и посмотрю, как ты будешь умирать, всё ещё жаждая её. Мужчина напрягся, сжал кулаки, грудь вздымалась от ярости. Его ревность вспыхнула, как пламя: он хотел кричать, биться, отстаивать её. Но в присутствии Каина вся эта ярость выглядела как бессильная попытка собаки залаять на зверя. Лэйн чувствовала их обоих — жар от страсти одного и холод от власти другого. Её тело всё ещё помнило поцелуи, прикосновения, но Каин одним взглядом будто смывал всё, оставляя её дрожащей, зависимой. Каин шагнул вперёд, накинул на девушку тяжёлую тёмную ткань, скрыв её оголённые плечи и грудь. Его ладонь задержалась на её шее, и от этого лёгкого прикосновения по коже пробежал электрический ток. — Она не твоя. Никогда не будет. — холодно бросил он мужчине, даже не смотря на него. — И если ты ещё раз коснёшься её, я разрежу тебя так медленно, что сам будешь молить о смерти. Мужчина хотел ответить, но слова застряли в горле. Он видел в глазах Каина ту жуткую уверенность, которая принадлежит только тем, кто действительно способен исполнить любую угрозу. Каин обнял Лэйн за плечи, и, не сказав больше ни слова, увёл её прочь, оставляя в лавке гулкую тишину и запах её прерванной страсти.

***

Когда они вышли из лавки, Каин всё ещё держал её за плечи так крепко, будто хотел вырезать чужие следы с её тела. Его шаги были быстрыми, властными, а взгляд — жёстким, колющим. — Ты позволила этому ничтожному смертному трогать себя, — бросил он, даже не поворачиваясь к ней. — Ты наслаждалась. — А что в этом плохого? — голос Лэйн дрогнул, но впервые не был послушным. Она сама удивилась смелости своих слов, будто внутри прорезался новый голос — горячий, дерзкий, полный желания бросить вызов. — Я имею право чувствовать. Каин резко остановился, его пальцы впились ей в запястье: — Чувствовать? Ты называешь животную похоть чувствами? — он наклонился ближе, его дыхание было холодным, как лезвие. — Неужели ты настолько слаба, что отдашь себя любому, кто посмотрит на тебя с голодом? — Я не принадлежу тебе! — выпалила она и тут же ахнула, словно сама испугалась сказанного. Но слова уже сорвались, и тишина между ними стала слишком громкой. Каин смотрел на неё пристально, глаза его горели тьмой. Но на дне этой тьмы мелькнуло нечто другое — интерес, почти хищное восхищение её смелостью. Он усмехнулся, коротко, горько. — Ещё чуть-чуть — и ты начнёшь верить, что знаешь, что такое свобода. Но свобода, Лэйн, — это не распутство. Это… — он сделал паузу, и вдруг, словно между делом, бросил: — и следующим твоим шагом будет рукоблудие.  Герда нахмурилась. — Что?.. — Ты не знаешь? — Каин склонил голову, в его усмешке промелькнула насмешка, почти детская жестокость. — Объясни, — потребовала Лэйн, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Нет, — отрезал он. — Ты не хочешь это видеть. — Хочу. — она шагнула ближе, не сводя с него взгляда. — Раз уж ты осуждаешь меня, то хотя бы объясни, за что именно. Каин тихо засмеялся, но смех был сухим, низким, будто в нём пряталась издёвка. — Хорошо. Но когда ты услышишь — не смей притворяться святой. Он наклонился к её уху, его губы почти коснулись её кожи. — Это когда человек сам касается своего тела, чтобы вызвать желание. Когда наслаждение берут у себя своими же руками. Лэйн залилась краской, её дыхание сбилось. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, к груди, к животу. Образы, которых она прежде даже не знала, вдруг нахлынули, и её сердце забилось быстрее. — Это… грех? — её голос был почти шёпотом. Каин выпрямился, холодно глядя сверху вниз. — Для таких как ты — да. Но в аду это всего лишь начало. Её пальцы невольно сжались в кулаки. Она впервые в жизни ощутила, что спорит с ним не только словами — внутри неё вспыхнула искра, которая требовала не подчиняться, а понимать, пробовать, знать. И Каин, глядя на неё, понял это. Именно поэтому в его взгляде впервые промелькнула тень ревности, смешанной с опасным удовольствием: девочка, что ещё вчера жила послушной тенью, начинала рождаться заново. Мужчина откинул тяжелую листву, и перед ними раскрылся небольшой сад, словно скрытый от остального мира. Теплый свет фонарей пробивался сквозь зелень, в центре переливался фонтан, из которого русалка держала высоко над головой ракушку, изогнувшись в изящной позе. Каменная кожа её сияла каплями воды, словно живой, а тонкие струйки падали вниз, создавая мелодичный перезвон. По обе стороны стояли две мраморные лавки, полускрытые в тени деревьев. Всё здесь было укромно, будто соткано для тайных признаний или запретных встреч. Ангел уверенно шагнул к одной из лавок и опустился на неё, его поза была непринуждённой, но вся суть — властная, уверенная. Лэйн нерешительно остановилась, но тишина и взгляд мужчины, прожигающий её насквозь, вынудили двинуться вперёд. Она хотела сесть рядом, но сама близость казалась ей опасной, и от этого внутри зародилось странное волнение. — Ты думаешь, что ещё можешь оставаться чистой, — произнёс Каин, склонившись чуть вперёд, его голос был низким, почти бархатным. — Но разве ты не почувствовала, как на тебя смотрели мужчины? Как их глаза раздевали тебя сильнее, чем мои слова? — Замолчи, — резко отозвалась Лэйн, хотя сама поразилась своей смелости. Её голос дрогнул, словно струна, но в нём было что-то новое — сопротивление. Каин усмехнулся, скрестив руки на груди, и продолжил: — Ты не осознаёшь, насколько жаждешь этого. Стоит мне протянуть руку… и ты забудешь обо всём. Ты забудешь даже своё имя. Она шагнула ближе, кулаки её сжались. — Я люблю Дмитрия! — выкрикнула она так громко, что собственное эхо ударило о стены сада. Её грудь вздымалась от дыхания, глаза блестели, будто в них отражались капли из фонтана. Мужчина рассмеялся тихо, но смех его звучал жестоко, словно удар плетью. — Дмитрий? — он растянул имя, будто пробуя его на вкус. — Тот самый, которого ты предала, едва позволив чужим рукам коснуться себя? Неужели ты думаешь, что он всё ещё нужен тебе… или ты ему? — Я не предавала его… — её голос сорвался, но уверенности в словах не было. Каин встал, его тень легла на неё. Он приблизился вплотную, так, что Лэйн почувствовала исходящее от него холодное, но пьянящее дыхание: — Ты уже сделала выбор, смертная. Ты сама позволила себе вкусить запретное. Ты больше не его. Он склонился чуть ближе, и его губы почти коснулись её уха. — Теперь ты — моя. Лэйн закрыла глаза, будто пытаясь вытеснить его голос из своей головы, но сердце билось слишком сильно. Слова Каина вонзались в неё, как иглы, и, что страшнее всего, часть её души дрожала от того, что он был прав. П затем не выдержала — её рука взметнулась сама собой и ударила Каина по лицу. Звук пощёчины отозвался в укромном саду гулким, почти неприличным звоном. Её пальцы запекли, но куда сильнее горело сердце: от страха, отчаяния и странного восторга. Она ожидала, что он рассердится, что его холодные глаза вспыхнут гневом. Но Каин лишь замер на мгновение, а потом… засмеялся. Его смех был низким, тягучим, как огонь, от которого невозможно отвести взгляд. — Храбрая смертная, — протянул он и, прежде чем она успела отшатнуться, кончиками пальцев легко коснулся её позвоночника. Его рука скользнула сверху вниз, медленно, тёпло, будто выжигая на её коже след. Лэйн дрогнула, и ноги отказались слушаться — она опустилась на лавку, почти послушно, не в силах противиться. — Не двигайся, — шепнул он так близко, что дыхание обожгло её шею. Затем он развернулся к ней спиной. Белая накидка, до этого скрывавшая его фигуру, медленно сползла с плеч и соскользнула вниз по его бедрам, словно ткань сама подчинялась его телу. Перед Лэйн открылась спина Каина — широкая, мощная, словно высеченная из мрамора. Каждая мышца под кожей была отчётливо вылеплена, словно сама сила нашла себе плоть. Мелкие шрамы пересекали её, как тонкие линии прошлого, придавая облику ещё большую дикость. У Лэйн перехватило дыхание. Никогда прежде она не смотрела так на мужчину — как на произведение искусства, созданное, чтобы завораживать и смущать. Каин слегка повернул голову, усмехнувшись уголком губ: — Ты хотела знать, что такое рукоблудство? — его голос прозвучал лениво, почти игриво, но в каждом слове чувствовалась опасность. Он сел на лавочку, открывая вид на горячую, пульсирующую плоть. Каин опустил руку к себе и медленно провёл ею по всей длине своего члена, мужчина не смотрел на нее, словно показывал ей тайну, в которую посвящают только избранных или же делая её той самой грешной душой, которая любит рыться в грязном белье. Его движения были скорее тягучими, демонстративными, чем чем-то большим. Казалось, что Каин был тем самым дорогим, римским экспонатом до которого нельзя дотронутся — оставалось лишь сидеть и смотреть. Ангел провел большим пальцем по головке, отодвигая крайнюю плоть, слегка надавил и поднял голову вверх, обнажая свою белую шею, как это делает добыча, когда ее настигли. Но Каин был не из этих жертв, он оголял свою шею, чтобы затем вырвать глаза. — Это — власть над собственным желанием, — произнёс он глухо, встречаясь с ней взглядом , так что в полумраке блеснули его глаза. — Способ подчинить своё тело… или возбудить чужое. Он задержал свою ладонь, провёл ею чуть ниже, а затем резко вверх — повторил это пару раз и Лэйн невольно вцепилась пальцами в мраморную лавку, боясь дышать. Всё происходящее было неправильно, чуждо, но одновременно… будоражило. Каин усмехнулся, слыша её учащённое дыхание. — Ты просила объяснить, грешница , — его голос стал мягче, почти издевательски-ласковым. — А я всегда исполняю просьбы. — мужчина мог бы продолжить, но не стал, накинул белую ткань на бедра, хмыкнул и и шепнул. — Если когда-нибудь захочешь опробовать этот грех, приходи, я покажу.