Грехи Герды

В саду, где росли запретные сны, Она вкусила плоды тишины. И первый грех лёг на губы, как мед, — Чрево пленилось, душа — как восход.

***

Герда вышла из маленькой уютной лавки — дверной колокольчик звякнул тонко и неуместно весело. В руках у Лэйн дымились два картонных стакана горячего ягодного морса — сладкий пар пах брусникой, клюквой и хвойной смолой. Она уже повернулась к площади, чтобы помахать Дмитрию, но шаг застыл в воздухе. Мир перед ней был выжжен тишиной. Люди стояли, как экспонаты, — с приподнятыми руками, с распахнутыми ртами, с движением жизни, застывшим на лице. Дети, ещё секунду назад, казалось, смеялись и прыгали, теперь превращены в ледяные фигурки: ресницы усыпаны инеем, зрачки матово-голубые, на шарфиках белела изморось. Даже воробей на кромке киоска застыл с раскрытыми крыльями, превращённый в крошечный кристалл. Пальцы Лэйн сами разжались. Оба стакана сорвались вниз, ударились о камень, и густая тёплая жидкость вышлеснула на брусчатку. Ягодный морс, как свежая кровь, растёкся по льду, шипя и мгновенно испаряясь, оставляя липкое, рубиновое пятно. Корка на камне тут же пошла тонкими трещинами — сначала едва слышный хруст, как будто кто-то ломал сахарную глазурь, а затем – нарастал, множился. В ответ на этот звук в самом воздухе словно что-то отлипло: изнутри ледяных масок вернулось дыхание. Веки у статуй дрогнули, губы попытались сложиться в слова, пальцы заныли, пробуждаясь. Хруст становился громче — ломался лёд, и вместе с ним «оживали» не только тела, но и шёпот, сначала робкий, потом — нетерпеливый, тревожный, злобный. — Она пришла… забрала его. — Испортила праздник… — Упаси Господь встретить её ещё раз… Лэйн резко втянула воздух. Сердце ударило в ребра так, что стало больно. Она крутанулась вокруг своей оси, искажённым, охрипшим голосом позвала: — Дима?.. Дмитрий! Её собственное имя откликнулось эхом от каменных фасадов. Среди «оттаявших» лиц не было его. Там, где они совсем недавно кружились, оставалась только распластанная гирлянда, пустые следы на снегу и узкая борозда — будто что-то тяжёлое прорезало сугроб до самой мостовой. Девушка споткнулась о собственную тень, бросилась к краю площади, вгляделась в темнеющий лес — и почувствовала, как под ребрами стало пусто и холодно. Холод не погодный — тот, что не отпускает изнутри. — Прячьте детей, — послышался властный голос священника, и он, как колокол, перелился над Ротковом. — Заприте ставни и не высовывайтесь до завтрашнего вечера! Люди, ещё снимая с себя ледяные ошмётки, торопливо подхватывали малышей, обтирали их ладони, дыханием согревали щёки. На многих глазах стояли слёзы, но плакать они не смели — страх был суше слёз. И тут — сухой шорох, как взмах крыльев ночью. Рядом со священником мягко опустился ангел. Блики фонарей скользнули по его перьям, в костях крыльев заискрил иней. Его глаза вспыхнули алым на миг — будто отражая дальнюю молнию — и губы изогнулись в ухмылке. Каин. Его имя звучало слишком громко для любого, кто знал священные книги. Первый убийца. Тот, кого Господь отметил печатью, чтобы никто не смел его тронуть. Но здесь, в Роткове, ангел носил это имя с гордостью. Оно подходило ему: в его взгляде было и презрение к людям, и презрение к собственному назначению. — Она опять пришла, отец, — сказал он низким голосом, и в нём слышался насмешливый рокот грозы. Священник стоял рядом, держа руку на его плече, словно приручая дикого зверя. Но тот, кто хоть раз видел улыбку Каина, знал — его нельзя держать в цепях. Он принадлежал себе и только себе. — Всё меняется, мальчик мой, — печально сказал старик. Каин прищурился. — Уже давно. Но вы, люди, делаете вид, будто не замечаете. Вы молитесь, поёте гимны, а кровь из прошлого до сих пор хрустит под вашим снегом. Разве можно построить новый храм на костях неотпетых мертвецов. Тот кивнул, признавая его правоту, но голос его дрогнул: — Люди верят лишь в то, во что хотят. Каин фыркнул и расправил крылья. Снег закружился вокруг, поднимая ледяной вихрь, и в тот миг Лэйн ощутила, как всё внутри неё напряглось. Её рука сама потянулась вперёд, будто она могла остановить его или хотя бы удержать ещё на секунду. Она всегда замечала его раньше других. Его появление было как весна, когда тает снег, но из-под него вылезают не подснежники, а чёрные, гнилые кости. Его полёт был лёгок, почти поэтичен, но за этим скрывалась угроза, слишком явная, чтобы её игнорировать. Каин играл на церковном органе так, будто пытался вытащить наружу весь ужас, который прятал этот город. Его ноты были острыми, ломали душу, но Лэйн нравилось это слушать. Она видела, как во время молитв его лицо искажала гримаса презрения. И всё же в нём было что-то такое, что заставляло её сердце биться чаще — как в присутствии хищника, от которого и страшно, и невозможно отвести глаз. В её голове мелькнули строки из Писания: « И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?» — « Не знаю, разве я сторож брату моему?» Да, это имя подходило ему. Тот Каин отвернулся от брата, а этот — от всех людей сразу. Он не был их сторожем. Никогда. И всё же, Лэйн чувствовала — он видит её. Среди всей толпы, среди оживающих скульптур, среди священников и детей. Его взгляд, короткий, ленивый, с усмешкой, всё же задержался на ней. И в этом взгляде было обещание. Не спасения — а знания. Тёмного, запретного, о котором ей когда-то ещё придётся спросить. Девушка задрожала, но от ветра, и не от холода, а от того, что руки её пусты — Дмитрия рядом нет. Мысль глухо врезалась в сознание — та самая Снежная королева из детских сказок похитила Кая, а Каем стал Дмитрий. Значит, роль Герды выпала ей. Она не хотела принимать эту роль, не готова была смотреть правде в глаза, что кто-то мог взглянуть на её мужчину иначе, притянуть к нему чужой холод. Лэйн ловила себя на горькой мысли, что, наверное, никогда по-настоящему не ценила его — просто привыкла к его присутствию, к его плечу рядом. Теперь же, оказавшись в Роткове, она ощущала, что город вынул у неё часть — ту самую, без которой она уже не была собой. Девушка замечала пустые, ничем не живые взгляды Дмитрия в последние дни, она знала: в нём поселилась пустота, тоска по прошлому, и это причиняло ей боль сильнее любого мороза. Её сердце, раньше порывистое и дерзкое, стало мягким до ломкости — милосердие, наивность, желание помогать и спасать — всё это стало частью её новой роли, и теперь каждый её шаг был пропитан стремлением вернуть то, что у неё отняли. И вдруг карканье — резкое, тёмное — вырвало её из дум. Чёрный ворон сел прямо на голову памятника Екатерине, будто намекая, что и короны ржавеют. Он моргнул толстыми чёрными веками, почесал крыло, и с его крыла соскользнуло одно — матово-чёрное, слегка обледенелое перо, которое закружилось в воздухе и упало прямо к её ногам, точно посланное судьбой. Лэйн опустилась и подобрала перо. Оно было тёплее, чем ожидалось: в центре его ещё колыхалась влага, как маленький осколок лета. Она прокрутила его между пальцами, и аккуратно засунула перо в подол тёплого пальто — спрятала знак, сулящий как предупреждение, так и причастность к чему-то чуждому и важному. Эмоции нахлынули, и она села на ступеньки у подножия памятника. Плакать — вот что ей оставалось. Слёзы текли не сразу: сначала тяжело всхлипнула, и звук разнесся по пустой площади, потом солёные дорожки ручьём прорезали щеки. Слёзы оттаивали на ветру, оставляя полосы, которые щипали кожу и как будто жгли — то ли от соли, то ли от того, что с каждой каплей уходило что-то, что уже не вернуть. Её всхлипы становились всё громче, и в них — ломкий стон боли за потерю:  — Дима… он пропал… его забрали… — мысли шли одна за другой в самой мрачной последовательности. Самые ужасные картины, которые она пыталась прогнать, вставали перед ней с дикой настойчивостью: что с ним могли сделать — убить, покалечить, ломать медленными пытками… В голове всплывали разговоры военных, что она слышала, когда ждала его у входа в часть: шёпоты о «предателях», о жестоких наказаниях, об ужасных способах расплаты. Эти слухи садились в душу, покрывали её голову холодным налётом ужаса. Она вспоминала тот первый раз, когда увидела его шрамы — тогда паника захлестнула её так же внезапно. Девушка подбежала к нему, ухватившись за руку, голос сорвался, слёзы собирались на губах: — Мне так жаль… зачем ты вообще так поступил?! Дмитрий, уставший и удивлённый, обернулся к ней, глядя спокойно, удивлённо, почти мягко: — Что сделал? — Зачем ты предал Родину?! — она не могла дышать от возмущения и страха. — Лэйн? Ничего такого не было… — он помедлил, будто искал слова, и в его голосе было и растерянность, и нежность. — А как же царапины. Я слышала. — голоса её дрожал так, что слова едва доходили. — тебя посадили в клетку с медведем? Как ты выжил? — Её слова были рваными, полными образов, которые ей шептали слухи,мол, тех, которые предают Родину сажают в клетку с медведями и ждут расплаты.  Дмитрий посмотрел на неё, и на его лице сначала мелькнула тень раздражения — за то, что она поверила сплетням, потом — смех, мягкий и тёплый. Он шагнул к ней, прижал к груди и рассмеялся так, будто хотел снять с её плеч весь ужас мира: — Милая, ты что такое говоришь? Мужчина обнял её, сжал ладони на её плечах, и в ту ночь уложил спать, как ребёнка — спокойно, уверенно, шепча что-то невнятное, чтобы она успокоилась. Его смех, его жест — всё это было сильнее слов. После этой сцены слухи о наказаниях и смертях как будто исчезли: никто из военных больше не решался пересечь с ней взгляд. Они знали: за каждое лишнее слово стоял он — генерал, человек, который мог в одно мгновение превратить слух в убийственный приказ. Так вокруг неё образовалась двойная тишина — и та, что её оберегала, и та, что её душила. Теперь, сидя на ступенях, Лэйн ощущала весь контраст: то прошлое, где он был её опорой — и эта пустая тяжесть настоящего, где он мог быть кем угодно, но не тем, кого она любила. Страх за его судьбу переплетался с виной за то, что, может быть, она не увидела вовремя, что в нём умирало тепло. И вместе с беспросветной болью в груди зарождалось ещё что-то — тихая решимость. Герда внутри неё шевельнулась: если судьба дала ей роль хранительницы — она ей станет. Пусть мир вокруг был холоден и жесток, пусть слухи душили надежду, она не могла позволить себе сидеть и ждать. За её спиной жизнь площади продолжала шёпотом перебирать свои ключи — кто-то уже закрывал ставни, дети плакали, взрослые торопливо оборачивались, но в её ладонях перо ворона лежало как напоминание: даже в мёрзлом, чёрном мире можно найти знак, и этот знак вел к действию. Тихое, чужое, почти бархатное пение — больше похоже на довольное урчание кота — раздалось совсем рядом, отрезвляя её от рыданий: — Поздней ночью в небе одна Так соблазнительно светит Луна. И я б хотел для Вас с небес Ее достать, Но как мне быть,- Ведь ночью нужно спать? Лэйн вздрогнула и приоткрыла покрасневшие от слёз глаза. В нос ударил терпкий запах травяной самокрутки — тёплый, дымный, с горчинкой полыни и сладким хвостом чабреца. Рядом, на соседней ступени, устроился мужчина, закинув ногу на ногу. Вся его фигура была вычерчена чёрным: тонкая водолазка, длинное пальто, узкие брюки, — и этот чёрный, как крыло ворона, цвет делал его странно цельным с ночной площадью. Он не смотрел на неё — словно пел в пустоту, пел для луны, для себя, для улицы: — Не нужна мне малина, Не страшна мне ангина, Не боюсь я вообще ничего! Лишь бы только Мальвина, Лишь бы только Мальвина, Лишь бы только Мальвина Обожала меня одного. Невольно, тихо, с сиплым всхлипом на конце, Лэйн хихикнула — не от шутки, а от неожиданного, детского абсурда в середине её чёрной ночи. Мужчина стих. Его ореховые глаза повернулись к ней, мягко блеснули, и на губах мелькнула улыбка — без нажима, без изучающей наглости, просто человеческая. — Я побеспокоил вас своим удачным пением? — Нет, — Лэйн запнулась, торопливо вытирая слёзы краем рукавицы. — Нет, что вы! Продолжайте. Это скорее я вас… побеспокоила своим смехом. — Я рад, что у меня получилось развеселить вас, — он чуть наклонил голову. — Вид у вас был довольно угрюмый. Вас кто-то обидел? — Нет, — она хмыкнула и натянула улыбку, как шарф повыше к подбородку. — Я в порядке. Правда. — Поэтому вы плакали? — он коротко, почти неслышно рассмеялся. — От радости. Только теперь Лэйн заметила на правой стороне его лица длинный, неровный шрам: от скулы к виску, будто коготь льда когда-то нашёл дорогу по этой коже. Её сердце странно защемило — то самое жалостливое, до боли щедрое чувство, которое Ротков будто поселил в ней навсегда. Хотелось наклониться, обнять, сказать «мне жаль», но он, уловив её взгляд, сразу закашлял, невзначай откинул полу пальто, пряча половину лица в тени. — Вам не стоит прятаться, — тихо сказала она, не решаясь тянуться руками, только голосом. — Иногда из страданий рождаются самые сильные души. А самые яркие личности… изуродованы шрамами. — Значит, я яркая личность? — он хмыкнул, но в этом звуке не было злости. — Умеете вы поддержать, однако. — Мужчина сделал неторопливую затяжку, выпуская в небо рваные клубы травяного дыма. — Не против? — кивнул на сигарету. Получив её молчаливое «ничего», продолжил уже как будто не ей, а ночи: — Шрамы имеют власть над людьми. Они напоминают: прошлое реально. Только вот для меня моё прошлое — это сон. Кошмар, который приходит каждую ночь и не уходит днём. — Тогда… — Лэйн сунула руку в карман пальто, нащупала маленькую конфету «Золотой ключик». Осторожно вложила её в его ладонь. — Попробуйте на ночь сладкое. Говорят, помогает. — Ян… — произнёс он, легко перекладывая конфету в другую руку и протягивая ей ту, в которой дымилась самокрутка. — Лэйн, — ответила она, снимая рукавицу, чтобы коснуться его пальцев. Её ладонь была тёплой, чуть влажной от слёз. Его — сухой, шершавой, пахнущей дымом и чем-то металлическим. — Красивое имя для незнакомки. — Интересное имя для бременского музыканта. — Пение — моё хобби, — подмигнул он и снова задрал голову к небу, где луна висела слишком низко и слишком ярко.  В её свете Лэйн вдруг остро почувствовала своё тело: распухшие от слёз веки, щёки, на которых солёные дорожки уже схватились тонкой корочкой холода; пшеничные волосы, заплетённые в тугую косу и выбившиеся у висков мягкими прядями; красный платок с вышитыми цветами, которым Дмитрий недавно заботливо укутал ей горло; тёплое тёмное пальто, под которым сердце стучало неуверенно, как у школьницы. Голубые глаза щипало от ветра и усталости, но вместе с болью в них загорелось робкое любопытство — к этому человеку-ворону, к его странной песне, к лёгкости, с которой он вломился в её тьму. — Завтра на рассвете я отправляюсь на юг, — сказал Ян, не меняя ленивого тона, будто сообщал о смене погоды. — Если хотите… могу составить вам компанию. А если вы не найдёте меня… — он коротко взглянул на неё, и этот взгляд скользнул к краю её кармана, — просто сожгите перо. «Перо», — отозвалось у неё внутри. То самое, чёрное, тёплое, как живая угольная искра. Лэйн едва заметно кивнула. Хотела спросить «ты ли был на памятнике?» или «кто ты такой на самом деле?», но слова застряли в горле. Ветер шевельнул полы его пальто, и Ян поднялся одним плавным движением — как будто у него были крылья, а не плечи. Он бросил на мостовую тлеющий окурок, и тот рассыпался искрами, похожими на маленькие зимние светлячки. — До рассвета, незнакомка, — улыбнулся он. И шагнул в тень между двумя домами, растворился в темноте так, словно действительно был вороном: одно лёгкое колыхание ночи — и пусто. Лэйн осталась на ступенях с круглым светом луны в глазах, с солёным вкусом слёз на губах и с чёрным пером в кармане, которое почему-то грело кожу, как грел бы тонкий уголёк надежды. Где-то глубоко, под страхом за Дмитрия и тяжёлой виной, шевельнулась слабая, но упёртая мысль: путь есть. Нужно только дождаться рассвета. И решиться.

***

У ворот саней разливался холодный блеск инея, но дальше, словно сама реальность исказилась. Дмитрий нахмурился, когда перед его глазами возник не ледяной дворец, каким он ожидал его увидеть, а замок из белоснежного мрамора. Колонны уходили ввысь, стены сияли в мягком свете, а огромные окна в пол, переливавшиеся голубыми витражами, сияли так, будто внутри горело солнце.  Мужчина резко поднял голову — и на миг дыхание перехватило. Лучи касались его кожи. Настоящие, теплые, живые. Дмитрий прикрыл глаза, позволив свету упасть на лицо, и тяжело выдохнул. Он уже не помнил, каково это — ощущать тепло. — А ты думал, что всё будет изо льда? — раздался спокойный, чуть насмешливый голос. Генерал открыл глаза и нахмурился: — Смотря на костюм твоей хозяйки, логично сделать такие предположения. — Госпожи, — мягко, но с нажимом поправил его Борис Романов. Он захлопнул книгу, снял очки и скользнул взглядом по генералу. — Не так, как в сказках, правда? — Полностью, — холодно бросил Дмитрий, но взгляд его вновь зацепился за сияние витражей. Борис сделал пару шагов вперёд и кивнул на полотно под ногами. Лёд, что еще мгновение назад был крепким, начал таять, обнажая нежные, будто нарисованные акварелью цветы. Лепестки поднимались из глубины, будто оживая. — Она меняется, — почти шёпотом произнёс Борис, и в его голосе сквозила не гордость, а тревога. Дмитрий опустил взгляд на сияющее озеро. Лучи солнца дробились на поверхности, превращаясь в мириады огненных искр. Оно было красивее любых бриллиантов: — И это плохо? — Да, — сухо ответил Борис. Его голос стал твердым. — Потому что тогда ты не можешь предугадать её действия. Кай слегка скривил губы в улыбке, в его тоне зазвучало упрямство: — Любую силу можно обуздать. — Обуздать? — Романов тихо рассмеялся, но в смехе слышался не восторг, а насмешка. — Ты, видимо, не понимаешь, куда попал, генерал. Здесь не ты управляешь ею. Здесь она управляет тобой. Он хлопнул Дмитрия по плечу, словно между делом, но в этом жесте чувствовалась холодная сила. — Хотя… ты молодец. Быстро перестроился. Удивил меня. И в этот миг Дмитрий будто споткнулся внутренне. Лэйн. Её имя всплыло в памяти, как рана, которую он сам пытался забыть. Он напрягся. Как мог он забыть? Как можно вычеркнуть из сердца человека, которого любишь?.. Или любил? Сомнение разъедало его изнутри. Может, Лэйн уже и не была для него той самой Гердой? Той светлой девушкой, что верила, что её любовь способна спасти? В Роткове она изменилась. Она стала мягкой, милосердной, слишком наивной. А ведь то, что его действительно пленило… было иным. Дмитрий поймал себя на мысли: он влюбился не в Герду. Он влюбился в её Снежную Королеву. В ту дерзость, что жгла её изнутри, в её способность бороться за власть, в холодную решимость, от которой у него замирало сердце. И это ему нравилось. Мужчина бросил последний взгляд на солнечные лучи, задержал дыхание, словно хотел запомнить этот момент — и шагнул в прохладную тень замка. Тяжёлые двери сомкнулись за ним, и вместе с ними он оставил снаружи свою Герду, свои сомнения, своё прошлое. Внутри этого строения правила уже не любовь. Внутри правили ледяные тени и сила, к которой он шёл навстречу. Тяжёлые створки замка сомкнулись за спиной, и в коридоре воцарилась прохладная тишина, пахнущая мрамором и свежестью. Дмитрий остановился, положив ладонь на стену, и выдохнул — слишком резкий контраст между ярким солнцем снаружи и холодом внутри. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как мышцы челюсти до боли сжаты. В груди гулко билось сердце — слишком громко для воина, привыкшего к абсолютному самоконтролю. Его тело, сильное, вылепленное годами тренировок и сражений, казалось сейчас напряжённым, как натянутая тетива. Каждый мускул отзывался странной, непрошенной дрожью. — Я влюбился не в Герду…— мысль жгла его, будто признание, от которого нельзя отвертеться. Он почти видел перед глазами её мягкую улыбку — ту, прежнюю, светлую. И тут же отталкивал этот образ, потому что он был… слабым. Лёгким. Удобным. А то, что будоражило его до самого нутра, было другим. Её взгляд, когда в ней говорила Снежная Королева — холодный, острый, властный. Её движения — плавные, как у хищницы, знающей, что мир склонится к её ногам. Её сила, дерзость, холод, который так противоречиво согревал его. Настоящая Лэйн — это она. Та, что умеет ломать, а не та, что плачет и ждёт спасения. Та, что правит, а не та, что прощает. Мысль возбуждала его больше, чем хотелось признать. Мужчина сжал пальцы в кулак, глухо выдохнув. В груди рвалось ощущение не только страха или злости, но и странного желания. Лёд внутри замка отзывался на его шаги эхом, и казалось, будто каждый его вдох становился тяжелее. Он почувствовал, как лёгкая дрожь пробежала по позвоночнику. Тело, привыкшее к битвам и к контролю над страстью, реагировало иначе — как будто в нём просыпалось что-то первобытное. Желание подчинить и быть подчинённым одновременно. Дмитрий нахмурился, пытаясь вытолкнуть это чувство из себя, но вместо этого лишь крепче провёл рукой по напряжённой шее и груди, будто желая унять жар. Я не предал её, — убеждал он себя. — Я лишь выбрал её настоящую сторону. Ту, которая сильнее. Ту, которая мне нужна. Он расправил плечи, выпрямился, мышцы заиграли под плотной тканью мундира. Мужчина снова обрел твёрдость в движениях — но глаза его всё ещё выдавали ту лёгкую, опасную возбужденность, которая цепляла его изнутри.

***

Герда не помнила, как рассвет коснулся её лица — будто само солнце вытолкнуло её за пределы дома. Она не помнила, как ступила на тропу, как колокольный звон разливался в утреннем воздухе и гнал её всё дальше, глубже, в туман леса. Тело двигалось само, без воли, а разум растворялся, словно снег, брошенный в огонь. Мир вокруг обескровился, притих, исчез, и остался только гул — её собственная кровь, струящаяся по жилам. Сердце билось с такой силой, что казалось, сейчас пробьёт рёбра, как птица, пытающаяся вырваться из клетки. Сапожки мягко тонули в снегу, оставляя за собой следы, но она этого не замечала. Крепче прижимала к боку тёмную сумку с едой, будто это единственная ниточка к привычной жизни, и другой рукой придерживала красный платок, чтоб ветер не сорвал. Её дыхание стало тяжёлым, обжигающим горло. И вдруг — остановка.  Словно сама земля под ногами приказала не идти дальше. Девушка моргнула, и резкая боль в груди заставила согнуться пополам. Она рухнула на колени, снег хрустнул под ней, руки бессильно упёрлись в холод. Сухой, разрывающий кашель вырвался из груди, так, что в глазах потемнело. Горло заперло, щёки вспыхнули от холода и слабости, дыхание сбилось в короткие рваные рывки. Огромный лес вокруг был безмолвен. Ни пения птиц, ни треска веток, ни единого шороха — только серый туман, оплетающий деревья, словно мёртвый саван. Её сердце сжалось от этой пустоты. И именно тогда взгляд зацепился за странное — впереди, на опушке, будто из ниоткуда, проступил маленький домик. Непривычно ровный, будто нарисованный на фоне леса. Его окна сияли бледным, почти болезненным светом солнца. К дому вела дорожка, в снегу виднелись чёткие следы — как будто кто-то только что прошёл. Девушка с трудом поднялась, чувствуя, как ноги дрожат и не слушаются. Её охватила дрожь, но не от холода. Она шагнула вперёд, потом ещё. Шла медленно, но с каждой секундой быстрее, словно этот дом манил её, втягивал внутрь. Снег хрустел под сапогами гулко, странно отчётливо. Каждое движение отзывалось болью в груди. Подойдя ближе, она подняла руку и толкнула дверь. Та тихо скрипнула, как будто ждала именно её прикосновения. Внутри был полумрак, пахло пылью и чем-то сладким, приторным, будто слишком давно забытой едой. И вдруг — шаг вперёд. Мир исчез. Пол ушёл из-под ног. Она падала. Воздух разорвался в ушах, горло сжало от крика, которого не было. Тело летело вниз, и боль от ветра и страха пронзала каждую клетку. Сумка вырвалась из руки, платок сорвало, и Герда раскинула руки, как птица, но крыльев у неё не было. Она падала в пропасть, без конца, без дна. Казалось, что время растянулось, превратив секунды в минуты, а минуты — в вечность. Тело было лёгким и одновременно тяжёлым, как будто её кто-то держал за тонкую невидимую нить и медленно, мучительно опускал в бездну. В ушах стоял гул, похожий на пульс собственного сердца, кровь билась о виски, и каждый её удар отдавался болью. Лэйн пыталась вдохнуть, но воздух будто пропал из лёгких, и оставалась только боль в горле, словно в него влили расплавленный лёд. Она распахнула глаза, но вместо мрака её встретили вспышки — яркие картины, меняющиеся одна за другой, как если бы пропасть сама решила стать зеркалом её души. Сначала девушка увидела площадь Роткова. Лёд, статуи людей, которые медленно оживали, но теперь всё выглядело иначе — словно весь город застыл навеки, и только их глаза шевелились, следили за ней. Эти глаза были пустыми, мёртвыми, и каждый взгляд прожигал её насквозь. Она видела священника, его губы шевелились, но слов не было слышно, только глухой шёпот, растянувшийся, как в кошмаре:  — Она пришла…забрала его…— и в этом шёпоте тонули все остальные звуки. Герда закрыла уши руками, но шёпот не стихал, наоборот, становился громче, залезал прямо в голову. И в этот миг статуи зашевелились, их пальцы протянулись к ней, словно хотели утащить обратно в тот холод, в ту жизнь, где ей больше нет места. Картина сменилась резко, словно чья-то рука сорвала полотно. Перед ней оказался дом её детства. Тот самый, где пахло хлебом и травами, где мать накрывала стол, а отец чинил что-то в углу. Но этот дом был слишком ярким, будто его очертания горели, и лица родителей исказились в странных, болезненных гримасах. Они улыбались слишком широко, их глаза блестели, но без тепла — как стеклянные, кукольные. Мать позвала её к себе, протянула руку, но пальцы были длиннее, чем должны быть, и тянулись к Герде, как щупальца. Она отшатнулась, но ноги продолжали падать, и от этого мир снова разорвался. Теперь перед ней был Дмитрий. Он стоял в снегу, неподвижный, красивый и страшный одновременно. Его плечи — широкие, его взгляд — такой знакомый, но чужой. Мужчина не двигался, только смотрел, и чем дольше она смотрела в его глаза, тем сильнее понимала: это не тот Дмитрий, которого она любила, не её Герой, не тот, ради кого она шла сквозь холод. Это был кто-то другой — с тенью в лице, с улыбкой, в которой сквозила жестокость. И вот он протянул к ней руку, а на пальцах выступила кровь. Красные капли падали вниз, и каждая из них превращалась в ледяной кристалл, что разбивался прямо о её кожу. Она хотела закричать, но крик так и застрял в груди. Пропасть не отпускала. Её падение продолжалось, и каждое видение становилось всё страшнее и ближе. Теперь вокруг неё парили ангелы — белые, прекрасные, но их лица были скрыты тенями. Один из них вдруг вспыхнул ярким светом — и Герда узнала Каина. Его глаза светились алым, губы шевелились, но голос был не его, а древний, тяжёлый, будто слова исходили из самой земли:  — Ты идешь за ним…Но ты не спасешь ни его, ни себя. Как я не спас брата своего.  Эти слова отозвались эхом внутри, заставив сердце сжаться. Имя Каина, имя убийцы, имя изгнанного — и его образ, такой величественный и страшный, накрывал её, пока она падала, не в силах отвести взгляд. И снова мир сломался.  Лэйн ударилась совсем слабо — коленом о тёплую плиту, ладонью о гладкий камень — и в первый миг не поверила, что боль почти отсутствует. Веки резанул белый свет, густой и плотный, как молоко — от него защипало глаза, и девушка машинально прикрыла их. Когда она снова решилась посмотреть, мир уже стоял перед ней во всей своей невозможной полноте. Это был сад — не северный, не суровый, а южный, из тех, что запоминаются жаром и тенью. Белый мрамор колоннад окружал внутренний двор, между колонн свисали тяжёлые грозди бугенвиллии — пурпурные, как пролитое вино. В глубине журчала вода: тонкая, серебристая струя стекала с чаши фонтана, где мраморная нимфа, блестя в слепящем солнце, поднимала над ладонями кувшин. Воздух дрожал — в нём стоял запах нагретого камня, апельсиновой корки и жасмина, так густой, что от него кружилась голова. По плитам ползли полосы тени от олив — узкие листочки писали на свету изящные иероглифы. Далеко-далеко, сквозь кроны, шептали цикады, и их напев казался вечным. Лёгкая испарина велась с кожи — жара была мягкой, но неумолимой; всё в этом месте было сделано для того, чтобы тело помнило: оно живое. — Понравился, смертная? — голос пришёл не издалека, а прямо из света. Лёгкий, ленивый, с насмешливой искрой, он принадлежал тому, кто уже стоял напротив — Каин. На нём была лишь белая, туго перевязанная на бёдрах ткань, всё остальное — открытая броня тела. Мраморный торс блестел, как отполированный камень, рельеф мышц ловил солнечные блики, по ключице катился крохотный капель воды — от фонтана или из воздуха, — и смешивался с тонким ароматом хвои и апельсина. Его глаза, привычно холодные, вспыхнули красным, но не с яростью — с удивлением. Мужчина протянул Лэйн руку и одним резким, точным движением поднял её, так легко, словно она была пером, и на секунду прижал к себе. Тепло его ладони на её талии, твёрдость груди, резкий, хвойный запах — всё это ударило сразу, кровь рванула к лицу, горло пересохло. Она, словно очнувшись, оттолкнула его ладонями, сделала полшага назад, к щекам хлынул жар, язык нашёл слова — губы шевельнулись, но голос изменил. — Где… где я? — выдохнула наконец Лэйн, и почти сама удивилась, как мягко и хрипло прозвучало её «где». — Там, где вода помнит твой жар, — уклонился он, улыбаясь уголком рта. — Там, где цветы раскрываются на дыхании, а камень хранит след шагов. Зачем имя месту, которое ты всё равно не покинешь? Идём. — Он не взял её за руку и повёл узкими тенистыми проходами, между белыми стенами и перголами. На ходу небрежно касаясь колонн — пальцами, как музыкант касанием проверяя струны, мрамор откликался глухим холодком. — Твои вопросы любят тишину. Тишина ответит лучше меня. Узкие улочки сада вывели их во внутренний дворик, и здесь мир вдруг поменял тон, в тени плоской фиговой кроны стоял низкий стол, застеленный тончайшим полотном, и на нём — не пир, а медленный соблазн. Никаких канделябров, никакой пышной сервировки, лишь глиняные блюда и кувшины, и на каждом — излишество вкуса. Всё это не кричало «ешь», но пахло так, будто тебя уже кормят.  Живот отозвался тихим, постыдным протестом — она ведь шла с сумкой еды и не заметила, как проголодалась до ломоты. Лэйн остановилась, не решаясь протянуть руку, и почувствовала, как слюна тяжелеет на языке от одного лишь вида. — Чревоугодие любит тех, кто долго голодал, — сказал Каин почти ласково, выбирая гранат и ломая его пальцами, — и щедро им платит. — Он поднёс к её губам раскрытый плод, зёрна мерцали, как капли крови. Она не хотела открывать рот — и все же открыла. Семечко лопнуло на языке сладостью с терпкой искрой, сок прошёл по горлу, и мир на секунду стал простым, как глоток воды в пустыне. Она запуталась в собственном дыхании, потянулась к дольке персика, липкий сироп согрел кончик пальца, невольно коснулась губ, облизывая — движение получилось слишком медленным, слишком живым. Каин не приближался, только смотрел, как распускается в ней медленный жар. — В этом месте еда — не пища, а память, — тихо добавил он. — Вкус, который ты ищешь — это то, чего всегда было мало. Тепло. Сладость. Забота. Вода в бассейне дрожала, как расплавленное стекло, отражала её лицо — и оно было и знакомым, и иным: щёки горели: губы выглядели полнее, взгляд, привычно мягкий, потемнел от жара. Каин остановился за её спиной на расстоянии, где не касаются — и касаются всем воздухом. Его дыхание не касалось кожи, но солнцем, настойчиво, согревало затылок. — Похоть — это не грех плоти, — прошептал он так, что слова едва дотянулись до слуха. — Это жажда тепла, когда тебе ломают крылья. Ты путаешь её с опасностью, а это — просто память тела о том, что его любили. — Он прошёл мимо, слегка коснувшись перьями ее спины, касание вышло случайным, лёгким, и всё же по коже прошёл ток, она почти слышала, как уходит из-под ног мрамор, как сердце, перепутав ритм, пытается нагнать его. С каждым шагом желание остаться здесь делалось осязаемей, как тяжёлая вуаль, сползающая на плечи. Этот сад был соткан из всего, чего ей не хватало: тёплой воды, что не кусает кожу, цветов, чьи ароматы не прячут тлен, пищи, от которой не хочется прятаться, воздуха, в котором можно дышать полной грудью и забывать имена. Она пыталась удержать в голове «Дмитрий», «Ротков», «вернуться», но слова крошились на языке, как сухой хлеб. Хотелось снять платок, небрежно накинутый на плечи, расплести косу, дать жаре сделать своё — чтобы волосы стали пахнуть солнцем, а кожа напиталась этим невозможным летним светом. Хотелось сесть у фонтана, погрузить ноги в воду и больше не вытаскивать, пока сад не запомнит её пульс. Хотелось тянуться к сладкому снова и снова, пока жжение в груди не превратится в тёплую тяжесть. А ещё — хотелось, чтобы шаг Каина звучал за спиной — особенно, ровно, как обещание, что он не исчезнет, если она перестанет смотреть. — Ты всё ещё спрашиваешь «где я?», — усмехнулся он, проводя её под аркой, увитой лозой. Здесь тень обнимала плотнее, а запах апельсиновых цветов стал почти невыносим. — Спроси лучше «чего я хочу». У этого места нет названия, здесь есть только ответы на желания. — Он не оглянулся, но Лэйн знала, если он посмотрит — ей станет легче признаться. Он не смотрел. Он вёл, не касаясь. 

***

Из-за поворота вышла женщина — прямая осанка, лицо в морщинах, но глаза горели холодной силой. Прямое каре седых волос ложилось на плечи, а бордовое платье, открывающее больше, чем позволяли приличия, делало её похожей на хозяйку этого сада. За ней появились несколько мулатов с оголёнными торсами — их тела сверкали от жара, дыхание было тяжёлым, в глазах горело желание. Женщина остановилась прямо перед Лэйн, окинула её взглядом с ног до головы и презрительно фыркнула: — Где ты нашёл эти лохмотья? — её голос звучал так, будто каждое слово было приговором. Лэйн растерянно моргнула, не понимая, к кому обращаются. Её губы дрогнули, но она так и не решилась ответить. Потому что её всегда учили: на зло отвечать добротой, да, и она не привыкла к тому, что кто-то может говорить с ней с дерзостью.  Каин лишь криво усмехнулся: — Вот как ты приветствуешь нашу новую гостью, Дон?.. — Достаточно, — женщина резко вскинула руку, её взгляд заставил ангела замолчать. — Если она гостья, то должна соответствовать этому саду. Его законам. Его красоте. Придя сюда в таком виде, она оскорбила меня и всех, кто здесь живёт, напомнив нам о серых буднях смертных. И я этого не потерплю. Она хлопнула в ладони. И в тот же миг одежда с Лэйн исчезла, словно её никогда и не было. Герда будто замерла во времени. Она чувствовала, как воздух вокруг нее дрожит, как будто каждый взгляд мужчин касался её кожи горячее любых рук. В груди щемило, дыхание сбивалось — она никогда в жизни не ощущала себя настолько обнажённой, настолько уязвимой. Её сердце билось, как барабан, от каждого взгляда, от каждой задержанной секунды. Она прикрывала ладонями грудь и низ живота, но это не спасало: её бедра, её тонкая талия, белоснежная кожа — всё было выставлено на обозрение, словно её нарочно поставили в центр чужого праздника. Мужчины стояли неподалёку, двое мулатов — высокие, словно изваянные из бронзы, с мускулами, переливающимися под солнцем, их дыхание было частым, губы приоткрылись в одинаковом вожделении. Взгляды скользили по Лэйн жадно, задерживаясь на её груди, на изгибах бёдер, на тонкой шее. Один из них даже непроизвольно провёл рукой по собственному прессу, будто сдерживая желание шагнуть вперёд и прикоснуться. Другой улыбался лениво и хищно, так, как улыбаются мужчины, когда знают — перед ними добыча. Их взгляды не имели ничего общего с робостью или уважением — в них было желание, плотское, безусловное, и от этого у Лэйн сводило живот. Она покраснела до кончиков ушей, хотела отвернуться, но не могла — всё в ней боролось. Она не привыкла к такому вниманию. Не привыкла, чтобы её тело кто-то хотел. Дмитрий… только он смотрел на неё с той жадностью, но в его взгляде всегда было больше — чувство, глубина, желание защитить, а не просто обладать. А здесь… здесь она впервые сталкивалась с чистым, животным вожделением, и это ломало её изнутри. Ей казалось, будто с неё сорвали не только одежду, но и все её стены, все тайны, заставив быть на виду такой, какая она есть. Девушка попыталась закрыть глаза, но даже сквозь ресницы видела, как женщины и мужчины в саду оценивают её, как будто она не человек, а редкий цветок, распустившийся среди мрамора и тёплого воздуха. Старая женщина в бордовом платье ухмыльнулась, проведя глазами по её телу сверху вниз, словно приговаривая её молчаливым взглядом: ты теперь здесь и тебе придется привыкнуть.  Лэйн не выдержала, отвернулась к Каину, ища спасения, хоть какого-то прикрытия, и только теперь заметила, что ангел стоит чуть в стороне, наблюдая за её смущением с едва заметной усмешкой. В его голубых глазах не было осуждения, но и защиты тоже не было — лишь игра, азарт, будто ему нравилось испытывать её границы. Она чувствовала себя маленькой, потерянной, и вместе с тем внутри медленно поднималось странное чувство, которое она боялась признать — её тело отзывалось. С каждой секундой жара вокруг будто проникала в неё, разгоняя кровь, заставляя сердце биться быстрее. Она дрожала — то ли от стыда, то ли от жара чужих желаний, которые окружали её со всех сторон. Девушка ждала. Ждала, что будет дальше. Ждала, коснутся ли её, скажут ли что-то. Ждала, но внутри себя уже понимала: она переступила порог сада, где желание и плоть были не грехом, а правилом. И теперь её собственное тело, предательски откликаясь, выдавало её сильнее, чем любые слова.

***

Каин стоял неподалёку, молча наблюдая за всей сценой. Его глаза — яркие, красные, как раскалённые угли, — не выражали ни осуждения, ни гнева. Скорее, в них пряталась странная смесь любопытства и холодной расчетливости. Он видел, как Лэйн дрожит под мужскими взглядами, как её дыхание становится прерывистым, как тело предательски выдаёт в ней желание, против которого она пытается бороться. Ему не нужно было быть пророком, чтобы читать её внутреннюю борьбу: она раскалывалась на части прямо на глазах. И вот, когда мулат прижался к её плечу, позволяя себе слишком многое, Каин медленно двинулся вперёд. Его шаги были ленивы, словно у уставшего хищника, но в этом движении ощущалась угроза, от которой мужчины вокруг невольно напряглись. Каин подошёл так близко, что Лэйн ощутила его тепло за спиной, и в следующее мгновение на её обнажённое тело опустилась лёгкая белая ткань. Она пахла им — хвоей, апельсином и чем-то ещё, неуловимым, вызывающим головокружение. — Довольно, — произнёс он негромко, но так, что воздух в саду будто застыл. Мулат отстранился, бросив на ангела недовольный взгляд, но не решился возразить. Женщина в бордовом платье прищурилась, губы её тронула усмешка — то ли насмешливая, то ли одобряющая. Каин же склонился к Лэйн, его голос прозвучал почти у её уха: — Ты ещё не поняла, смертная… они хотят тебя, но я решаю, когда и кто сможет прикоснуться. Лэйн вздрогнула, сжала пальцами ткань на груди, словно боялась, что та исчезнет так же внезапно, как появилась. Ей хотелось что-то сказать, возразить, но слова застряли в горле. Ангел мягко, но властно обнял её за плечи, увлекая прочь от жадных взглядов. Его рука держала её так, что у Лэйн не было шанса вырваться — но в этом захвате было больше защиты, чем насилия. Они двинулись по узкой улочке сада, и лишь шёпоты и завистливые взгляды провожали их. — Ты должна быть осторожней, — хмыкнул ангел, не оборачиваясь. — Здесь даже стены дышат искушением. Одни сдаются, другие сгорают. Вопрос только в том, что выберешь ты.  Каин вёл её по саду так, будто это было его царство, и каждый шаг, каждый поворот он контролировал полностью. Его рука оставалась на её плече, лёгкая, но в то же время не позволявшая отстраниться. Лэйн чувствовала напряжение его тела рядом — словно в этом мужчине, с мраморной кожей и переливающимся на солнце торсом, жила не только сила ангела, но и что-то хищное, готовое вырваться наружу. Широкие плечи, руки, словно высеченные из белого камня, с тонкими прожилками вен на предплечьях, и плавные линии мышц, которые двигались при каждом его шаге, — всё это выглядело слишком совершенным. И всё же рядом с ним Лэйн ощущала себя не защищённой, а почти беззащитной: будто любая его прихоть могла изменить её судьбу. Каин склонил голову ближе, и пряди серебристых волос слегка коснулись её щеки. Его дыхание обожгло кожу, и девушка невольно вздрогнула. — Ты краснеешь, — прошептал он, позволяя губам скользнуть почти у самого её уха, но так и не прикасаясь. — Твои глаза выдают тебя куда сильнее, чем твои слова.  Лэйн прижала ткань к груди, пытаясь прикрыться, но это лишь вызвало короткий, тихий смех. Каин лениво окинул её взглядом сверху вниз, задержавшись на изгибах талии и бёдер, и сказал почти насмешливо: — Ты даже не представляешь, как смотришься сейчас… словно статуя, которую я мог бы поставить в центре этого сада. И все бы преклонялись перед тобой. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Тогда Лэйн бросила взгляд на него, и их глаза встретились, её — растерянные, смущённые, его — горящие искрами, где сквозь красный цвет пробивалось едва уловимое веселье. Он флиртовал, играя с её смущением, но каждый раз, когда она пыталась сократить расстояние, Каин будто специально удерживал её на грани. Его рука могла скользнуть чуть ниже по её плечу, задержаться на долю секунды, а затем снова исчезнуть, оставляя только воспоминание о прикосновении. — Ты думаешь о нём, да? — вдруг сказал он, обернувшись и всматриваясь прямо в её лицо. — О своём Дмитрии. Но скажи честно, смертная… хотя бы на миг, ты бы подумала обо мне? Его голос прозвучал тихо, но в нём было что-то, от чего у Лэйн по коже пробежал холодный ток. Она отвернулась, не желая отвечать, но уголок его губ тронулся усмешкой — он уже знал ответ.

***

Каин открыл тяжёлую деревянную дверь, обитую узорами, которые напоминали змей и переплетённые ветви винограда. Сквозь щель ворвался тёплый воздух, наполненный ароматом ладана и спелых фруктов. Лэйн невольно вдохнула глубже — здесь пахло иначе, чем в саду, тяжелее, слаще, но не угнетающе, а скорее чарующе. Внутри комната была просторной, стены уходили вверх в полукруглый свод, где колыхались тонкие алые ткани, словно дышали в такт невидимому сердцу. В центре, на подушках, разложенных по полу, сидела женщина. Демоница. Её волосы — густые, чёрные, ниспадающие до самой талии, будто жидкий шёлк, — обрамляли бледное лицо. Но не волосы привлекали внимание, а глаза, огромные, почти кошачьи, с янтарным отливом, в которых, несмотря на игривую искру, скрывалась тяжёлая, невысказанная грусть. Она сидела в полусогнутой позе, склонив голову к бокалу с вином, и, казалось, разговаривала сама с собой. Но когда дверь открылась, её губы тут же расплылись в широкой, почти беззаботной улыбке. — Платиновый, наконец-то ты решил заглянуть…— её голос был лёгким, певучим, будто колокольчик, но в нём слышался подтекст — усталость, спрятанная за весёлой маской. Каин прищурился и фыркнул, склонив голову чуть набок. — Мими, я смотрю, ты как всегда в форме. — Он указал подбородком на подушки и пустые кувшины. — Не устала развлекать сама себя? Демоница рассмеялась, откинувшись назад и расправив свои темные крылья, переливавшиеся багряным светом. Она взглянула на Лэйн и замерла. Улыбка не исчезла, но глаза наполнились другим — искренним интересом. — А кто это у нас? — протянула она, поднимаясь на ноги и подходя ближе. Её шаги были плавными, будто она танцевала, а ткань её платья — короткого, бордового, расшитого золотом — мягко колыхалась. Лэйн прижала ткань, которую набросил на неё Каин, и чуть отступила. Но демоница не выглядела угрожающей. Напротив, в её взгляде читалась тёплая любопытность. — Не бойся, малышка, — сказала Мими, её улыбка стала мягче. — Я не кусаюсь. По крайней мере… без разрешения. — Она лукаво подмигнула. Каин тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. — Мими, не начинай. Она здесь ненадолго. — Ненадолго? — Демоница чуть склонила голову и снова посмотрела на Лэйн. — А знаешь, Каин, в её глазах я вижу что-то большее. Она не случайная. И уж точно не временная. На секунду её голос дрогнул, и весёлость словно потускнела. Лэйн успела уловить эту тень — в глазах Мими, таких ярких и живых, вдруг мелькнула тоска, будто за смехом и игривостью скрывалась целая пропасть. Но демоница быстро вернула себе прежний тон, легко щёлкнув пальцами. В воздухе вспыхнули огоньки, и в её руках оказались два бокала вина. — Добро пожаловать в сад, красавица, — она протянула один Лэйн. — Надеюсь, Каин рассказал тебе, что здесь можно найти всё, чего жаждет сердце.