В глубине волшебного леса

Слухи, как лианы, оплетают Элладу. Одни — толстые и древние, о подвигах и чудовищах. Другие — тонкие, шепчущие, жгучие. Именно такой слух добрался до ушей Геракла. Говорили о лесе Дихсипея. Говорили о сатире Арми — старом недруге Геракла, чьи рогатые проделки не раз заставляли героя скрежетать зубами. Но в этот раз говорили не о его проказах, а о его сокровище. О нимфе. Не просто нимфе, а творении рук самой Афродиты, созданном по особому заказу, с такой тщательностью, на какую богиня никогда не опускалась ради самого Геракла. И этот нимф, этот Тимоти, был так прекрасен, что циничный, развратный сатир потерял голову, забыл про всех остальных, посвятив себя лишь одному. Слухи о чудесной вечной весне Дихсипеи отвлекали Геракла от отдыха после очередного подвига. Сидя в корчме, он очередной раз услышал шепот, только теперь уже от торговцев из Аркадии: говорили все о том же, о похотливом сатире Арми, чье семя оживляло мертвые пни, превращая в цветущие сады, и… о его сокровище. О сокровище Дихсипеи. Имя «Арми» заставило героя нахмуриться — этот наглый, похотливый козел как-то раз умудрился соблазнить и увести в чащу целую сотню фиванских девственниц, которых Геракл должен был охранять. Обида, тлеющая где-то глубоко, вспыхнула ярким пламенем. «Сатир-монстр держит в плену невинное дитя богов? — подумал Геракл, сжимая кулак. — Это вызов. Подвиг сам просится в копилку!». Геракл, сын Зевса, всегда принимал вызовы. Миссия была ясна: освободить невинное создание из плена извращенных ласк лесного духа. Спасти. Возможно, забрать с собой, в свои владения, где ему будет оказано должное уважение и… внимание. Мысль, тлеющая на задворках его сознания, заставляла кровь бежать быстрее. Идея о спасении прекрасной жертвы развратного духа льстила его геройскому самолюбию. Он вообразил счастливые глаза нимфа, его восторг и благодарно раздвинутые ноги нежного творения Афродиты перед силой спасителя. И… что-то еще, смутное и горячее, шевельнулось внизу живота при описании той самой красоты. Дорога в Дихсипею показалась короче обычного. Лес встретил его буйством красок и пьянящими ароматами — явная печать магии того самого сатира. Лес жил, дышал, пульсировал жизнью, и каждый его вздох был пропитан чувственностью. Геракл шел, напряженный, как лук, его мускулы играли под львиной шкурой. И вот, сквозь шелест листьев, он услышал плеск воды и тихий, мелодичный напев. Крадучись, как на охоте, хотя он предпочитал лобовые атаки, он двинулся на звук журчащей воды. И увидел. На мелководье лесного озера, в луче солнца, пробивавшегося сквозь листву, стоял он. Тот самый нимф. Тимоти. Геракл замер, спрятавшись за листвой папоротника. Дыхание перехватило. Слухи не врали. Более того — они бледнели перед реальностью. Нимф повернулся спиной, наклоняясь, чтобы зачерпнуть воду в ладоши. Его спина была хрупкой, с изящными лопатками, позвоночник проступал под перламутровой кожей, будто нить жемчуга. Длинные, мокрые каштановые кудри тянулись к плечам, сверкая на солнце. Когда он выпрямился и повернулся, Геракл увидел его лицо. Большие, широко распахнутые глаза цвета весенней листвы, обрамленные темными, мокрыми ресницами. Идеально очерченные, чуть приоткрытые от удовольствия губы цвета спелой малины. Маленький, аккуратный нос с едва заметной, очаровательной горбинкой. И щеки, покрытые легким румянцем — от прохлады воды или от радости бытия. Он был… совершенен. Нежная, почти девичья красота, но без слащавости. Острые скулы, аккуратный подбородок, точно срисованный Афродитой с личика ее любимого сына Эрота. В каждом движении была грация молодого животного — олененка или лани. Взгляд Геракла, против его воли, пополз вниз. Плоская, гладкая грудь с двумя маленькими, карамельными сосками, которые сейчас, от прохлады воды, были набухшими и будто звали прикоснуться. Дальше — тонкая, изящная талия, впалый живот с милым пупком, и… Геракл сглотнул. Стройные, почти девичьи бедра, а между ними — аккуратный, миниатюрный член, розовый и беззащитный, и чуть ниже — плотная, упругая мошонка. Но главное, что приковало взгляд героя, когда Тимоти снова наклонился, — это его ягодицы. Круглые, как два спелых персика, бледно-золотистые, идеальной формы. Они подрагивали при каждом движении, а между ними, словно заветная розовая печать, смущенно сжималось крошечное, аккуратное отверстие. Волна жара накатила на Геракла. Кровь ударила в виски и мощно прилила ниже пояса. Он, сокрушитель чудовищ, любимец богов, стоял и смотрел, как купается лесной дух. И не мог оторваться. Рука сама потянулась вниз, к набухающему под львиной шкурой члену. Он обхватил его грубо, почти болезненно, и начал двигать ладонью, не сводя глаз с Тимоти. Он представлял, как сжимает эти хрупкие бедра, как входит в эту тугую, розовую дырочку, как этот нимф стонет под ним не от страха, а от наслаждения, которое ему, Гераклу, дано дарить. «Мой… — пронеслось в его воспаленном сознании. — Он будет моим. Я спасу его, и он будет благодарен. Я заберу его себе». Тимоти, вдруг почувствовав на себе тяжелый, горячий взгляд, замер. Он не испугался, а лишь слегка насторожился. «Арми, — подумал он с легкой досадой. — Опять подглядывает. Неужели нельзя просто подойти?». Смущенная улыбка тронула его губы. Он притворно сердито повернулся в сторону, откуда, как ему казалось, доносилось тяжёлое дыхание. — Арми, хватит прятаться! Я… — слова застряли в горле, а после юноша лукаво ухмыльнулся издав хитренькое, - Хм… И… Продолжил купаться. Но теперь это не было простым омовением. Это был чувственный, медленный ритуал соблазнения, прикрытый иллюзорным актом гигиены и познания собственного тела. Его длинные, изящные пальцы скользили по шее, плечам, собирая капли влаги. Он запрокинул голову, обнажив горло, и вода стекала по его груди, огибая нежную кожу. Его пальцы нащупали соски, и Геракл увидел, как нимф прикрыл глаза, а губы его сложились в беззвучный стон. Кончиками пальцев он кружил вокруг упругих бугорков, то пощипывая, то слегка оттягивая их, и всё его тело выгибалось в немой, сладкой муке. Затем руки поползли вниз, по плоскому животу, ниже, к тому, что было скрыто в темных, мягких кудрях лобка. Тимоти коснулся себя там, и его ладонь начала двигаться — неторопливо, почти лениво, но с такой сосредоточенной нежностью, что у Геракла в глазах потемнело. Он видел, как под тонкой кожей бедер играют мышцы, как ягодицы непроизвольно сжимаются от удовольствия. Но самым порочным, самым сводящим с ума зрелищем было то, что случилось дальше. Тимоти повернулся, слегка наклонился, опершись руками о гладкий камень, и подставил лучам солнца и взору Геракла свою прелестную, смущенную розовым румянцем, круглую попку. Палец нимфа, скользкий от воды, нашел прятавшуюся между ягодицами дырочку. Он водил вокруг нее медленные, настойчивые круги, заставляя мышечное колечко подрагивать и сжиматься, а сам при этом тихо постанывал, его стоны смешивались с журчанием ручья. «Арми… где же ты…» — донесся до Геракла сдавленный, полный тоски и желания шепот. В герое что-то надломилось. Ярость к сатиру, жажда обладания этой красотой, дикое, первобытное вожделение — всё смешалось в один пылающий шар внизу живота. Геракл ласкал себя — грубо, быстро, не отрывая горящего взгляда от купающегося нимфа. Он влюбился. Нет, не влюбился, — это слово было слишком нежно для того безумного, всепоглощающего желания, что охватило его. Он возжелал. Вожделел. Хотел сорвать этот плод, прижать к себе, слышать эти стоны в свой адрес, владеть, поглотить. Тимоти, казалось, почувствовал это жгучее внимание. Он решил, что это его сатир. Его Арми. И его игра стала еще более откровенной, более вызывающей. Он выгнул спинку еще сильнее, его ягодицы задрожали, палец у ануса стал настойчивее. Он закинул голову, и с его губ сорвался громкий, чистый, полный обещания стон: — Арми… я жду… не мучай… Но Арми не появлялся. Нетерпение и возбуждение переполнили Тимоти. С решимостью, смешанной с игривостью, он выпрямился и, все еще сияющий мокрой кожей, с твердым, небольшим членом, направился прямо к кустам, за которыми, тяжело дыша, стоял на коленях Геракл. — Поймал тебя, хитрец! — весело крикнул нимф, раздвигая листья папоротника. И замер. Улыбка застыла, глаза стали размером с блюдца. Перед ним был не Арми. Перед ним был гигант. Мускулистый, покрытый шрамами, с лицом, искаженным страстью. Его огромный, темно-красный член грозно торчал, пульсируя в его же руке. Геракл, застигнутый врасплох, не сразу сообразил убрать руку. Он видел, как на прекрасном личике нимфа отразились шок, страх, недоумение. Собравшись, он поднялся во весь свой гигантский рост, всё еще держа член на весу, и произнес хрипло, пытаясь звучать успокаивающе: — Тише… тише, прекрасный. Не бойся. Я Твой герой. Я, Геракл. Пришел спасти тебя от этого похотливого монстра, от сатира. Я знаю, он держит тебя в плену. Я заберу тебя с собой, в мое царство. Там ты будешь в безопасности. Но Тимоти не слышал слов. Его взгляд был прикован к тому, что торчало между ног «спасителя». Это было больше похоже на член потенциального насильника, а не спасителя. И намерения, которые он излучал, не имели ничего общего со спасением. Это была опасность. Чистая, животная опасность. — Нет! — вырвалось у Тимоти, и он отчаянно замотал головой, отступая. — Меня не надо спасать! Я не в плену! Я счастлив здесь! Тут мой лес, мои сестры! А Арми не монстр, он… — он не нашёл слов, чтобы объяснить сложность и странность своих чувств, просто крикнул: — Он мой сатир! Уходи! Оставь меня в покое! Геракл не ожидал такого. Отказ? Неблагодарность? Его геройское эго было уязвлено. А желание обладать этим существом лишь разгоралось, смешиваясь с обидой и злостью. «Мой сатир». Эти слова, сказанные с такой трогательной простотой, взбесили Геракла. Его член дернулся еще сильнее. Какая слепота! Какое промывание мозгов! — Он одурманил тебя, дитя! — прогремел Геракл, делая шаг вперед. — Ты не понимаешь! Я дам тебе настоящую жизнь! Испуг Тимоти перешел в панику. Он развернулся и рванул прочь, скользя по мокрой траве. Его голое, сияющее тело мелькало между деревьями. — Стой! — взревел Геракл. Его охотничий инстинкт, смешавшись с похотью, затмил разум. Он бросился в погоню, его мощные ноги легко сокращали дистанцию. Через несколько десятков шагов он настиг нимфа. Тимоти отчаянно вырывался, бил его маленькими кулачками, царапался, его глаза были полны ужаса и слез. — Отпусти! Арми! Армиии! «Арми». Имя сатира, выкрикнутое в таком отчаянии, стало последней каплей. Геракл сжал нимфа в своих медвежьих объятиях, обездвижив. — Успокойся, глупенький. Ты сошел с ума в этой чащобе. Тебе нужен покой. Свободной рукой он достал из-за пояса маленький пузырек — зелье забвения, которое ему когда-то подарила одна колдунья в благодарность за… услугу и которое он планировал применить против сатира, если бы пришлось вступить с ним в диалог. Но в итоге зелье пришлось использовать против нежелающей быть спасенной жертвы распутного сатира. Он ловко, почти нежно, зажал нос Тимоти, и когда тот инстинктивно открыл рот, чтобы вдохнуть, влил туда горьковатую жидкость. Тимоти поперхнулся, его глаза помутнели, полные осознания предательства и непонимания. Борьба ослабла. Веки задрожали и медленно закрылись. Его тело обмякло в руках героя. Геракл стоял, тяжело дыша, держа на руках свой трофей. Пустой пузырек с последней каплей волшебного зелья, что по невнимательности не долил в нимфа Геракл повалился на землю. Гнев утих, сменившись глубоким, животным удовлетворением. Он перекинул бесчувственное тело нимфа через плечо, как мешок с зерном, но гораздо более бережно. Его ладонь легла на оголенную, прохладную ягодицу Тимоти. Он шлепнул по ней раз, потом еще — не со зла, а с чувством зарождающегося обладания. Попка была упругой, идеальной. Он провел по ней рукой, сжимая нежную плоть, наслаждаясь ощущением. — Не бойся, красавчик, — пробормотал он, уже направляясь к выходу из леса. — Теперь ты мой. У меня для тебя всё будет. Куда лучше, чем у этого козлоногого дикаря. Он не оглядывался на цветущий, но теперь лишенный своего сердца лес Дихсипеи. Он не видел, как последние солнечные лучи играли на перламутровой коже его ноши, и как с полуоткрытых губ нимфа сорвался последний, неслышный вздох, в котором прозвучало имя «Арми». А где-то в глубине чащи, старый дуб, под которым Арми и Тимоти любили проводить время, с тихим треском разошелся надвое, будто в знак траура. Но Геракл этого уже не видел и не слышал. Он шагал к своей колеснице, к своей судьбе, с новым, самым желанным и неожиданным трофеем. И предвкушением того, что ждет его впереди, заставляло его могучее сердце биться чаще, а на губах играла жесткая, победоносная улыбка. ========== Часть 2 ========== Он очнулся от странного чувства тяжести и тепла. Воздух пах чужим потом, кожей и чем-то терпким — мужским. Он лежал на огромном ложе, застеленном мягкими шкурами. И на нем лежал… гигант. Огромный мужчина спал, уткнувшись лицом в его живот. Длинные, спутанные черные волосы, седеющие на висках, рассыпались по плечам и по собственному телу Тимоти. Мощная, покрытая старыми шрамами и татуировками в виде спиралей и узлов спина вздымалась в медленном ритме сна. Рука, толстая, как сук, и вся в переплетениях жил, лежала на его бедре, властно и привычно. Он замер. В голове была пустота, густая и липкая, как смола. Он не знал, кто он. Он не знал, где он. И этот спящий на нем человек был абсолютно чужим. Сердце забилось как птица в клетке. Осторожно, двигая мышцы, которые отзывались странной, глубокой ломотой, он попытался выскользнуть из-под тяжелой руки и тела. Движение было незначительным, но немедленно вызвало реакцию. Тело гиганта напряглось, как у хищника, чуткого к малейшей дрожи жертвы. Глубокий вдох. И глаза открылись. Они были темными, и в них не было сонной мути — только мгновенная, полная осознанность и жаркий, притягивающий взгляд. Взгляд, который скользнул по лицу и зажег в нем первобытный страх. — Куда собрался, прекрасный? — голос был низким, хрипловатым от сна, но в нем звучала железная воля. Прежде чем юноша успел что-то ответить, мощная рука обвила его талию и притянула обратно, крепко, не оставляя шансов на бегство. Губы мужчины — грубые, обветренные — нашли его собственные. Поцелуй был не просьбой, а утверждением, захватом. Юноша вздрогнул, замер, потом начал упираться ладонями в твердую, как камень, грудь, покрытую курчавыми волосами. Он отвернул лицо, и поцелуи обрушились на его шею, на ключицу, скользнули ниже, к груди. — Нет… подожди… я не хочу… — вырвалось у юноши, его собственный голос показался ему тонким и чужим. — Почему? — спросил Геракл, не останавливаясь. Его ладонь скользнула вниз, грубо и властно сжав круглую, нежную ягодицу, которую он уже считал своей. Другая рука гладила напряженную спинку, пытаясь успокоить, но лишь усиливая дрожь. — Ты всегда хочешь. Особенно по утрам. — Я вас не знаю! — отчаянно крикнул юноша, выгибаясь, пытаясь вырваться из этого железного объятия. Его ладони все еще упирались в грудь мужчины, создавая тщетную дистанцию. — Отпустите! Геракл на миг отстранился. В его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, а скорее, удовлетворенное понимание. На его губах появилась легкая усмешка. — Магия забвения, — произнес он тихо, будто констатируя факт. — Я же предупреждал тебя, Элио, не трогать мои кувшины. Но ты, как всегда, любопытный. Элио… Юноша замер, уставившись на него широкими глазами цвета молодого орешника. Длинные, темные ресницы трепетали. Его лицо, с острыми скулами, пухлыми губами и тонким, прямым носом, выражало полную растерянность и доверчивый ужас. Он был хрупким, как тростник, рядом с этой глыбой плоти и мускулов. - Элио? - Да, Элио, это твое имя, - уверил его Геракл. — Что… что вы говорите? — прошептал он. Геракл вздохнул, делая вид, что уступает. Он перевернул Тимоти на спину, не ослабляя хватки, и навис над ним, опираясь на мощные руки. Одна его ладонь легла на щеку нимфа, большой палец провел по высокой скуле, затем запутался в густых каштановых кудрях, рассыпанных по шкурам. — Слушай, и запоминай, — начал он, и его голос стал нарочито мягким, повествовательным. — Тебя зовут Элио. Ты мой придворный виночерпий. С самого детства, с тех пор как я спас твою деревню от нермейских разбойников, ты следовал за мной. Смотрел на меня этими преданными глазами. — Палец прошелся по щеке Элио. — Твоя любовь была такой чистой, такой трогательной… И в конце концов я не смог устоять. Я увидел в тебе не слугу, а… нечто большее. Я ответил тебе взаимностью. Забрал тебя сюда, в свои покои. Мы любовники. Уже долгое время. Элио слушал, завороженный и шокированный. Его разум, пустой и податливый, жадно впитывал эту историю. Она была логичной, обтекаемой. Но что-то внутри, глубоко в животе, сжималось в холодный комок. Что-то кричало, что эти руки, прикасающиеся к нему сейчас, никогда не вызывали дрожи ожидания, что его имя вовсе не его. Что этот запах, смесь пота, кожи и металла, не был родным. Что поцелуи этого человека не зажигали в его крови сладкого огня. Геракл, видя его колебания, снова склонился. Его губы обжигали шею, плечо, ключицу. — Ты всегда был таким застенчивым, — прошептал он ему в ухо, — но таким пламенным в постели. Давай вспомним. Элио не сопротивлялся больше. Он позволил могущественному телу прижать себя к ложу, позволил грубым ладоням исследовать его нежную кожу, позволил губам захватить свои в поцелуе, который был глубоким, властным, но оставлял его душу холодной. Он лежал, глядя в темноту балдахина над кроватью, пока Геракл, с тихим рыком удовлетворения, входил в него. Боль была приглушенной, тело, казалось, помнило этот акт, но не отзывалось на него страстью. Он не обнимал широкие плечи, не впивался пальцами в могучую спину. Его руки беспомощно лежали по сторонам. Геракл, поглощенный собственным наслаждением, толкаясь в его податливое тело и вылизывая его рот, не замечал этой отрешенности. Он видел покорность и принимал ее за согласие, за возвращение к норме. А Тимоти, под монотонные толчки и тяжелое дыхание над ухом, отчаянно пытался почувствовать. Вспомнить хоть искру. Искал в глубинах опустошенного сознания отклик на прикосновения этого мужчины. Но находил лишь пустоту и смутную, безотчетную тоску. Его тело отзывалось на грубую ласку физическими реакциями, но сердце и душа молчали. А правда спала беспробудным сном на дне его памяти, убаюканная горьким зельем, и лишь где-то на самом краю, подобно далекому эху, изредка отзывалось странное, дикое имя: Арми… ========== Часть 3 ========== Воздух в тронном зале Олимпа, обычно пропитанный амброзией и спокойствием, взрезал яростный рёв. Арми ворвался без спроса. Его грудь ходуном ходила от гнева, шерсть на ляжках была в комьях земли и хвои, вырванной с корнем на пути сюда. От полированного мрамора под его копытами шёл лёгкий дымок — сатир был так зол, что едва не высекал огонь. — Где он?! — прогремел его голос, заставив пару нимф-прислужниц вздрогнуть и прижаться к колоннам. — Где мой Тимоти?! Зевс, восседавший на троне, поднял тяжёлые веки. Его взгляд, обычно рассеянный, стал острым и пристальным. — Мое Дитя леса, что произошло? Поделись со мной! — спросил он, но по лёгкому напряжению в его осанке было ясно: он уже знает. — Я не твоё «дитя леса»! — сердито выпалил Арми, забыв о всякой субординации. Его хвост яростно бил по воздуху. — И ты все знаешь! Не прикидывайся дураком! Кентавры мне все рассказали! Мой Тимоти! Мой любимый нимф! Его украл твой сынок! Этот самовлюблённый дуболом Геракл! Утащил как вор! Как насильник и мучитель против воли из моего леса, пока меня не было! И это не случайность! Сатир резко повернулся к Гермесу, который небрежно прислонился к трону отца, перебирая кадуцей. — Ты! Ты в тот день утащил меня на инспекцию дальних границ! Водил три круга по одним и тем же рощам! Это был сговор! Гермес приподнял бровь, на его губах играла привычная, чуть насмешливая улыбка. — Сговор? Ох, нет. Просто плановая проверка лесного хозяйства. А то, что твой нимф так… соблазнительно купался на виду у любой проходящей глыбы мускулов — твои проблемы, милый. Я лишь создал условия для проявления геройской инициативы. Теоретически. — Теоретически?! — взревел Арми. — Ну, — Гермес пожал плечами, — фактически, да. И, если уж на то пошло, по классификации ты числишься лесным духом с чертами чудовища. Так что Геракл, можно сказать, совершил акт усмирения монстра и спасения невинного создания. Красиво вышло. Все по традициям классического античного эпоса. - Это я-то монстр! - взревел Арми, уже целясь рогами на Гермеса, но сдерживаясь из последних сил, чтобы тем самым чудовищем себя не проявить. - Да я его возлюбленный! Я от Афродиты отказался, чтобы быть с ним, а он Апполону отказал! Что это, как не любовь! Ярость Арми достигла предела. Он повернулся обратно к Зевсу. — Дихсипея умирает! Без моего сокровища я совсем не могу орошать лес! Он теряет цвета, ручьи молчат, цветы вянут! Верните мне моё сердце, — или ваш священный лес станет мёртвыми дровами! Зевс нахмурился, на его челе залегла серьёзная складка. — Лес чахнет… Это нерационально. Природные ресурсы должны процветать. — Тогда верните нимфа! - возмущенно выкрикнул Арми. Он негодовал! Просто зверски! - Да, я бы мог это сделать, - сказал Зевс, почесав затылок и хиуро посмотрев на Геру. - Но Геракл итак обижается, что он у меня самый нелюбимый сын, и ему постоянно приходится что-то доказывать, и если я заберу у него нимфа, он будет жаловаться всем, что я обесцениваю его подвиги. - Ну и времена, ну и дети, - закатил глаза Гефест. - Этот придурок говорит, что ты плохой отец, но он просто не знает что наш вообще собирался нас съесть. - Поправочка, он вас съел, - фыркнул Зевс, - Я вас спас, убив его. - И ты при этом не ноешь, что отец козел,- отметил Посейдон. - Пусть мир ему будет пухом, прекрасный человек был, - саркастично отметил Аид. Тронный зал затих. И тут раздался чистый, как удар меча, голос Афины. Она сидела прямо, в полном боевом облачении, её взгляд был холоден и неумолим. — По канонам геройства, отец, Геракл не совершил преступления. Он обнаружил юное, прекрасное создание, подвергавшееся похотливым проискам лесного монстра. Армии аж подавился возмущением! - Это дискриминация! Я не монстр! Я лесной дух! - Ну одно другому не мешает, - усмехнулся Гермес. - Рога, копыта! Все признаки монструозности! - И разнузданное поведение! - поддержала Афина. - Если подсчитать количество половых актов без согласия Тимоти, их будет… Гермес покрути счеты, восклицая: - Бесчисленное количество раз! - Вот, - кивнула Афина, она всегда подыгрывала Гераклу, кумовство, родственные связи. - А Геракл! Он предоставил ему кров, защиту и, как я полагаю, свою любовь. Это не похищение. Это — спасение. Герой имеет право на награду, а освобождённая жертва — на новую жизнь. — Да какое же это спасение! Это форменное похищение?! — голос Арми сорвался на визг. — Я люблю его! Он был счастлив! У нас есть сын! — Да-да, прекрасный герой Эллады Илиа, но он уже взрослый, проживет как-то без родителей в разводе! У Арми аж лицо вытянулось от возмущения. - Тимоти был одурманен твоей дикой магией, — парировала Афина. — Не может твоя власть быть вечной! Теперь он под защитой цивилизации! Точка! - Вообще-то Геракл дал ему испить зелье забвения, - мрачно отметил Аид. - Если уж мы ведем историю в это русло! - Да! - зло выкрикнул Арми. С противоположного конца зала встала Артемида. Холод лунного света, исходивший от неё, столкнулся с ясным светом Афины. — Полно, Афина, юлить словами. Тимоти был создан Афродитой для леса и для Арми. Он — часть Дихсипеи, её душа. Он — собственность леса и своего сатира. Его нужно вернуть. Немедленно. Арми посмотрел на неё с такой благодарной надеждой, что его хвост непроизвольно завилял, как у щенка, ищущего поддержки у хозяйки. — Собственность? — в разговор вступила Афродита, томно потягиваясь. Её губы сложились в сладостную улыбку. — Возможно. Но разве подвиг не прекраснее владения? Разве пыл героя, рискнувшего всем ради красоты, не заслуживает высшей награды? - Эта кудрявая овца явно закусила на Армии за то, что он предпочел ей Тимоти, и тоже поддерживала своего тупоголового братца. - Награда должна достаться сильнейшему. Им оказался Геракл. — Всё, решено, — буркнул Зевс, но его прервал голос, полный яда и старой ненависти. — Собственность должна вернуться к законному владельцу, — сказала Гера. Она даже не смотрела на Арми, её ледяной взгляд был прикован к пустому месту рядом с троном Зевса, как будто там стоял её пасынок. — Иначе это беззаконие. А мы здесь — закон. Зазвучали голоса: гневные, насмешливые, холодные. Суд богов превратился в спор: кто имеет больше прав — «спаситель» или «хозяин»? И был ли Геракл спасителем, а не похитителем и был ли Арми хозяином, а не возлюбленным? Да и вообще, можно ли считать любовь между Тимоти и Арми настоящей, если Тимоти изначально был создан лишь как приложение к сатиру, а не как самостоятельный человек, а значит, и чувства его не самостоятельные, а приложенческие. Впрочем, как будто и в истории со спасителем-похитителем, стирающим память, о настоящей любви говорить было сложно… В самый разгар хаоса поднялся Аполлон. Золотой свет окутал его, и голоса стихли. — Бесплодный спор, — произнёс он, и его голос был сладок, как мёд, и остёр, как стрела. — Сила против права. Природа против закона. Давайте разрешим это изящно. Пари. Все уставились на него. — Мы превратим Арми в человека. - Что! - возмутился Арми. Он представить не мог себя без копыт и рогов! - Лишим его копыт, рогов, магии леса. Он отправится туда, где теперь живёт Тимоти, которого в миру зовут Элио и который не помнит ничего. Если в его новом, человеческом облике, без чар и памяти, ему удастся пробудить в нимфе любовь — настоящую, свободную, — он может забрать Тимоти обратно в лес, и мы вернём ему его истинный облик. Он сделал паузу, дав словам проникнуть в сознание всех. — Если же он потерпит неудачу… то останется смертным человеком до конца человеческих дней. Будет жить долгой, скучной человеческой жизнью, зная, что его любимый принадлежит другому. А Дихсипея… Дихсипея перейдёт под управление Остина. Он, как я слышал, неплохо справляется. Конечно, такого цветения, как при Арми, уже не будет. Но власть, — Аполлон улыбнулся, — должна быть сменяемой. Что скажешь, сатир? В зале повисла тишина. Арми стоял, сжав кулаки, его тело дрожало от унижения и бессильной ярости. Он смотрел на равнодушные, любопытные, высокомерные лица богов. На кумовство, панибратство, бюрократию, прикрытую золотым светом. На циничное предложение, которое называли шансом. Он поднял голову. Ярость в его глазах не погасла, но в ней теперь горел холодный, стальной огонь решимости. — Я принимаю, — прошипел он. — Я принимаю ваш дурацкий вызов. Зевс тяжело вздохнул, будто это его лично обеспокоило. — Что ж… Пусть будет так. И прежде чем Арми успел что-то добавить, золотой свет Аполлона накрыл его с головой. Боль, жгучая и всепоглощающая, прошла по его телу, ломая кости, стирая шерсть, укорачивая хвост, спиливая рога. Когда свет рассеялся, на полу, на коленях, сидел человек. Смуглый, златоволосый, с глазами цвета цвета морской волны, с крепким телом атлета, широкими плечами, узкой талией, крепкой задницей и длинными стройными ногами . На его теле не было шрамов, только гладкая кожа там, где раньше была грубая шерсть. Он был наг. Беспомощен. И абсолютно чужд самому себе. Гермес сбросил ему оливковый плащ с плеча. — Удачи, — усмехнулся он, осмотрев оливковую тунику и придумав для Арми человеческое имя. - Оли… вер! Арми, уже не Арми, а человек поднялся на дрожащих, непривычно слабых ногах. Он не оглянулся на богов, а шагнул в портал, который уже разверз Гермес, портал, ведущий в мир людей. Его олимпийский суд закончился. А настоящая битва за его любовь только-только начиналась. ========== Часть 4 ========== Арми шёл по улице Тиринфа, и земля под его ногами казалась неестественно твёрдой и плоской. Каждый шаг отдавался непривычной вибрацией в позвоночнике — без упругой амортизации копыт, без чуткого ощущения каждой травинки и корешка. Хуже того, на голове царила невыносимая, неприкрытая легкость. Где та укореняющая, мощная тяжесть рогов? Где чувство баланса и силы? Теперь лишь ветерок шевелил золотые кудри. Он чувствовал себя голым — не в том вольном, естественном смысле, как в лесу, а уязвимым, лишённым защиты, будто с него содрали кожу. Туника совсем не прикрывала и доли его смущения от струящихся с макушки его головы и до кончиков пальцев на ногах взглядов. Их, этих взглядов, он не мог избежать. Глаза женщин, несущих корзины, цеплялись за него. Девушки у колодца замирали, и их сдавленный смех и шёпот долетали до его всё ещё острых ушей: «Афродита с нами… Ты видела такого Адониса? Откуда он взялся?» Торговцы, чуя приближение странника и потенциального покупателя с такой благородной и явно состоятельной внешностью, зазывали: — Эй, Адонис! Не проходи мимо! Посмотри, какой у меня тонкий египетский лён! Облепит твой стан, как вторая кожа! -Клинки! Для славного героя! - Золото! Украшения, достойные аристократической натуры! Арми пытался сохранить сдержанность, но улыбка, предательская и тщеславная, сама просилась на его губы. Чёрт возьми, даже в этом жалком теле его суть прорывалась наружу! Он расправил плечи, выпятил грудь колесом и направился к торговцу — не к крикливому, а к смуглому кудрявому, что сидел в тени навеса, с глазами-черными пуговичками, насмешливо наблюдающими за площадью. Этот казался самым хитрым, болтливым и осведомлённым. — Мир тебе. Ищу дом великого Геракла. Или самого героя, — сказал Арми, заставляя голос звучать ровно. Торговец, человек с седой кучерявой бородкой, оживился. — Дом? Да вон он, цитадель на утёсе, не спутаешь. Но самого льва дома нет. В отъезде. Отдыхает после подвига. — Подвига? — Арми наклонил голову, делая вид любопытства. — А как же! Весь город говорит! Вблизи горы Олимп, в лесу Дихсипея жил старый уродливый развратный сатир, что невинного нимфёнка в рабстве сотню лет держал и день и ночь насиловал бедняжку. Геракл нимфа из леса вызволил, а сатира того, - торговец изобразил перерезанное горло. - Убил! Кровь ударила в виски Арми. Он сглотнул ком ярости. — И где теперь этот… нимф? На свободе? Или герой его себе в рабство прибрал? — Ну конечно на свободе! — торговец дёрнул плечами, как будто это было очевидно. — Геракл — герой! Он пленения не практикует! — А новых слуг в доме не появилось? — Арми прищурился, и его взгляд стал холодным. — После того подвига? Торговец задумчиво свел брови. — Гм… Есть один мальчик. Из фиванских владений герой привез. Виночерпий. Элио. Прелестный мальчонка, кудрявый как ягненок. — Он понизил голос, многозначительно подмигнув: — Ходят слушки, конечно… Говорят, наш Геракл с ним… - торговец значительно поиграл бровями. - Но я не осуждаю. Очень уж он хорошенький. Арми едва не выдохнул имя «Тимоти». — А в город он выходит, этот Элио? — Бывает. Кудрявый такой, юный Эрот, не иначе. Стыдливый. Ходит к Эфебу за приправами для вина! — Благодарю, — Арми кивнул, разворачиваясь. — Не за что, красавец! — крикнул ему вдогонку торговец. — Может, в благодарность чего прикупишь? Отборные оливки, фиги? Арми неловко дёрнул плечом. — Денег нет. Я… только недавно тут… появился. Улыбка торговца исчезла. Его взгляд стал оценивающим и холодным. — Как так? Странник, да без серебряника? На бродягу не похож. — Так я и не бродяга, — выпалил Арми, обида и ярость перевесили осторожность. — Я сатир. Торговец неверяще вскинул брови брови. — Что-что? — Да-да я тот самый сатир, что, по словам Геракла, день и ночь по лесу гоняет прекрасного нимфа и семенем своим его шпигует! — заговорил Арми, страсть прорываясь наружу. Его голос зазвучал громче, жесты стали шире, лесными. — Чтобы он потом, мой нимф, разносил эту живительную силу по всему лесу! Это не насилие! Это круговорот! Дыхание Дихсипеи! А этот ваш «герой» — завистливый остолоп! Он мне мстит за фиванских девственниц! — Арми, забывшись, вдохновенно продолжил, обращаясь уже не только к торговцу, но и к случайным прохожим, начавшим замедлять шаг. — Да, я тех девственниц во время их лесной прогулки всех перетрахал! Все сто! И не устал даже! И они были счастливы! А Геракл должен был их «охранять» от таких, как я! Да все прохлопал! Вот он и затаил злобу, идиот, обделённый мозгами! Торговец смотрел на него, то хмурясь, то едва сдерживая ухмылку. — Хочешь сказать, наш Геракл похитил твоего… нимфа? — он явно изо всех сил старался не прыснуть со смеху. — Именно так! Копыта даю на отсечение! — Так у тебя их нет, копыт, — ехидно заметил торговец, указывая взглядом на его человеческие ступни в сандалиях. — Пока нет! — взревел Арми, накаляясь. — Потому что я ходил на аудиенцию к Зевсу! Скандалил! Орал! Этот хитрый Гермес меня отвлек, пока его братец Геракл моего нимфа воровал! Всё сговор! Афина вдруг встала в позу, братца защищать, мол, Геракл - герой, спас нимфа от чудовища! И ничего, что между нами любовь вообще-то! Какое же это спасение, если ваш Геракл опоил его зельем забвения и форменно выкрал! Выкрал против воли! И знаешь, что эти ваши боги на совете решили? — Он понизил голос до драматического шёпота, и несколько человек подсознательно шагнули ближе. — Они сказали: «Докажи, сатир, что у вас любовь настоящая, и если оно так, забирай своего нимфа. Стань человеком. Без рогов, без копыт, без лесной магии. Попробуй влюбить в себя своего же нимфа заново, если сможешь, забирай его в лес. Если нет, то доживай смертную человеческую жизнь". Жесть! А Афродита вообще, овца кудрявая, нимфа мастерила для меня под заказ, а как братец ее выпалил, так сразу награду- герою! Тьфу, сучка! Это потому, что я ей отказал! — Он выпаливал всё, не фильтруя, и каждая его гримаса, каждый жест был настолько искренним и яростным, что уже не казался бредом. Торговец, а за ним и растущая толпа, слушали, заворожённые. Он выспрашивал, хихикая: — А почему боги не помогли, если ты такой невинный козлик? — Родственные связи! Кумовство! — гремел Арми, размахивая руками. — Афина — за Геракла, Артемида — за меня, Аполлон — за красивый жест, а Зевс — лишь бы скандала не было! У них там свой Олимп, большая неблагополучная семья! Хоть реалити снимай! И в какой-то момент Арми оглянулся и обомлел. Вокруг него, плотным полукругом, стояла половина рыночной площади. Торговцы оставили лотки, дети забрались на тюки, женщины прикрывали улыбки краем пеплоса. Все глаза были прикованы к нему. Ему стало дико неловко. — Так… ладно, я пойду… Раздался хор голосов: — Нет-нет! Продолжай! Торговец, его первый слушатель, с сияющими глазами, спешно представился: — Я — Лука, сын Ликея! Не смей останавливаться! — И он сунул Арми в руку серебряную драхму. — Продолжай свои сказки! И между делом скажи, что у меня лучшие фиги и они…эээ… помогают с мужской силой! — Странствующий сказитель! — закричали дети. — Все Сюда, сюда! И произошло невероятное. Люди начали протягивать ему монеты — оболы, лепты, ещё одну драхму. Они жаждали зрелища. Лука, сияя от неожиданного ажиотажа у своей лавки, лукаво расчистил для него место на своём прилавке, похлопал по доскам: — Взбирайся, сатир без рогов! Используй как трон для своих речей! Расскажи ещё про глупого Зевса или про злую Геру! Арми, ошеломлённый, сжимал в потной ладони тёплые монеты. Он смотрел на ожидающие, весёлые лица. Его трагедия, его ярость, его несправедливость — всё это они восприняли как захватывающую, дерзкую сказку. И в этом был жгучий стыд… но и внезапно открывшаяся возможность. Он вздохнул, карабкаясь на прилавок. Его новое, человеческое сердце бешено колотилось. «Хорошо, — подумал он, глядя на толпу. — Вы хотите сказку? Я дам вам сказку. И через неё, может быть, правда пробьётся! И, воздев руки к небу, он начал снова, но уже с театральной паузой, с огнём в глазах, который теперь горел не только яростью, но и расчётом: — Так слушайте же, о смертные… ========== Часть 5 ========== Стук в массивную дверь дома Геракла прозвучал робко, что было совершенно несвойственно Арми. Ох уж эти слабые человеческие ручонки! Ему ответили не сразу. Наконец, дверь со скрипом отворилась, и в проеме возникла женщина. Ее красота если это можно было так назвать, била в глаза, как удар дубиной — нарочитая, выпирающая, лишенная той естественной гармонии, к которой привык сатир. Волосы расчесаны в дикий начес и убраны в сложную прическу. Лицо с узкими, ярко-подкрашенными губами кривлялось в псевдо-соблазнительной маске. И главное — ее грудь. Огромная, тяжелая, кажется до самого пупка, явно выкормившая уже не один десяток детей, она едва удерживалась тонкой тканью хитона, колыхалась и ходила ходуном при каждом движении, словно отдельные живые существа под одеждой. Увидев на пороге незнакомого, но ослепительно красивого мужчину, женщина тут же приняла позу. Она томно облокотилась о косяк, выгнув спину так, что ее грудь подалась вперед еще больше. Одной рукой она закалывала непослушную прядь, другой небрежно, будто случайно, провела ладонью по своему декольте, пальцы слегка пощипывали собственную кожу. — Приветствую, незнакомец, что такой Аполлон ищет в наших краях,— голос у нее был сипловатым и нарочито томным. — Кого потерял, не меня ли? Арми почувствовал, как внутри него все сжалось. Он был знатоком женской красоты. За тысячелетия в его объятиях побывали нимфы с красотой горных ручьев, богини, сиявшие, как звезды, и смертные женщины, чья прелесть была в искренности и страсти. Но это… Это было словно кричащая подделка под мрамор — яркая, броская, но лишенная души и вкуса. Желание поморщиться было физическим, но он сдержал его, лишь чуть напряглись мышцы его скул. - Точно не тебя, - девица нахмурилась, явно обиженная. - Я ищу виночерпия Элио, — сказал Арми, заставляя голос звучать нейтрально. — Он забыл в лавке Луки специи, которые заказывал для господина. Принес. Кайла нахмурила свои тонко выщипанные брови. — Лука? — фыркнула она, не меняя позы. — Да он фруктами торгует, сухофруктами, орехами. Паршивого качества! Какие уж там специи. Их вон у Эвбея в конце ряда брать надо. Арми холодно посмотрел на нее. Потом молча приоткрыл принесенный с рынка холщовый мешочек, откуда потянуло пряным ароматом корицы и гвоздики, что после яркого выступления и скупки слушателями всех фруктов с прилавка торговца, вручил ему благодарный Лука, подсказав что под этим предлогом можно выманить виночерпия и не вызвать подозрений. — Мне сказали принести, я принес. Не задерживай меня и позови Элио, дорогуша, — бросил он, не в силах произнести это ласковое слово без внутренней дрожи. Но оно сработало. «Дорогуша» заставило девицу довольно улыбнуться. — Ну ладно, ладно, подожди тут, сейчас найду его и позову, красавчик, — сказала она и, наконец, оторвавшись от косяка, скрылась во дворе, нарочито виляя бедрами так, что складки ткани на ее заднице ходили волнами. Арми закатил глаза. Как только девица пропала в доме, Арми сделал шаг вперед, оказавшись внутри. Он не стал ждать на пороге, тихо прикрыв тяжелую створку за собой. Двор дома Геракла был просторным и ухоженным. Росла молодая оливковая рощица, в тени деревьев мелькали фигуры слуг — кто-то носил воду, кто-то чистил доспехи. Арми, стараясь выглядеть как гость или новый поставщик, неспешно прошел вперед, оглядывая владения «героя». Его глаза, привыкшие к дикой гармонии леса, холодно оценивали эту показную, упорядоченную роскошь. И тут его повлекло другое — тонкий, сладкий запах, знакомый до боли. Запах спелого винограда, смешанный с ароматом цветущего жасмина. Он пошел на этот запах, миновал главное здание и вышел на задний двор, где располагались хозяйственные постройки и виноградные перголы. И увидел. На невысокой деревянной лестнице, прислоненной к шпалере, густо увитой лозой, стоял он. Его Тимоти. Нынче Элио. Он был бледнее, чем в памяти Арми, и как будто меньше. Его каштановые кудри, теперь аккуратно подстриженные, падали на лоб. Он тянулся за высокой гроздью темного винограда, и его тонкая рука в простом светлом хитоне дрожала от напряжения. Солнце играло на его шее, на остром уголке ключицы, выступившем под кожей. Лицо было сосредоточенным и пустым одновременно, как у послушного ребенка, выполняющего урок. В его движениях не было прежней лесной грации олененка — лишь осторожная, заученная аккуратность слуги. Арми замер, спрятавшись в тени стены. Сердце, уже привыкшее биться в человеческой грусти, сжалось так, что перехватило дыхание. Он смотрел на самое дорогое, что у него было, и понимал, что между ними теперь — не только стена двора Геракла, но и стена забвения. Тимоти был так близко. И бесконечно далеко. Но внутри трепетала наивная надежда вдруг он увидит Арми и… Узнает? ========== Часть 6 ========== — Элио… Имя, чужое, обожгло губы, но другого обращения у него теперь не было. Тимоти обернулся на зов. Медленно, будто сквозь воду. Его глаза, цвета весенней листвы, но потускневшие, словно покрытые легкой дымкой забытья, с тихим, вежливым недоумением остановились на незнакомце. В них не было ни тени прежней живости, узнавания, лишь равнодушная учтивость обученного слуги. — Да? Мы… — Он слегка нахмурил брови, всматриваясь в резкие, знакомые до боли черты лица Арми. — Знакомы? Голос его был мелодичным, но плоским, как поверхность стоячего озера, лишенным той лесной переливчатости, той игры полутонов, что так ясно помнил Арми — когда тот смеялся, шептал или звал его по имени среди деревьев. «Знакомы? — пронеслось в голове Арми вихрем, сокрушительной волной. — Мы были воздухом друг для друга». Но вслух он сказал только, с огромным усилием заставив губы сложиться в печальную, кривую полуулыбку: — Когда-то… очень давно. Кажется, наши пути на мгновение пересекались. Элио виновато опустил глаза, длинные ресницы отбросили тень на бледные щеки. Жест был до боли знакомым — так Тимоти всегда делал, когда чувствовал неловкость, смущался или понимал, что не оправдывает чьих-то надежд. — Прошу прощения. Я… со мной был глупый, досадный несчастный случай. Я выпил зелье забвения. Многое стерлось. — Он поднял взгляд, посмотрел на Арми с открытым, наивным, почти детским сочувствием. — А кто мы были друг другу? Удар под дых. Прямой, честный, невинно-жестокий вопрос. «Кто мы были? Возлюбленные. Две половинки одного дикого сердца. Хозяин леса и само его сердце». Арми почувствовал, как сжимается, будто в тисках, его новое, человеческое горло. — Не важно, — выдохнул он, и голос его охрип, надломился. — Кем бы мы ни были… ты не помнишь. Значит, для тебя этого и не было. — Как вас зовут? — поспешно спросил Элио, явно желая сменить неловкую тему, уйти от этой внезапной, непонятной грусти в глазах незнакомца. «Арми. Просто Арми. Имя, которое ты выкрикивал в страсти и шептал во сне». Но он лишь грустно, бессильно усмехнулся, почувствовав горечь на языке. — Оливер. — Красивое имя, — искренне, солнечно улыбнулся Элио, и этот мимолетный солнечный луч на его лице на мгновение, на одно мучительное мгновение, вернул его к жизни, к тому прежнему, настоящему. — Твое… тоже красивое, — сдавленно пробормотал Арми, чувствуя, как ложь давит на грудь. Он сделал еще один шаг к Тимоти, сократив дистанцию до опасной, до той, на которой чувствовался знакомый запах — теперь смешанный с чужим мылом и тоской. — Придержу лестницу? А то неустойчиво, шатается. — О, да, пожалуйста! Тогда я смогу забраться повыше за теми, самыми сочными гроздьями. Арми крепко, всем телом уперся в дерево, приняв вес. Его руки обхватили деревянные перекладины с почти нечеловеческой силой. Тимоти ловко поднялся выше, вытягиваясь всем телом будто струной, хитон задрался, подчиняясь движению, обнажив стройные, бледные, почти сияющие в тени виноградных листьев ягодицы. Арми замер. Его взгляд примкнул туда, где красовалась знакомая, любимая картина. Идеально округлые, упругие ягодицы, напрягшиеся от усилий. Облизнувшись сухими губами, он поймал себя на этом животном, первобытном жесте и стиснул зубы до боли. Каждое волокно его сатирьей, дикой сути рвалось наружу, чтобы прикоснуться, укусить, схватить, утянуть в ближайшие кусты, обладать. Но он был теперь в тесной, душной шкуре человека. И этот человек должен был терпеть, иначе Тимоти испугается, отпрянет, закричит. Иначе ничего не получится. Слишком многое было на кону. — Откуда вы, Оливер? — раздался сверху, из-за зеленой стены листьев, голос Элио, поглощенного простым, мирным сбором. — Из Фив, — автоматически, глухо ответил Арми, повторяя заученную легенду. — Наслышан. Красивый город, я тоже из тех мест, так мне хозяин сказал, но я ничего не помню. Это рядом с Олимпом. — И рядом с лесом Дихсипея, — не удержался, сорвалось у Арми, и в его голос вкралась хриплая, неподдельная тоска. — Я слышал! Говорят, это самый красивый лес в Элладе. — Да. Был. — голос Арми сорвался, провалился в бас низкий и горький. — Там росли деревья, что касались облаков, а ручьи пели песни старше богов. Цветы цвели так ярко, что ночью казалось, будто земля хранит в себе осколки солнца. И запах… Запах был таким, что один глоток воздуха мог опьянить сильнее самого выдержанного вина. Там каждый лист дышал магией. Жизнь там пульсировала, как живое, горячее сердце. Он увлекся. Его речь стала страстной, поэтичной, дышащей такой тоской, что воздух вокруг будто сгустился. Не в силах сдержаться, он протянул руку и погладил ладонью икру Тимоти, лежащую на перекладине. Кожа была нежной, шелковистой, с редкими темными волосками. Элио на мгновение замер, легкое, едва уловимое вздрагивание пробежало по его ноге, но он не отдернул ее, их взгляды встретились — и рассказ, казалось, заворожил его, затянул в свою глубину. — А теперь… теперь всему конец, — закончил Арми на угасающей ноте, и рука его бессильно, тяжело опустилась. Элио, срезав последнюю, особенно тяжелую гроздь винограда, посмотрел на него сверху вниз. В его широко распахнутых глазах было искреннее, неподдельное сочувствие и живое любопытство. — Почему? Что случилось с лесом? Арми посмотрел прямо на него. Взгляд его стал тяжелым, острым, как отточенное лезвие. — Что случилось с лесом? Твой хозяин, вот что случилось, — выдохнул он, выплеснув горечь, — Геракл. Элио недоуменно кивнул, не понимая связи. — Он… выкрал из того леса самое сердце. Его душу. Нимфа. И без этого сердца сатир, хранитель Дихсипеи, не может орошать лес своей силой. Лес умирает. Он теряет цвета. Скоро от той красоты останется лишь горькая память да сухие дрова. Элио медленно спустился на пару ступеней ниже, с усилием держа в руках уже полную, тяжелую корзину. Его лицо стало сосредоточенно серьезным. — Я… знаю другую историю, Оливер. О том лесе и о том нимфе. У Арми внутри всё похолодело, сжалось в ледяной ком, но на лице он с нечеловеческим усилием сохранил лишь легкое, вежливое любопытство. — Да? И какую же? Элио ловко спрыгнул на землю, присел, поставил корзину, а после выпрямился, глядя на Арми снизу вверх, и начал рассказывать, как заученный урок: — Придворные и сам Геракл рассказывают, что в Дихсипее жил старый, развратный сатир, насильник и настоящее чудовище. — Ну да, конечно, — аж крякнул Арми, не в силах сдержать горькую усмешку. — Он много лет держал в плену невинного, прекрасного нимфа, созданного самой Афродитой… — Для него, — резко вставил Арми, сверкнув глазами. — Для сатира! По особому заказу! — Нет, — терпеливо, как ребенку, качнул головой Элио. — Просто созданного Афродитой! Для леса! А сатир его поймал и… ну, делал с ним ужасные вещи. Осквернял его. — Элио слегка покраснел, отводя взгляд. — Осквернял, серьезно, — усмехнулся Арми, и в его смехе звенела сталь. — Он любил его страстно! Доставлял ему удовольствие! Наполнял своим волшебным семенем! Орошал его своей благодатью! Наполнял до краев блаженством! — Да с чего вы думаете, что это благодать, — усмехнулся Тимоти, защитно сложив руки на груди. — Вот вас хоть раз так благодетельствовали? — Э… — растерялся Арми, словно его спросили, светит ли солнце ночью. — Ну, сознавайтесь, хоть раз, — с легким, наигранным возмущением спросил Тимоти. — Прямо так благодетельствовал вас кто-то в причинное место? — Нет, — растерянно, честно ответил Арми. — А меня вот благодетельствовали! — хмуро, с неподдельным отвращением сообщил Тимоти. — Удовольствие, скажу вам, очень сомнительное! Задница болит страшно — сидеть невозможно! Вы наслушались сказок и пересказываете! Бедный нимф, я как представлю… чтобы меня так день и ночь! Ужааас! Геракл, величайший из героев, узнал об этом и отправился на подвиг. Он сразился с сатиром и убил его! — Пиздеж! — вырвалось у Арми, он тоже сложил руки на груди в ответ, зеркаля его защитную позу. Тимоти резко нахмурился, всем своим видом требуя, чтобы его не перебивали, когда он говорит. — Он освободил нимфа. А нимф… — Элио запнулся, его взгляд уплыл куда-то вдаль, стал немного отрешенным, туманным, — Стал свободным, как ветер, и теперь он свободный дух леса и счастливый. А лес… наверное, просто пришел в упадок без своего хозяина-монстра. Но это лучше, чем терпеть зло. Уверен, он будет цвести, может, чуть слабее, чем раньше, но точно не увянет! Он закончил и испытующе посмотрел на Оливера, ожидая, видимо, одобрения своей рассудительности. Арми стоял, словно высеченный из камня, из мрамора скорби. Каждое слово было отточенным лезвием, режущим его изнутри, кромсающим душу. Его выставили монстром. Его любовь — осквернением. Его потерю — счастливым финалом. А его самого, живого, стоящего здесь, — мертвым. Ярость, черная и слепая, подступила к горлу, обжигая кислотой. Он видел перед собой не просто обманутого юношу. Он видел плод чудовищной, отвратительной лжи, в которой был распят, разорван на части его мир, его любовь и его собственное имя. Он хотел закричать. Хотел схватить, тряхнуть эти хрупкие плечи и выкричать, выплюнуть правду в это невинное, одурманенное лицо. Но он впился ногтями в ладони, сжал кулаки так, что кости затрещали. И когда он заговорил, его голос был тихим, ровным и оттого страшным в своей ледяной, смертельной сдержанности. — Интересная история, — медленно сказал Арми. — Очень… героическая. А ты, Элио, правда веришь в нее? — Конечно, почему я должен не верить? — пожимая плечами, простодушно ответил Элио. — Потому что твой хозяин вовсе не герой, а самый настоящий вредитель! — Он хороший человек! — уверенно, почти горячо сообщил Тимоти. Арми горько усмехнулся. — Не он ли тебя «благодетельствовал» так, что ты акты любви считаешь процессом болезненным и неприятным? Тимоти смутился, растерялся, краска залила его щеки, а после, бормоча, сказал: — Ну… эээ… До зелья забвения он говорит, мне это очень нравилось. Но сейчас — не нравится, — тихо признался Тимоти, краснея еще сильнее. — И Геракл… он не мучитель. Мы попробовали еще несколько раз и тогда он понял, что я терплю, а не наслаждаюсь. Он сказал: раз сейчас мне не нравится, то, значит, мои вкусы поменялись, я вырос и я больше не для мужской любви, и больше мы не будем. И он был таким благородным и понимающим к изменению моих вкусов, что даже женит меня на служанке. За что я ему благодарен! Стал бы так вести себя вредитель? Нет! Ну а я… Я, все-таки, больше по женщинам! Арми не сдержался и прыснул. Короткий, резкий, невольный звук, полный такой дикой иронии и боли, что он сам себе ужаснулся. — Тебя? — не смог сдержать глубокого, шокированного недоумения он. — Женит? Для Тимоти эти слова прозвучали как насмешка, как удар по самолюбию. Хотя Арми вовсе не хотел смеяться — скорее, он был в шоке, в ступоре от того, как его идеальный, созданный для страсти, для любви нимф в неумелых, грубых руках этого идиота Геракла стал бояться, отворачиваться и не любить то самое, ради чего был рожден. Тимоти обиженно нахмурился и сказал: — Да, женит! Чего такая реакция? Будто я какую-то нелепицу сказал! — Нет-нет, я просто… — не знал, что сказать, Арми, ловя воздух. — Сколько тебя знал… я всегда знал, что ты не по женщинам! — Ну, значит, вкусы меняются, — раздраженно,резко буркнул Тимоти и, видимо, сочтя разговор неприятным, резко поднял корзину. — Я очень даже по женщинам! У меня есть невеста! Кайла! Первая красавица в городе среди служанок! Такая… - он не знал как выразить свои чувства. - Огромная! Хорошего дня! — Эй, нет, не уходи, я не хотел тебя обидеть, я… — поспешно перегородил ему путь Арми, протягивая руку, но не смея прикоснуться. Как вдруг со стороны послышался томный, слащавый голос той самой коровы, что открывала дверь во двор. — О, Элио, жених мой, а я тебя везде ищу! — Вот она, — гордо, выпрямившись, сообщил Тимоти. — Моя невеста! Дурачок даже не знал, что таких «невест» лучше прятать в дальнем углу хлева, а не выставлять напоказ. — Ищу тебя, чтобы сообщить о госте, а твой друг тебя уже нашел, — усмехнулась девица, в очередной раз поправив свое низко надвинутое декольте. — Ты как, приправы умудрился забыть? — Я? Травы? — растерянно переспросил Тимоти, удивленно посмотрев на Арми. — Вот, — Арми быстро, почти швырком положил холщовый мешок сверху корзины. — Это твое. Лука передал. — Лука. Но я у него ничего не покупаю, — искренне удивился Элио. — Ну, вот приди и узнай у него завтра, что за путаница, а меня просто передать отправили, — сходу, гладко соврал Арми и решительно нацелился на выход, проходя мимо девицы так близко, что почувствовал тяжелый, неприятный запах ее тела. — Я провожу твоего друга, — хитро, обещающе улыбнулась девица и поплелась следом, нарочито виляя хвостом. Тимоти лишь неловко, смущенно улыбнулся, поправив в руках корзину, и, не оглядываясь, пошел в сторону винодельни. ========== Часть 7 ========== Арми, чувствуя на затылке тяжелый, липкий взгляд, еще быстрее зашагал к воротам, всем видом показывая, что разговор окончен. Но Кайла, словно тень навязчивого желания, поплелась следом. — Эй, красавчик, постой, — её сипловатый голос догнал его. — Я тебя в городе не видела. А я, между прочим, со всеми мужиками в городе переспала. Ты-то откуда взялся? - Из Фив, - рявкнул Арми, возвращаясь в передний двор. - Ммм… Ты мужчина в моем вкусе… - не отставала Кайла. - Я б такого не пропустила. Арми поморщился, бросив на неё взгляд, полный нескрываемого раздражения. От неё тянуло потом, дешевым маслом и чем-то кислым. — У тебя жених есть, — отрезал он, не сбавляя шага. — Чего за чужим мужиком увязалась? Кайла зло прищурилась, её накрашенные губы исказила гримаса. — А ты хам, оказывается. Хорошенький, но хам. — Она нагнала его, идя рядом, её грудь колыхалась, будто два отдельных мешка с мукой. — А этот «жених»… Это хозяин так решил. Поженить нас. Элио… Совсем не в моем вкусе! «Очевидно, у тебя же его нет», - подумал про себя Арми. - Он как ребенок. Совсем мальчишка! Тощий, бледный, на девчонку похож. Он весь тоньше одной моей ляжки! Мне даже мысль о том, чтобы лечь с ним в одну кровать… — Она с отвращением передернула плечами. — Фу. Противно. «Ты себя в зеркало видела?» — пронеслось в голове Арми, но вслух он лишь криво усмехнулся. — Сочувствую, бедняжка, — процедил он, и в его голосе звенела ядовитая, не скрываемая насмешка. Но Кайла, похоже, восприняла это как искреннее участие и сигнал. Её глаза блеснули. В следующее мгновение её цепкая, влажная ладонь вцепилась Арми в запястье. — Вот именно! — прошептала она с внезапной горячностью и, используя неожиданность и свой немалый вес, потащила его в бок, в густую тень молодой оливковой рощицы, что росла у самой стены. — Эй, что ты! — попытался вырваться Арми, но было поздно. Они оказались в укромном уголке, скрытые от глаз густой листвой. Кайла, тяжело дыша, одним резким движением стянула с себя верх хитона. Перед Арми предстала её обнаженная грудь. Огромная, тяжелая, с растянутой, бледной кожей и крупными, темными ареолами, одна грудь была значительно ниже другой, истерзанные соски смотрели в разные стороны. Она выпятила грудь вперед, а руками уперлась в стену не давая Арми пути для отступления. — Ну? — требовательно выдохнула она. — Возьми меня. Я видела, как ты на неё смотрел. Арми скривился, охваченный волной острого, почти физиологического отвращения. Но в нём, в этом древнем сатире, заговорило не только отвращение, но и жгучее, извращенное любопытство. Почти против своей воли, движимый этим низменным, биологическим интересом, он протянул руки. Его пальцы, сильные и привыкшие к нежной упругости тела Тимоти, впились в податливую, дряблую плоть. Он стал мять её, как тесто, подбрасывать тяжелые груди, трясти их, наблюдая, как они колышутся, будто два отдельно живущих существа. Отвращение боролось в нём с исследовательским азартом. — Что ж это у тебя с грудью? — спросил он хрипло, не отрывая взгляда. — Скольких детей ты этой дрянью выкормила? Кайла, вместо обиды, гордо выпрямилась, принимая его действия за страстную ласку. — Восемь! — выпалила она с вызовом. — От чернокожих эфиопов, от торговцев. Красивые были мужчины. Сильные. Каждый год с восемнадцатилетия рожаю от них, очень уж они мне нравятся, — Она придвинулась ближе, и от её тела пахнуло парным молоком и потом. — А ещё я хозяина кормлю. И его гостей. У меня молоко есть всегда. Хочешь, и тебя покормлю? И прежде чем Арми успел опомниться, она попыталась наброситься на него, обвить его ногами, прижать к себе всей своей липкой массой, оседлать, как жеребца. Этот жест, эта жадная, животная атака вырвала Арми из ступора. Чувство отвращения пересилило. Он резко, с силой, на какую только было способно его новое человеческое тело, оттолкнул её от себя. — Нет уж, спасибо, — прошипел он, вытирая ладони о бедра туники, будто пытаясь стереть с них жирный налет. — Оставайся при своём… хозяйстве. И не оглядываясь, почти бегом, он бросился прочь из оливковой рощи, из двора, из этого царства плоти и пошлости, чувствуя, как его тошнит от этого места, от этого запаха, от этой чудовищной пародии на жизнь, в которую заточили его Тимоти. ========== Часть 8 ========== Лука, кряхтя, расставлял на прилавке корзины с оливками, фигами и миндалем. Арми молча помогал, его движения были резкими, угловатыми — тело слушалось, но душа рвалась в чащу, а не в эту людскую суету. — Допустим, — начал Лука, не глядя на него, вытирая пыль с глиняной таблички с ценами. — Допустим, я поверю этой бредовой истории. Что ты — очеловеченный сатир, а этот мальчик-виночерпий Геракла — твой полюбившийся, но подвергшийся забвению нимф. Допустим. Звучит, конечно, как горячечный бред. Такое даже в богатейших комедиях не случается, разве что в трагедиях да в дурацких снах. — Он наконец посмотрел на Арми. — Ладно. Допустим. Какой у тебя план действий? Арми поставил тяжелую корзину с таким стуком, что пара фиг выкатилась на землю. Он даже не нагнулся их поднять. — Плана нет, — мрачно выдохнул он, глядя куда-то сквозь шумящую площадь. — Мне надо… влюбить его. Снова. - Отлично! Как ты сделал это в прошлый раз? - Просто, - Арми задумчиво посмотрел в небо, пытаясь вспомнить. - Сношал его. Постоянно. По разному. Сначала против воли, обманом, уловками, коварством склонял потом как-то уже по согласию, потом и чувства нежные проснулись… Но в основном я его сношал. Да. Часто. И усердно. Ему нравилось! - Ну так в человеческом мире не пройдет, если кого-то обманом насильничать часто и усердно, то никто тебя за это не полюбит, зато в суд обратиться могут, - фыркнул Лука. - умеешь как-то по другому любви добиваться? - Нет, - уверенно качнул головой Арми. - Я надеялся, что он, увидев меня, что то вспомнит. А он не помнит. Не тянется. Он… говорит что мужеложество ему не нравится, и радуется, что его женят на этой… на Кайле. — Последнее слово он выплюнул, как косточку. Лука только плечами пожал, беря в руки веник и подметая упавшие фиги. — Не будет у него никакой свадьбы с Кайлой. Она на седьмом месяце. Через два месяца родит очередного чернокожего карапуза. Если твой нимф не полный идиот, он увидит ребенка, догадается, что Кайла не могла так быстро выносить ему сына, да еще и другого цвета, и попросит Геракла расторгнуть женитьбу. — Он наивный, — тут же, почти с нежностью, сказал Арми. — Я таким его у Афродиты и заказывал. Чистым. Доверчивым. Если Кайла скажет, что родила так быстро потому что ей не терпелось, и что ребенок черный, потому что она объелась кофе - он поверит. Лука фыркнул. — Ясно - идиот. В любом случае, хочешь, чтобы он тебя в этом мире полюбил, то тут по-другому любви добиваться нужно. Сношения как бы в человеческом мире тоже важны, но они, скорее, важная заключительная или сопутствующая часть большого чувства. А чтобы чувство появилось, ухаживать надо. Внимание привлекать. Подружиться. Себя проявить. И ну, как бы, доверие должно выстроиться, уважение, нежность, привычка. Все это в любовь вытекает. — Как ухаживать? — спросил Арми с искренним, почти детским недоумением. В его лесу всё было проще: запах, сила, магия, прямое действие. — Да так же, как и в твоём, животном! — оживился Лука, размахивая веником. — Птицы перед самками хвосты распушают, танцуют! Ты вот болтать мастер — вчера пол-агоры слушало. Он парень честный, простой. Ты ему вчера травы принёс под видом ошибки — он наверняка сегодня придёт, совесть замучает, выяснять, что да как. Ну, так вот как придёт… — Лука хитро прищурился и похлопал ладонью по гладкой столешнице своего прилавка. — Запрыгивай сюда. И давай! Начинай свои сатирьи легенды сказывать. Про богов, про лес, про свою «несправедливость». Он, как и все, заслушается. Заинтересуется. А там ты ему и дружбу предложи, — Лука понизил голос, сделав деловое лицо, — Когда сказки рассказывать будешь. Покупателям фиников всучи. А то залежались, подсыхать начали, нужно сбыть. Остатки, что не продадим можешь своему нимфу подарить. Арми смотрел на прилавок, потом на Луку. В его глазах боролись недоверие и проблеск надежды. Идея «распушить хвост» посредством публичного рассказа казалась ему одновременно глупой и гениально-лесной. Ведь и он в чаще выходил на солнце, демонстрировал силу, шумел, чтобы его заметили. — Финики… — переспросил он, скептически. — А ты не брезгуй! — отмахнулся Лука. — Всякое ухаживание начинается с малого. С финика сухого. Потом — разговор. Потом — доверие. А там, глядишь, и память… не память, так чувство какое прорежется. Или нет. Но попробовать стоит. Арми молча кивнул. Его взгляд прилип к краю площади, где сегодня непременно должна была показаться фигура Тимоти. Он уже не просто ждал. Он готовил представление. Первое в его новой, человеческой жизни ухаживание. И сценой ему служил торгашеский прилавок, а зрителем и целью — весь этот шумный, неверящий в чудеса мир, в центре которого должен был вот-вот появиться его забывший всё нимф. ========== Часть 9 ========== Лука, не отрываясь от взвешивания оливок покупательнице, локтем толкнул Арми в бок, негромко, сквозь зубы сообщая: - Эй, сатир. Взгляд налево, к колодцу. Наша нимфочка пожаловала. Арми резко поднял голову. Сквозь пестрое мельтешение толпы он увидел его. Тимоти шёл по солнцепёку, морщась от яркого света, с холщовым мешком в руке. Лицо его было сосредоточенным, взгляд опущен на пыльную мостовую. Он двигался прямо к их ряду, вероятно, собираясь поговорить с Лукой о вчерашней «ошибке» с травами. Арми поспешил закончить раскладывать финики на циновке, уже собираясь с мыслями о том, какую бы легенду пересказать, чтобы впечатлить своего нимфа. Вдруг толстый торговец с противоположного ряда, указывая на их с Лукой товар, громко съязвил торгующейся с ним покупательнице. - Финики у Луки дешевле? Ну и берите у него, чего ко мне подошли? Они у него как раз под стать цене! Сухие, морщинистые! И внутри, глядишь, червивые будут. Прямо как душа мрачного Аида — снаружи страшно, а внутри одна гниль и пустота! А мои пышные, как борода красавца Зевса! И вкус! Богатый! Глубокий, как его душа! Арми замер. Его спина выпрямилась. Он уже готов был рявкнуть что-то про то, что у Аида как раз душа богаче и глубже любого олимпийца, но тут его взгляд зацепился за знакомую, лёгкую фигурку, пробирающуюся сквозь толпу. Тимоти был близко. Сердце Арми бешено застучало. Вот он. Шанс. Он резко вскочил на пустую кадку рядом с прилавком Луки. Его голос, низкий и несущийся над рыночным гомоном, заставил десятки голов повернуться. - Кто здесь сказал, что наши финики сухие, и что у Царя Теней душа гнилая? Лука мгновенно преобразился, с широкой улыбкой. - Граждане! Освобождайте место для зрелища! Самый удивительный сказитель Эллады продолжает свои истинные истории о богах! Финики, кто покупает финики для увлекательного просмотра?! С этими словами он смахнул полкорзины фруктов на свободный угол прилавка, очистив импровизированную сцену. Арми, поймав взгляд Луки, тот подмигнул, вздохнул, собрав волю в кулак. Его сатирья натура, подавленная человеческой формой, взбунтовалась. Он не просто запрыгнул на прилавок – он взметнулся на него с той самой грацией дикого козла, от которой ахнули зеваки. Ткнув пальцем в сторону конкурента, он заговорил, и его голос, хрипловатый от ярости и тоски, прорезал рыночный гам. - Ты, толстомясый? Да ты, я смотрю, как раз на завтрак съел полную телегу олимпийского навоза, раз такое несёшь! Толпа замерла, ожидая скандала и зрелища. Лука, пряча довольную ухмылку, начал набирать в полы фиников — предвкушая ажиотаж. – Вы слышали сказку про Аида, уродливого похитителя, и юную Персефону? Враньё! Сплошное враньё, сочинённое на Олимпе, чтобы выгородить своего! Толпа замерла. Рыночная суета стихла, уступив место жадному любопытству. Арми расхаживал по доскам прилавка, как по скалам своего леса. - Вы все знаете эту прилизанную сказку! Юная Персефона, цветочки, похищение, тоскующая мать! Герои родители - Зевс и Деметра светлые и пушистые, злодей Аид — мрачный и усатый! А несчастная Персефона, та просто вещь! А я вам расскажу, как оно было НА САМОМ ДЕЛЕ. И если кто после моего рассказа посмеет сказать, что наши финики, похожие на Аида, — плохие… тот пусть идёт жевать влажные, безвкусные, гнилые финики лицемерного Зевса с противоположной лавки! Он сделал паузу, ловя взгляд Тимоти, который остановился, смущённо и с любопытством глядя на эту живую картину. - Итак, картина первая. Олимп. Отец семейства — величайший бабник и предатель Зевс. Он, проштрафившись перед родственником, САМ пообещал свою дочь Персефону брату Аиду в жёны. В уплату за старые долги, да-да, никакого похищения не было, а был брак по родительской договоренности - олимпийская классика. Девушка в доме подросла, красотой пошла в мать, а это в их змеином гнезде всегда проблема. Мать — Деметра. Та, что от любви душит. Не «ах, дитя моё, выбирай сама», а «сиди дома, пряди шерсть, и ни шагу без спроса». И вот наша «невинная жертва» живёт в золотой клетке под присмотром матери-тюремщицы, папы, которому на неё плевать, и кучи похотливых дядек-олимпийцев, что только и ждут случая, чтобы взобраться на молодую кобылку. Картина вторая. Является Аид. Не «похититель». Жених, получивший законное согласие главы семьи! Причём глава семьи этот — верховный бог, его слово — закон. Аид не крадёт. Он забирает то, что ему обещано. Да, без спроса невесты — но разве на Олимпе кого-то спрашивают? Её просто передали из одной опеки в другую. И знаете что? В этой новой опеке её впервые в жизни стали воспринимать не как дитя, не как придаток, а как Царицу. Пусть и не сразу, но и Олимпийская лестница не сразу строилась! Арми начал расхаживать по кадке, его жесты широки и страстны. - А теперь самое вкусное. Что было в этом «ужасном» Подземном Царстве? Я вам перечислю! Уважение. Её не трепал за щёку пьяный Посейдон. Не пялился на неё похотливый Аполлон. Ей кланялись. Её слово было законом для миллионов теней. Безопасность. Никаких интриг, подставы, ядов в кубке. Суровый, но честный порядок. Спокойно как в гробу! Тот самый порядок, который наши «светлые» боги наверху установить не в состоянии! Власть. Из девочки-бутона она в один миг стала Повелительницей Мёртвых. Ей дали реальную силу, а не красивую безделушку! Тимоти остановился в трёх шагах от прилавка. Его холщовый мешок бессильно повис в руке. Он смотрел на этого бушующего золотоволосого красавца, Оливера, широко раскрыв глаза цвета весенней листвы. Рот его был приоткрыт от изумления. В этих словах, в этой ярости, в этом театральном отчаянии было что-то... безумно знакомое. Что-то, от чего по спине пробежали мурашки, а в груди сжалось тугой, болезненной пружиной. Он не осознавал, как сделал шаг вперёд, затем ещё один, слившись с кольцом слушателей. Его взгляд был прикован к лицу рассказчика, к его горящим морской синью глазам, к игре мышц на его обнажённых плечах. Он внимал, забыв о Луке, о травах, о Кайле, о Геракле. Внимал истории о похищении, которое было спасением, о тюремщике, который был самым честным, о тёмном царстве, которое оказалось единственным местом, где можно быть собой. Арми мрачно посмотрел на жирного торговца. - А что же «любящая» семья? Мамаша Деметра устроила вселенский шантаж. «Не вернёте дочку — все люди передохнут с голоду!» И плевать ей было, что дочке, возможно, в её новом доме хорошо! Главное — вернуть собственность. И верховный папаша Зевс, такой «добрый и глубокий» в ваших сказках, что делает? Он не говорит: «Дочка, выбирай». Он не наказывает любовницу за шантаж. Просто требует назад ИМ ЖЕ подаренную дочь! А что Аид? Аид ищет юридическую лазейку, чтобы урвать кусок власти у дебильного брата Зевса, у которого семь пятниц на неделе! И находится она — гранатовые зёрна! Закон царства мертвых, который даже Зевс не может нарушить Что будет, если вкусить пищу Царства Мёртвых? Значит, вы теперь часть его! Казалось бы, Аид сделал все, что мог, чтобы сохранить семью. Но Зевс, ох уж эта гнилая натура! Выплюнул «мудрое» решение: треть года — в царстве аида, две трети — с матерью-тираншей. Не выбор. Пожизненный раскол. Вечная раздвоенность. Потому что для них, для родителей Персефона - не личность. Она — разменная монета, пешка в их большой игре. Драматическая пауза. В толпе встала гробовая тишина. Даже Тимоти замер, не мигая. - Так кто тут злодей, спрашиваю я вас?! Тот, кто принял девушку как царицу, дал ей власть, уважение и, между прочим, по некоторым слухам, относился к ней с самой твёрдой преданностью? Или те, кто вырастил её в неволе, продал как вещь, а потом, когда она начала становиться собой где-то в другом месте, устроил всемирную катастрофу, лишь бы вернуть контроль? Аид — не монстр. Он — единственный честный делец в семейке олимпийских мошенников. Он не обещал любви и песен — он дал царство. И Персефона, съев тот самый гранат… а вы думаете, её обманом заставили? Может, она сама его взяла? Может, это был её тихий, отчаянный бунт? Способ навсегда оставить часть себя в том месте, где её, наконец, признали взрослой? Арми спрыгнул с прилавка и взял горсть самых сморщенных, самых тёмных фиников. Его голос прозвучал убеждённо и тихо, но его слышали все. - Так что когда вы говорите, что финики, похожие на Аида, — плохие… Вы оскорбляете не его. Вы оскорбляете саму идею честности. Эти финики — не гнилые. Они вызревшие в своей правде. Сухие — потому что в них нет лишней сладкой воды лжи. Морщинистые — потому что жизнь оставляет следы. А внутри… внутри у них — цельное, сладкое, неподдельное ядро. Верности. Той самой, на которую способны только в царстве, где слово — закон, а клятва — навеки. Он посмотрел прямо на Тимоти, а потом обвел взглядом толпу. - Так что не просто купите эти финики. Съешьте их. Ощутите вкус! Насладитесь! Лука! Давай сюда финики честного Аида! Каждому, кто хочет вспомнить, что такое настоящий вкус! Толпа, после секундного замешательства, взорвалась смешками и аплодисментами. Все с ажиотажем потянулись за «мрачными финиками Аида». Лука принялся лихо торговать, кивая на Арми: «Продолжение – только с моими фруктами! Поддержите искусство!» А Арми, отойдя в сторону, подцепил возмущенно пискнувшего «я тоже хочу финики Аида» Тимоти за локоть и потянул за собой, обещая. - Я придержал для тебя парочку! - чувствуя в груди первый слабый, но яростный приступ надежды. ========== Часть 10 ========== Толпа на рынке осталась позади, унося с собой гомон и запах пыли, специй и пота. Арми, не отпуская локоть Тимоти, уверенно провёл его через лабиринт узких улочек к каменной набережной. Здесь было тихо; только вода негромко плескалась о камни, да ветер шелестел листьями одинокого платана. – Вот, – Арми выпустил его руку, словно нехотя, и достал из складок туники два самых тёмных, сморщенных финика. Один протянул Тимоти. – Заключительная часть дегустации. Тот самый вкус верности. Тимоти смущённо улыбнулся, но принял подношение. Его пальцы слегка коснулись ладони Арми – лёгкий, невольный электрический разряд. – Ну? – подался вперёд Арми, вкушая свой финик, его взгляд стал пристальным, почти физическим. – Попробуй. Не бойся, яд только в олимпийских нектарах. Тимоти, под этим настойчивым взглядом, осторожно поднёс финик ко рту и откусил. Арми замер, наблюдая, как те самые губы, цветка спелой малины, смыкаются вокруг тёмной мякоти. Он смотрел, завороженный, как Тимоти медленно жуёт, как его глаза с длинными ресницами чуть расширяются от неожиданного, концентрированного сладкого вкуса. А потом – зрелище, от которого у Арми перехватило дыхание. Тимоти, машинально, кончиком языка провёл по подушечке большого пальца, подхватывая липкий сок. Потом повторил движение с указательным. Просто, невинно, с сосредоточенностью ребёнка. В Арми всё сжалось в один горячий, тугой комок желания. Ему дико захотелось схватить эту руку и самому, медленно, тщательно облизать каждый палец, очистить их от этой сладости, почувствовать на языке солоноватую кожу, услышать его прерывистый вздох… Но он сдержался. Стиснул зубы до боли. Они не в лесу. Они не может просто взять и... взять Тимоти. Тимоти может испугаться. – Ну как? – голос его прозвучал чуть хриплее, чем он планировал. – Оригинально, – тихо сказал Тимоти, всё ещё облизывая палец. – Сладко, но… с горчинкой. И… да, сухо. Как вы и говорили. Но в этом своя прелесть. Как и ваша история про Аида. – Понравилось? – Арми не мог оторвать взгляда от его губ. – Очень харизматично, – ответил Тимоти, наконец опуская руку. – Но, боюсь, я знаю другую версию. Более… традиционную. Арми усмехнулся, коротко и беззвучно. – Такую же лживую, как и про украденного нимфа? Пожалуйста, избавь меня от прослушивания этой официальной глупости. Тимоти рассмеялся, и этот звук, чистый и лёгкий, заставил сердце Арми ёкнуть. – Мне понравилась ваша версия про Аида, – признался он, глядя на воду. – Он… предстаёт глубже. Сложнее. Чем его любят изображать. – Мир вообще сложнее, чем кажется, – философски заметил Арми, делая шаг вдоль парапета. Тимоти инстинктивно последовал за ним. – И люди в нём тоже. Смотри-ка, – Арми вдруг замедлил шаг, – мы шагаем в ногу. Тимоти взглянул под ноги, потом на Арми, и снова улыбнулся, уже менее смущённо. – И что это значит? – Ничего, – Арми пожал плечом, делая вид, что это пустяк. – Просто… мило. Они на секунду переглянулись. Тимоти первый отвел взгляд, покраснев, и принялся изучать трещины в камнях под ногами. – Я так понимаю, приправы от Луки – это был предлог, – проговорил он, пытаясь вернуть разговору безопасное русло. – Вы хотели встретиться. – Похоже на то, – легко согласился Арми. – Неужели… мы с вами в Фивах были как-то близки? До того, как я… – он запнулся, – полюбил Геракла? Усмешка Арми стала горьковатой, но голос остался ровным. – Если этого нет в твоей памяти… как нет в ней и чувств к Гераклу… то я считаю, что не имею права навязывать тебе ложные воспоминания. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. – Мне проще создать чувство заново, чем убеждать тебя в старом. Ведь от того, что Геракл сказал тебе, будто ты влюблён, ты в него не влюбился. Тимоти смутился, к его щекам снова прилила кровь. – Нет… не влюбился. - И если я скажу тебе, что я тот сатир, а ты тот нимф из Дихсипеи, ты тоже не примешь это за правду? Тимоти хохотнул сказав: - Конечно, не приму! – Вот и прекрасно! – лицо Арми озарила искренняя, радостная улыбка, от которой в уголках глаз легли лучики морщинок. – Что ты не влюблен! Значит, у меня есть все шансы. – Я скоро женюсь, – слабо парировал Тимоти, словно напоминая самому себе. - Буду любить свою жену! – Да-да, – фыркнул Арми, – и будешь воспитывать целое чернокожее племя эфиопцев, я помню. Тимоти закатил глаза, но в этом жесте была уже не обида, а скорее, досадливая признательность. – Я не осуждаю Кайлу за её прошлое. Оно у неё, по крайней мере, есть. – У тебя тоже есть, – тихо, но твёрдо сказал Арми. – Но я не помню его, – прозвучало почти как шёпот. – Ещё вспомнишь, Элио, – ободряюще сказал Арми, и в его голосе была такая тёплая, непоколебимая уверенность, что по спине Тимоти снова пробежали мурашки. – Ещё вспомнишь. Они дошли до конца набережной и остановились. Тимоти смотрел куда-то вдаль, сжимая в руке огрызок финика. Арми наблюдал за ним, за игрой света на его ресницах, за лёгкой дрожью в уголках губ. И медленно, давая тому время отпрянуть, протянул руку. Не к лицу, не к губам. Он просто смахнул невидимую пылинку с плеча его хитона. Прикосновение было мимолётным, почти невесомым. – Завтра на рынке будет новая история, – сказал Арми, отводя руку. – Одна, про чудовищную несправедливость. Придёшь послушать? Тимоти молчал, глядя на него. В его весенних глазах бушевала целая буря – любопытство, страх, смутное доверие и та самая глубокая, ноющая тоска, имени которой он не знал. – Может быть, – наконец выдохнул он. Для Арми, в тот момент, этого было более чем достаточно. ========== Часть 11 ========== Кайла, прислонившись к горячей от солнца стене, задрав хитон, громко и нарочито стонала, пытаясь закинуть руку на шею Арми, и изогнуться для поцелуя. — Да не дёргайся! Стой ровно! — рявкнул Арми, отстраняясь от её влажных губ и липких ладоней, прижимая ее голову к стене. Он толкался в её мягкое, податливое тело с методичной, почти злой силой, не испытывая ничего, кроме раздражения и желания поскорее всё закончить. Кайла в ответ лишь активнее задвигала бёдрами, подмахивая, и застонала ещё громче, на всю округу. — О, да! Так, красавчик, ещё! Ещё! От её визга у Арми задергался глаз. Он грубо схватил её за волосы, оттягивая голову назад. — Хватит повизгивать, как свинья под ножом! Заткнись! — Хорошо, хорошо, — сдавленно прошипела Кайла, затихала ненадолго, но через мгновение снова издала придушенный, но отчётливый стон. Арми закатил глаза к небу, пытаясь абстрагироваться. Она ему опостылела ещё с утра, околачиваясь у прилавка, томно вздыхая и поправляя своё вечно сползающее декольте. Он вскипятился, когда ее массивная грудь уже десятый раз выпала из платья, собирая вокруг прилавка зевак, что интересовались дынями не Луки, а теми, что не вмещались в хитон Кайлы. Лука усмехался: — Ну что ты, сатир, как недотрога. Облагодетельствуй даму, раз пристаёт. Твой нимфенок все равно ещё не созрел, не готов, а пар-то спускать надо. И то правда! В итоге эта «правда» привела его сюда, в этот зловонный угол. Он толкался агрессивнее, думал лишь о том, что лучше бы поласкал себя в одиночестве, грезя о бледной, упругой попке Тимоти и его смущённо сжатой розовой дырочке, а не об этом жирном, вечно влажном и громком теле «невесты» своего возлюбленного. — Всё, я кончаю, — хрипло выдохнул он и, поспешно вытащив член, излился на её мясистые ягодицы и спину. — Ой! — обиженно ахнула Кайла, оглядываясь. — Надо было в меня! Арми мрачно посмотрел на неё, поправляя тунику. — Вот ещё, размечталась, — буркнул он и от души шлёпнул её по заду, отчего плоть заходила волной. — Жених пусть пусть в тебя заканчивает! - Да, он слабый по-мужски, я ему всё помогаю-помогаю, а он никак не взберется на меня! Мямля! - капризно пожаловалась Кайла. - Не то что ты! Арми брезгливо поморщится. - Пошла отсюда. И больше сюда не приходи. Кайла, обиженно надув губы, опустила хитон, прикрывая залитый спермой зад, и заправила в одежду выбившуюся грудь. — И не приду больше… сегодня! Завтра приду! — бросила она вызывающе. Арми лишь мрачно смотрел ей вслед, пока она, вскинув грудь и нарочито виляя бёдрами, не скрылась за углом, бросив на прощание соблазнительный взгляд. Идиотка! Дождавшись, пока она уйдёт, Арми вышел к прилавку. Лука, пересчитывая монеты, подмигнул ему. — Ну что, пар спустил? — Главное, болезнь стыдную не заработать от этой клуши, — проворчал Арми, оглядывая товар. — О, да брось! Зараза к заразе не липнет, — отмахнулся Лука, указывая на корзину. — А вот это у нас сегодня не продаётся. Персики. Помял, пока вез. Выглядят не ахти, но внутри сочные. Арми взял один плод, самый красивый, что чудом уцелел и не был помят. Остальные и правда были неказистыми, с коричневыми бочками, помятые. Погладив персик в ладони, Арми почувствовал его бархатистую кожу и упругость. В голове молнией пронеслась картинка: бледно-золотистая, круглая, идеальная плоть, смущённо сжимающаяся под его взглядом. «Ну точно попка Тимоти», — пронеслось в голове. Не сдержавшись, он поднес персик ко рту и впился в него зубами так, как мечтал впиться в ту самую плоть. Сок, сладкий и прохладный, брызнул на губы. Вкус был божественным, но вид у остальных плодов, к несчастью, и вправду был жалким. В этот момент его взгляд пересекся с девушкой у прилавка. Она, скромно одетая, с корзинкой в руках, разглядывала его с нескрываемым любопытством и интересом, который выходил далеко за рамки покупательского. — Персики желаете, дева? — спросил Арми, облизывая сок с губ и демонстративно откусывая ещё кусок. — Самые вкусные и сочные в городе. Девушка печально осмотрела корзину с помятыми плодами. — Я бы взяла… Но вид у них, право, очень непрезентабельный. На стол гостям не поставишь. Афродита, покровительница красоты и изящества, такое не оценила бы. — Афродита? — Арми громко рассмеялся, и в его смехе прозвучала та самая стальная нотка, которая уже собирала толпы. Лука, почуяв начало нового представления, удовлетворённо потер руки. Арми обошёл прилавок и встал рядом с девушкой, обращаясь уже ко всей начинающей стекаться к их прилавку агоре. — Афродита! - Лука торжественно забрал корзину с персиками с прилавка, изобразив ладонью приглашающий на «сцену» жест. Арми, благодарно кивнув своему режиссеру, послушно запрыгнул на «трибуну». - Она же Венера! Она же Киприда! Она же Киферия! Не важно! Вы только послушайте! Богиня, которая родилась из морской пены морской и… чего там ещё? Ну? Ну? - Арми окинул наигранно вопросительным взглядом толпу. - Конечно, же вы не знаете! И из отрезанных гениталий своего же деда, Урана! Красиво, да? Ха! Уже с самого начала — кровь, насилие и гениталии! О которых, конечно, в официальных версиях любят молчать, прикрывая всё пеной морской! Толпа замерла, заинтригованная такой дерзостью. Девушка покраснела, но не ушла. — Она, эта покровительница красоты, — продолжал Арми, размахивая недоеденным персиком, — замуж вышла за самого уродливого бога, Гефеста. Почему? Да потому что Зевс так захотел! Сговор, политика! И что она делает? Правильно, сразу начинает ему изменять со всем Олимпом: с Аресом, с Гермесом, с кем попало! Рожает детей налево и направо! Это какой пример для смертных? Это идеал красоты? Какой, лишь внешней! Не внутренней! Он подошел ближе к девушке, его глаза горели. — Она, говорят, дарит любовь. А на деле? Она подкинула Пасифае страсть к быку, и та родила Минотавра-чудовище! Она внушила Нереиде любовь к смертному, а когда та возроптала, превратила её в чудовище — Сциллу! Она поссорила из-за яблока трёх богинь и заварила целую Троянскую войну! Миллионы смертей — лишь из-за её тщеславия! Он швырнул объеденный персик в сторону и взял новый, самый неказистый. — Ваша Афродита! Снаружи — блеск, красота, идеал. А внутри — интриги, ревность, разрушение и пустота! Она не дарит любовь — она селит страсть, которая сжигает дотла! В этом нет жизни! А этот персик… — он поднял его высоко, — Он некрасив. Помят жизнью. Его трясли в телеге, он падал, его мяли. Но внутри — настоящая сладость! Честный сок! Он просто… есть. Он уязвим, как уязвимо все, что наполнено жизнью, а не пустотой! И он — настоящий. Он сунул персик в руки ошеломлённой девушке. — Бери. Поставь на стол. И, гордо надкусив сладкую мякоть, скажи гостям - если те будут кривиться, не желая вкушать живое явство. Этот персик - не подношение пустышке Афродите. Это — гимн! Гимн тому, что суть важнее блеска! Толпа взорвалась смехом, аплодисментами и одобрительными возгласами. Лука, сияя, закричал: «Персики жизни! Кому персиков жизни! Дешевле яблока раздора, но слаще в сотни раз!» Начался ажиотаж. Лука не справлялся с наплывом покупателей. Арми, вздохнув, встал за прилавок, начал набивать холщовые мешки, отсчитывать монеты. Лица покупателей начали постепенно сливаться в одно пятно. И сквозь этот шум, сквозь гомон голосов, он услышал другой. Тихий, чистый, узнаваемый до боли в самом основании черепа. — Оливер! Арми замер, сжимая в руке несколько медных оболов. Он поднял голову. На краю толпы, с тем самым холщовым мешком в руках, стоял Тимоти. Его глаза, широкие и ясные, смотрели прямо на него. В них читался шок, смущение, остатки зачарованного внимания от услышанной речи. Он улыбнулся смущенно, коротко облизнув свои пухлые губки, и попросил. - Придержи мне пару персиков жизни! Арми усмехнулся, окинув Тимоти полным радости взглядом. «Непременно, моя сладость! Непременно!» ========== Часть 12 ========== Когда последний довольный покупатель, согнувшийся под тяжестью своего мешка, скрылся в пыльной дымке агоры, у прилавка воцарилась благословенная тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух. Лука, растягивая затекшие мышцы спины, бросил взгляд в сторону и хитренько усмехнулся. — Ну что, герой рыночной площади, — произнес он, начиная смахивать с прилавка сор и мятые листья. — Иди, твоя красота заждалась. Вон, топчется у колодца, застенчивая лань. Арми, вытирая липкие от персикового сока руки о тряпицу, молча кивнул. Он наклонился и из-под прилавка, из тайного закутка, достал горсть персиков — тех самых, что бережно отложил с утра: идеально круглых, румяных, без единой вмятины. Жемчужины среди помятых плодов. Не говоря ни слова Луке, он самодовольно ухмыльнувшись, направился через площадь к каменному колодцу, где в тени высокой смоковницы стоял Тимоти. Юноша улыбнулся и шагнул навстречу. Его лицо, освещенное пробивавшимся сквозь листву солнцем, выражало смутное ожидание, смущение и все ещё не угасшее восхищение. — Держи, — просто сказал Арми, его голос после недавнего крика звучал хрипловато и глубже обычного. Он взял у Тимоти холщовую сумку и начал бережно, один за другим, укладывать в неё персики, будто укутывая в ткань драгоценности. — Эти... не помялись. Самые лучшие. — Спасибо, — тихо отозвался Тимоти, и его взгляд скользнул с плодов на руки Арми, затем на его лицо. Завершив свою заботливую работу, Арми заколебался на миг. Потом, медленно, почти нерешительно, поднял руку и положил ладонь на узкое, хрупкое плечо Тимоти. Прикосновение было тёплым и твердым. Он погладил плечо большим пальцем, едва заметное движение, полное невысказанной нежности. — Пройдемся? — спросил Арми, кивнув в сторону тенистой аллеи, ведущей от площади. Тимоти лишь кивнул в ответ, и его губы тронула робкая улыбка. Они развернулись и пошли рядом, нога в ногу, их фигуры — одна мощная и широкая, другая изящная и тонкая. — начали удаляться, медленно сливаясь с вечерними сумерками, наступавшими на агору. Лука, наблюдавший за этой немой сценой с прилавка, удовлетворённо хмыкнул. Его взгляд упал на пустую, пыльную корзину из-под персиков, стоявшую у его ног. В глазах старика мелькнул хитрый блеск. — А ну-ка, — пробормотал он себе под нос, и его губы растянулись в ухмылке. Он щелкнул пальцами — один раз, легко и почти беззвучно. Воздух над корзиной дрогнул, запахло сладкой прелью и летней пыльцой. И в следующее мгновение корзина, только что пустая, оказалась наполнена до самых краев. Но не персиками. В ней, крупные, алые, блестящие каплями росы, лежали идеальные, только что собранные ягоды клубники. Аромат был таким густым и соблазнительным, что несколько пролетавших мимо пчёл сразу же свернули в сторону. Лука потрогал одну ягоду, удовлетворённо кивнул и принялся насвистывать какую-то старую, забытую мелодию, глядя вслед двум удаляющимся фигурам. Рынок засыпал. А в лавке торговца уже зрело новое, волшебное изобилие. ========== Часть 13 ========== Крыша старого зернохранилища на окраине города была покатой, и черепица местами проседала под ногами. Арми взобрался наверх с ловкостью дикой кошки — новая, человеческая форма не отняла у него врождённой грации. Он развернулся и протянул руку Тимоти, который нерешительно топтался внизу у приставной лестницы. — Давай, я помогу, — голос Арми звучал ободряюще. Его пальцы крепко обхватили запястье Тимоти, потянули на себя. Когда тот оказался рядом, Арми, не отпуская его руку, обнял за талию, чувствуя под тонкой тканью хитона хрупкость ребер. — Осторожно, здесь скользко. Вот так. Они полезли выше, перебираясь с крыши амбара на чердак мельницы. Арми, подсаживая Тимоти под колено, почти поднял нимфа, помогая ему найти опору, его ладонь привычно машинально легла под ягодицу, поддержала, почувствовав знакомую, сводящую с ума упругость. Тимоти вздрогнул от неожиданного прикосновения, покосился на Арми, но не вырвался, принимая помощь. — Мы могли бы просто прогуляться по набережной, — пробормотал он, цепляясь за покатую поверхность. — Зачем забираться так высоко? — Потому что здесь я живу, — просто ответил Арми,поднявшись следом и придержив качнувшегося нимфа за талию. — И отсюда открывается самый красивый вид. -Вид? Да мы почти на отшибе! Вся красивая архитектура позади! Тут только крепостная стена и… -Архитектура? - усмехнулся Арми. - Я про настоящий вид! На реку, горы, на море вдали. Луга цветочные видны с пасущимися мустангами. Птиц слышно, нет запаха пыли и пота. И даже, если присмотреться, открывается обзор на кромку леса. -А! - опешил Тимоти и даже немного смутился своей недогадливости. - На такое… Они наконец добрались до слухового окна, втиснулись внутрь и оказались на просторном, пыльном чердаке. В уголке, заставленном ящиками и укрытом грубыми, но чистыми тканями, виднелось подобие жилья: матрас на полу, глиняный кувшин, небольшой сундук. И из этого уюта, с тихим, радостным мурлыканьем, навстречу им вышли три кошки — белая, рыжая и черная. — А вот хозяйки моего жилья, — усмехнулся Арми, доставая из своей сумки горсть сушеной рыбы. Кошки тут же обступили его, потираясь. — Прожорливые звери очага. Тимоти, растянув губы в ласковой улыбке, присел на колени, принявшись гладить увлеченных рыбой кошек по мягкой шерсти. Он окинул любопытным скромное убранство комнаты и мягко заметил: — Для странствующего сказителя, который столь успешно помогает рыночному торговцу и собирает целые толпы, ты живешь…слишком скромно, Оливер. Арми, закончив угощать кошек, повернул лицо к Тимоти . В его глазах мелькнула хитрая, знающая искорка. — Вид из окна компенсирует всё, — сказал он и подошел к большому окну, завешенному потертым, но ярким ковром, служившим занавесью. — Чердак не самый уютный, я не спорю. Но посмотри…какой вид! Он одернул полотнище, и в открывшуюся раму хлынул поток вечернего закатного золотого света. Тимоти замер на месте, а затем медленно подошел к окну. Его глаза расширились. Отсюда, с высоты, открывалась панорама, от которой перехватывало дыхание. На западе, за зубцами городских стен, темнели могучие силуэты гор, утопающие в лиловой дымке. На юге, между холмами, синела бескрайняя полоса моря, сливающаяся с небом на горизонте. А на востоке, едва угадываемый, лежал темно-зеленый лоскут леса — того самого, чье имя он забыл, но чей зов слышал во сне. — Боги… — выдохнул Тимоти, прислоняясь лбом к прохладному стеклу. — Это… невероятно. — А у тебя какой вид из окна? — спросил Арми, его голос прозвучал совсем близко, сзади. Тимоти, не отрывая взгляда от далей, смущенно признался: — На задний двор. Где женщины стирают одежду и кричат на детей. И на глухую стену соседнего дома. В следующее мгновение он почувствовал тепло за своей спиной. Арми не спеша приблизился и поставил ладони на подоконник по обе стороны от него, мягко заключив его в пространство между своими руками и окном. Он не обнимал его, но их тела почти соприкасались. Тимоти замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Затем Арми наклонился чуть ближе, и его дыхание, теплое и неровное, коснулось уха Тимоти. — Этот вид… — прошептал Арми, и в его голосе звучала грусть и странная нежность, — он хоть и прекрасен, но далек. И во всем нет никакого смысла без… Он запнулся… Тимоти весь покрылся гусиной кожей. Сердце забилось где-то в горле, но он не отшатнулся. Наоборот, медленно, будто против своей воли, повернул голову, чтобы встретиться с его взглядом. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В глазах Арми бушевало море — тоска, надежда, та самая древняя, дикая страсть, сдержанная человеческой формой, но не усмиренная. —Без чего? — сдавленно выдохнул Тимоти, глядя на Армии снизу вверх, краснея до корней волос. Кажется, это был идеальный момент для поцелуя. Наверное. Арми не знал. Он не знал, как понимать что можно двигаться дальше. Человеческие ухаживания были для него процессом, очень смутно понятным. Будь он сейчас в лесу, он бы уже повалил Тимоти на какой-нибудь полянке, зацеловал бы с ног до головы, искусал бы его всего, и уже сношал бы свою звездочку в его сладкий ротик и нежную попочку, не оглядываясь, да так, что весь лес бы засиял новыми красками, но… Они были не в лесу. В этой тишине чердака, под пристальными взглядами кошек и в золотом свете заходящего солнца, самый развратный, похотливый и наглый сатир всей Элады в нерешительности смотрел на губы своего любимого нимфа, гадая… Спугну? Не спугну? - Да, ничего. Не важно, - качнул головой Арми, делая шаг назад, отступая так, что, казалось, даже кошки опечалено в унисон хлопнули по полу хвостами. Тимоти неловко опустил глаза, и громко прочистил горло, отмечая. - Ну неважно так не важно, - кажется Тимоти был немного… расстроен? - Мне бы уже идти, сегодня вечером Геракл возвращается из Аркадии. Будет пир. - Ммм… ну куда без оргий, - закатив глаза фыркнул Арми, а затем предложил. - Провожу? Тимоти кивнул, соглашаясь. - Да, я с крыши без твоей помощи не слезу, а дальше сам. ========== Часть 14 ========== Рассвет только начал золотить черепичные крыши, а на рыночной площади уже стоял стук ящиков и негромкая ругань. Лука готовил прилавок, а Арми, с лицом мрачнее тучи, без энтузиазма переставлял тяжелые корзины из телеги старика наземь. Лука бросил на сатира оценивающий взгляд и, с отеческой улыбкой выслушав его сбивчивый, раздражённый рассказ о вчерашнем вечере на чердаке, только качнул головой. — Ну что ж ты, сатир, растерялся? — вздохнул Лука, расставляя сочные помидоры вровень с огурцами. — Момент был идеальный. На фоне заката, вид на весь мир, он весь такой… готовенький. Надо было целовать! Арми злобно швырнул корзину с луком. — Спугнуть не хотел! — процедил он сквозь зубы. — Ты же сам твердишь: у вас тут, в вашем человеческом мире, эти… предварительные игры важны. Терпение, нежность, подарочки-доверялочки. — Он с такой силой швырнул следующую корзину уже с морковью, да так, что Лука нахмурился. — У меня на кону все! Понимаешь! Не могу рисковать! Будь моя воля, я бы с него прямо там, на том чердаке, сорвал эту дурацкую тогу, поставил бы в раскорячку у окна, на фоне всего этого вида… И оприходовал как следует. Сначала в его прелестную, тугую попочку, а потом, когда он бы разомлел, — в его сладкий, нежный ротик… И так по кругу! Ммм, боги, как же я по нему соскучился… Лука сморщился, будто от кислого вина. — Ну, «оприходовать», как раз, и не надо. А вот невинный поцелуй… он был бы очень к месту. Тёплый, бережный. Чтобы память тела разбудить, а не испугать. — Он махнул рукой, поняв, что конструктивного диалога с представителем сатирьего племени не получится. — Впрочем, не суть. Момент уплыл. В следующий раз не топчись на месте. Чувствуешь, что тянет — действуй. Но без резких движений и лесных варварских замашек! Арми мечтательно, почти болезненно выдохнул, глядя в ту сторону, где находился дом Геракла. Потом тряхнул головой, отгоняя сладкие грёзы, и упёрся руками в бока, тоскливо посмотрев на корзины у прилавка. — Ладно. Что там у нас на сегодня? Какой товар «дня»? — спросил он. Лука безрадостно махнул рукой в сторону дальнего угла, где грудами лежали тёмно-фиолетовые, уже слегка увядшие баклажаны. — Вон они, красавцы. Ещё день-два — и черви заведутся. Совсем не идут. Арми подошел, взял в руку один увесистый плод, ощутил его прохладную, гладкую кожу. Он покрутил баклажан перед лицом, поджав губы в задумчивой гримасе. — И куда ты столько привёз? На целую армию персидского царя? — Оптом было дёшево, — буркнул Лука, почесывая затылок. — Думал, разойдутся. Кто ж знал, что никому не нужны. Арми задумчиво покачал баклажаном, его взгляд стал отстранённым, стратегическим. В этот самый момент с крыши ближайшего дома, прямо напротив, золотой петух взметнулся на конёк и огласил округу победным, пронзительным криком. Он обозначил не просто утро, а начало нового дня. Арми медленно поднял глаза вверх, на этот звук. Взгляд его, только что мечтательный, стал острым и холодным. Он перевёл его с петуха на баклажан в своей руке, а потом — на безнадёжную груду неликвидного товара. *** Он вышел из полутемной лавки гончара, лениво потягиваясь, как кот на солнце. Рыжий парнишка-гончар, что с утра строил Арми глазки, остался внутри — тихий, послушный с очень старательным ротиком и нежными, умелыми руками. Поправив складки туники в районе паха, Арми направился к прилавку Луки, на лице играла довольная усмешка. Однако уже на подходах к ряду его брови поползли вверх. Возле лавки толпился народ. Ажиотаж без Арми? Как же так? — мелькнула у сатира оскорблённая мысль. Вернее, не народ толпился, а стояла плотная, организованная группа. Не покупатели — охрана. А в центре, мощной скалой, возвышался сам Геракл. Свита из пары воинов и слуг обступила прилавок, где Лука что-то старательно объяснял. Арми подошёл ближе, втиснувшись в кольцо зевак, и насторожился. Геракл говорил низким, властным голосом: - …слуги вчера взахлёб рассказывали. «Сказитель», «переворачивает все мифы с ног на голову». Заинтриговали. Где он? Я послушать хочу! Лука, разводил руками, играя роль простодушного торговца: - Да он, герой, человек вольный! Хочет – помогает старику, хочет – по городу гуляет, захочет и вовсе уедет - странствующие сказители - они такие. Утром заходил - помогал, а куда потом подался – знать не знаю. Но… — Лука сделал паузу, его взгляд скользнул по бокам баклажанов, — Если бы, ты, герой, скажем, для своего знатного пира эти баклажанчики приобрёл,.. может, я бы и призадумался, где того сказителя искать. Сильно бы призадумался Геракл фыркнул, с презрением глянув на груду овощей. - На последнем издыхании твои баклажаны, старик. Червивые будут. Не куплю! Передай сказителю, когда увидишь – приглашаю на пир. Послушаем его байки! В этот момент Арми решил, что пора. и шагнул вперёд, его голос прозвучал чётко и чуть насмешливо: - Приглашение он сможет рассмотреть лишь в том случае, если эти почтенные баклажаны обретут нового хозяина. А так — дел, знаешь ли, по горло. Срочных дел. Все взгляды разом устремились на него. Геракл медленно обернулся. Его пронзительный, оценивающий взгляд скользнул по золотым кудрям, смуглой коже, ярким глазам цвета морской волны. В них мелькнуло лёгкое недоумение. -Лицо… будто знакомое. Где я тебя видел? - Нигде! — парировал Арми, непринуждённо опираясь о прилавок. — Единственного «героя», - саркастично выдавил Арми. - которого я видел лично, звали Тесей. В толпе слуг прошел сдержанный шёпот. Геракл улыбнулся, в уголках его глаз заплясали искорки уважения. - Тесея знаю. - Еще б не знал, - усмехнулся Арми. - Для меня честь знать его! - с уважением отметил Геракл. - Он - великий человек! - А для меня - не честь вовсе! - фыркнул Арми но без тени даже малейшего уважения. - Убийца несчастного Минотавра и предатель наивной Ариадны! Отрыжка Эллады! - Ты не прав, сказитель! - возмутился Геракл. - Он - славный малый! - Вовсе нет, — холодно отрезал Арми, и в его голосе впервые зазвучала не игра, а сталь. — Подлец, и точка! Геракл скрестил руки на груди. Вызов был брошен прямо в лицо, и это его заводило. - Вся Эллада чтит его героем, а ты… - И что же, идиотов много, вся Эллада пойдет прыгать с моста, и мне идти? Или если все говорят, что земля плоская, то я что же, верить должен на слово? Почему же с нее до сих пор никто не упал?! - усмехнулся Арми. - У меня своя голова на плечах! Зерна от плевел отделять умею! - Поясни! Арми усмехнулся. «Приказывать вздумал!» - Сперва – баклажаны. Для вашего пира. Потом – поясню! Геракл громко рассмеялся, его смех загремел над площадью. - Наглый! Ладно. Покупаю мешок. - Три, — без тени смущения парировал Арми. — История того стоит, - заверил Геракла Лука. - Два. - Три. Цена – истина. - Два мешка и твоя история. Третий – если впечатлишь! Они на мгновение измерили друг друга взглядами. - По рукам, - согласился Арми. - Говори! - приказал Геракл. - Сначала — баклажаны. Для вашего щедрого стола. Потом — расскажу. Детально. Геракл громко, раскатисто рассмеялся. Они на миг замерли, буравя друг друга взглядами: прославленный герой, привыкший брать всё силой или славой, и сатир, научившийся торговаться словами, как кинжалами. Наконец Геракл кивнул, широко ухмыляясь. - Милена, - Геракл обратился к своей главной служанке-хозяйке. - Рассчитайся с Лукой за два мешка да выбери из этого горя самые лучше баклажаны для праздничной мусаки. А ты, - Геракл властно посмотрел на Арми. - Говори. Но чтоб было жгуче, как перец! Арми усмехнулся и осмотрелся вокруг, замечая, как в придачу к свите Геракла вокруг лавки Луки собрались прочие покупатели и торговцы, уже в ожидании очередного шоу. Его губы растянулись в довольной ухмылке, а глаза сверкнули азартом. - Вы слышали миф про Минотавра? - громко вопросил он у толпы. - Конечно, слышали. Чудовище с головой быка в тёмном лабиринте. Жутко? Страшно? Герой Тесей, смелый и прекрасный, убивает его и спасает Афины от кровавой дани. Красиво! Пффф… - Арми скривится будто вкусил что-то отвратительное. - А теперь закройте глаза на красивую картинку и включите… - Арми обвел взглядом толпу, намеренно игнорируя Геракла, словно не тот спонсировал все его выступление (любой другой бы старался заглядывал бы герою в рот, но не Арми). - Голову! Давайте, как гончар, разомнём эту глиняную байку и посмотрим, что внутри. Арми взял с прилавка яблоко и повертел его в руках. - Начнем с начала! Откуда взялся «монстр»? Был царь Минос. Попросил у Посейдона быка для жертвоприношения. Получил – такого красавца, что жалко стало резать. Подсунул другого, помельче, а красивого оставил себе. Думал, что обманул бога. А богов, как известно, обманывать – себе дороже. Наказание? Конечно! - Арми хохотнул изображая игривое кокетство, а после его лицо исказилось в жестокой гримасе. - Проклятье! Но не на него! На его жену, царицу Пасифаю насылают неудержимую, позорную страсть… к тому самому быку, - Арми ловко забросил яблоко в толпу, - Вот вам и корни «чудовища». За грех не царя-обманщика наказали. Наказали женщину. Унизили её до скотоложества. И ребёнка, что она родила, обрекли с первого вздоха быть воплощением этого позора. Его имя – Астерий. Вряд ли кто-то из вас знал! Геракл ухмыльнулся. В его ухмылке так и читалось: «Всем плевать, как звали чудище!» - Продолжим. Лабиринт. Дедал, гениальный мастер, строит не дворец, не храм. Он строит самую совершенную в мире… тюрьму. Для одного заключённого. Ребёнка. Мальчика, который никого не трогал, ни в чём не виноват. Его вина – в его рождении. Его существование – живое напоминание о слабости отца и унижении матери. Его кормят… чем? - Арми остановился и посмотрел в глаза ближайшему зрителю, - Его кормят людьми. Юношами и девушками, которых присылают из Афин. Детьми. Чтобы он, сын быка, стал людоедом. Голос Арми стал тише, но от этого ещё страшнее. - А теперь наконец – «герой». Тесей. Приплывает, чтобы положить конец ужасу. А какой конец он предлагает? Убийство. Не освобождение. Не попытку вытащить этого несчастного Астерия из ада, куда его бросили родные, расколдовать. Нет. Меч в сердце. И слава. Лавровый венок. Так кто здесь истинное чудовище? Мальчик, запертый в каменной утробе и вскормленный насилием, которого с рождения учили быть зверем? Или те, кто его туда запер: отец-лжец, бог-мститель, мастер-тюремщик и «герой»-убийца, который пришёл не спасать, а добивать жертву, чтобы его собственный народ вздохнул спокойно? Минотавр – не монстр. Он – кровавое пятно на совести всех, кто его создал и кто им воспользовался для своих целей. Он – зеркало, в котором отражается самое гнусное, на что способны «цивилизованные» люди и «великие» боги: сделать из невинности – ужас, а из ужаса – повод для славы! Геракл хмыкнул и вскинул бровь. Арми замолк. На рынке повисла тишина. Даже Лука с Миленой перестали перебирать баклажаны. - Столько лирики и громких слов. А итог один, - насмешливо вступил Геракл. - Тесей - герой, он спас Афины от кровавой дани и чудовища! А Минотавр был монстром, поедающим людей! И это факты, которые даже ты, сказитель, не можешь извратить, как бы не рвался вызвать сочувствие толпы к монстру! А метод, который Тесей применил - убийство, - самый быстрый и эффективный - Геракл облизнул зубы. - Героев не судят! - Но мы обсудим! - не удержался и покривлялся Арми, - Пусть Минотавр за своей бычьей головой не вызывает у толпы симпатии, но что же касается прекрасной принцессы Ариадны. - А, ну это, - немного нахмурился Геракл. -Она влюбляется в Тесея и дарит клубок ниток и меч. Без этой нити Лабиринт стал бы его могилой. Без любви и помощи влюбленной в него девы — он был бы ничем. Его величайший подвиг по сути совершен чужими руками и чужим умом. А что он, великий герой Эллады, даёт Ариадне взамен? - Арми усмехнулся, горько и громко. - Он бросает её спящей на берегу пустынного острова Наксос. - Не правда! Она сама сбежала! Он лично мне говорил! - начал настаивать Геракл. - Да-да. Конечно. Дудки! - усмехнулся Арми. - Он просто воспользовался ей, обещал жениться, но жениться планировал на другой, поэтому уплыл, оставив несчастную на погибель. Благодарность героя. Его слово ничего не стоит. Ариадна была для него не более, чем полезный ключ, который выбросили, открыв дверь к славе и не желая ею делиться! Впрочем, история банальная, герои любят умалчивать о неудобных нюансах своих подвигов! Кому как не тебе, сын Зевса, знать об этом! - дерзко усмехнулся Арми. В толпе повисла тишина такая, что можно было услышать, как летит муха. Все с ужасом уставились на Геракла, ожидая реакции. Ярость? Злость? Задетое эго? Вызов на поединок? Но Геракл удивил всех и… Начал хлопать. - Браво, сказитель, очень провокационно! - а после обратился к торговцу. - Лука, я покупаю третий мешок! А тебя… - Оливер, - смело представился Арми. - Оливер, - кивнул Геракл. - Я жду сегодня вечером на пир! Будь моим гостем! И приготовь еще пару еретических версий мифов! Повесели моих гостей! ========== Часть 15 ========== Пир в доме Геракла напоминал вакханалию, вышедшую из под контроля Диониса. Воздух был густым от запаха жареного мяса, пота и винных паров. Музыканты выбивали бешеный ритм, под который обнажённые танцовщицы и танцовщики извивались, их тела, блестящие от масла, сливались в едином чувственном хаосе. За столом, кроме хозяина, сидели и другие «сливки» героического общества: Тесей, хвастающийся новыми любовницами; Ясон, вдребезги пьяный, с важным видом рассказывающий о своём корабле «Арго» и не выпускающий из объятий пару хихикающих гетер. Пелей и Теламон, соревновавшиеся в перетягивании бычьей жилы; а также Кастор, брат-близнец, заигрывающий с танцовщицей прямо на глазах у своего вечно мрачного брата Полидевка. Арми сидел на краю этого стола. Его кубок с вином оставался полным. Он отстранял девиц, отводил взгляд от танцовщиц, всем своим видом излучая презрительное отчуждение. Его глаза, холодные и острые, как наконечники стрел, были прикованы к одной точке — к Тимоти. К Тимоти, который метался между пьяными героями и другими гостями, только и успевая подливать в их кубки вино. Ясон, поймав нимфа за руку, грубо тянул его к себе, заставив чуть не расплескать кратер, Геракл, по возможности, щипал его за тонкий бок. Тимоти, стараясь увильнуть от прикосновений, шел на зов требующего вина Пелея, который тут же шлёпнул его по заднице. Он выглядел как затравленный зверек. Его то и дело щипали, шлепали, гладили, дергали как куклу из стороны в сторону. Его роль виночерпия была пыткой. Каждый! Каждый норовил его задержать: Тесей грубо шлёпал по округлой, почти обнажённой под коротким красным хитоном ягодице, Ясон пытался обнять за талию и насильно усадить на колени, а какой-то бородатый воин, когда Тимоти наклонялся, чтобы наполнить кубок, с хохотом задирал ему одежду, демонстрируя всем его прелестную, смущённо сжимающуюся плоть. Тимоти краснел до корней волос, слабо уворачивался, пытался улыбаться, но в его глазах читался животный ужас и унижение. И каждый раз, спасаясь от одних лап, он попадал в другие. Взгляд Арми пересекался с его взглядом. На миг в широких, испуганных глазах Тимоти мелькало что-то — не узнавание, а отчаянный стыд. — Эй, сказитель! — рявкнул, обращая на Арми всеобщее внимание, уже изрядно пьяный Теламон. - Геракл говорил, ты мифы кромсаешь, как мясник тушу! - усмехнулся Тесей. - Ну-ка, про мой подвиг с Минотавром что-нибудь еретическое! Да погорячее! — Или Про Гидру, что ли, которую хозяин нашего стола придушил! - крикнул Ясон. — Я не нанимался клоуном для вашего пьяного угара, — ледяным тоном ответил Арми, даже не глядя на Теламона, следя, как Тимоти вырывается из цепких рук Пелея. - Я пришел отведать мусаки из баклажанов моего друга, Луки. - Ну так одно другому не мешает! - вмешался Геракл. Он давно заметил, как Арми следит за Элио. Хищная усмешка тронула его губы. Он грубо притянул к себе пробегавшего мимо Тимоти, усадив того себе на колени, и начал лапать нимфа на глазах у всех, не обращая внимания на слабые попытки того вырваться. — Вижу, наш гость неравнодушен к красоте, — провозгласил Геракл, сбрасывая хитон с плеча Тимоти и обнажая перед пьяной публикой его обнаженную, плоскую, бледную, с россыпью родинок мальчишескую грудь и страстно прижался носом к шее Тимоти, жадно вдыхая а после мокро целуя юношу и не отрываясь от нежного тела, упирающегося Тимоти, крепче сжал его в руках, лукаво подмигнув Арми. — Ради по-настоящему хорошей истории я готов освободить моего сладкого Элио от обязанностей виночерпия на одну ночь. В пользу… семячерпия, - он дернул коленом, подкидывая ужаснувшегося, посмотревшего на него круглыми глазами Тимоти, словно ребенка. - Последний разочек перед семейной жизнью, Элио. Может, понравится! - а затем обратился вновь к Арми. - Оливер! Выбери любого из моих славных друзей, разнеси его «подвиг» в пух и прах. А я отдам тебе Элио на целую ночь! Арми посмотрел в глаза Тимоти, а после медленно поднялся. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по компании, пока не остановился на Ясоне, который с самодовольной улыбкой наблюдал за происходящим, попивая вино. — Хорошо, — прозвучал звенящий голос Арми, заставив Ясона насторожиться. — Поговорим о "величайшем» морском путешествии". О походе аргонавтов. О «герое», который повёл за собой славных мужей за… чем там? Ах да, за Золотым Руном. Ясон медленно поставил кубок, его улыбка исчезла. Он, очевидно, не обладал самоиронией. — Давайте вспомним, — Арми сделал шаг вперёд. — Как всё было на самом деле. Не по слащавым песням, а по делам. Ясон, наследник престола, которого дядюшка Пелий, тоже герой, между прочим, отправил на верную смерть, чтобы не делиться властью. И наш «предводитель» даже не попытался восстановить справедливость дома! Нет, он собрал команду наивных силачей и поплыл совершать «подвиги» на другом конце света. Какие подвиги? Обманул царя Колхиды, похитил его дочь, использовал её знания, её магию на каждом шагу! Без Медеи ты, Ясон, был бы трупом на берегах Колхиды или насаженным на кол в собственном лагере! Она усыпила дракона, она помогла похитить Руно, она, в конце концов, убила своего же брата и разбросала его куски по морю, чтобы задержать погоню! Весь твой «подвиг» держался на преступной страсти и манипуляциях женщиной! А что герой? Похитил Руно, привёз его дяде, а тот… правильно, не отдал престол. И что ты? Опять не сразился за своё. Убежал с Медеей. А когда та стала тебе не нужна, когда появилась возможность жениться на царской дочери, ты просто вышвырнул её, как использованную тряпку! Ту, которая ради тебя предала семью, родину, совершила убийство! Итог? Герой-предатель, чья слава выткана из чужих страданий и чужих преступлений. Чья единственная собственная заслуга — умение вовремя пообещать и вовремя предать. Великий мореплаватель? Ясона аж перекосило. - Нет. Великий манипулятор и подлец. А «Арго» — не корабль героев, а лодка трусов и эгоистов, плывущая по морю чужих слёз и крови. В зале повисла гробовая тишина. Музыка стихла. Даже танцовщицы замерли. Ясон был багрово-красен, он вскочил, опрокидывая скамью. — Ты! Я тебя!.. Но Геракл громко, раскатисто рассмеялся. Его смех разорвал напряжённую тишину. А прочие герои схватили разъяренного друга, сдерживая его попытку наброситься на сказителя. — Ха! Прямо в яблочко! Сурово, Оливер, сурово! Но… забавно! — Геракл одобрительно хлопнул ладонью по бедру, на котором всё ещё сидел остолбеневший Тимоти. — Я исполняю обещание. Элио! — Геракл грубо подтолкнул нимфа в сторону Арми. — Иди. Сядь на колени нашему гостю-правдолюбу. Сделай ему приятное. Пусть вдохновляется дальше. Тимоти, пошатываясь, сделал несколько шагов. Его глаза, полные слёз стыда и смятения, снова встретились с горящим взглядом Арми. Весь зал смотрел на них — пьяные, жаждущие нового зрелища. Арми стоял неподвижно, сжав кулаки. Теперь между ним и его возлюбленным не было никого. Только несколько шагов позора, навязанных Гераклом. Когда Тимоти, весь трясущийся, как лист на ветру, дошел до него, Арми, не сдержавшись, сорвал с себя плащ и обернув в него своего драгоценного нимфа, закинул Тимоти на плечо и пошел прочь. ========== Часть 16 ========== Тишина внутреннего двора, нарушаемая лишь далеким гулом пира, показалась Арми оглушительной после адского гама пиршественного зала. Воздух здесь был прохладен и пах дымом из кухни и влажной землей. Он остановился, перевел дух и осторожно переложил Тимоти со своего плеча на руки, как бесценную и хрупкую ношу. Тимоти обнял его за шею, вцепившись в нее с силой отчаяния. Горячее, мокрое от слез лицо нимфа прижалось к его груди, и Арми почувствовал, как сквозь тонкую ткань туники проступает влага, а все тело юноши судорожно вздрагивает в немой истерике. — Где твоя комната? — тихо спросил Арми, и его собственный голос прозвучал непривычно хрипло. Тимоти, захлебываясь рыданиями, лишь бессвязно всхлипнул и махнул рукой в сторону низких темных построек для слуг, притулившихся у дальней стены. Не было сил даже на слова. Арми, прижимая его крепче, пошел туда, куда указал нимф. Его шаги были твердыми, но сердце бешено колотилось — не от усилия, а от этой тихой, детской беспомощности в его руках. Он дошел до указанной двери, плечом нажал на грубые доски, и они с скрипом поддались. Из темноты, освещенная теперь лунным светом с улицы, возникла заспанная Кайла. Ее волосы были всклокочены, а огромная обнаженная грудь раскачивалась в разные стороны. Из-за ее спины, щурясь от света, выбежали двое ее чернокожих нагих детей, маленькие и испуганные. — Цыц! Назад! — сердито шикнула Кайла на детей, не глядя на них, и они, похныкивая, юркнули обратно в комнату. Оттуда тут же донесся их перепуганный шепот: «Мама, а что с Элио?» Кайла, наконец, разглядела Арми и бледное, искаженное плачем лицо Тимоти у него на руках. Сон слетел с ее лица мгновенно, сменившись материнской тревогой. — Что случилось? — спросила она, голос ее был хриплым от сна, но твердым. Арми осторожно поставил Тимоти на ноги, но тот, шатаясь, почти упал. Кайла тут же подхватила его за талию, ловко и уверенно. Тимоти, в свою очередь, инстинктивно обвил ее шею руками, уткнувшись лицом в ее плечо, и его рыдания стали чуть тише, но оттого не менее горькими. — Пьянка... вышла из-под контроля, — глухо пробормотал Арми, отводя взгляд. Это жалкое описание казалось ему чудовищным преуменьшением, но других слов не находилось. Кайла метнула острый, сердитый взгляд в сторону освещенных окон хозяйского дома, откуда доносился хриплый хор пьяных голосов. В ее глазах вспыхнуло немое понимание. Затем она обратилась к Тимоти, и ее голос стал мягким, убаюкивающим, каким говорят с напуганным ребенком. Она начала ласково гладить его по зареванному лицу и волосам. — Ну все, ну все, не плачь. Все уже закончилось... Она подняла глаза на Арми. Ее взгляд был теперь деловым и вопрошающим. — Ему нужно вернуться туда? — тихо спросила она, кивнув в сторону дома. Арми неловко помялся. Впервые он смотрел на Кайлу и не видел в ней тупой, вульгарной клуши. Он видел усталую женщину с растрепанными волосами, заспанным лицом и материнскими руками, крепко держащими того, кто нуждался в защите. — Нет, — наконец выдохнул он. — Не нужно. Пусть... пусть ложится спать. Кайла кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. — Хорошо. Спокойной ночи, — сказала она просто, без привычного томного подтекста, без игривого взгляда. И, обняв за плечи все еще вздрагивающего Тимоти, мягко увела его в темноту своей комнаты, притворив дверь. Арми остался стоять один в лунном свете, слушая, как стихают за дверью всхлипы. ========== Часть 17 ========== Вода была прохладной, почти ледяной, и тихо обтекала их щиколотки. Тимоти сидел, уставившись на бледную кожу своих ног, почти соприкасающихся в воде с пальцами ног сидящего рядом Арми, мерцавших в зеленоватой глубине. Меленькие рыбешки, серебристые стрелки, сновали туда-сюда, будто что-то выискивая между пальцев ног. Он следил за ними взглядом, печальным и уставшим. Весь он был одной сплошной, тихой тоской. Арми сидел рядом, его плечо почти касалось плеча нимфа. Он молчал, давая тишине набрать вес, стать осязаемой. Потом, не говоря ни слова, потянулся к небольшой холщовой сумке, лежавшей позади. Его пальцы нащупали гладкую, прохладную поверхность. Яблоко. Не идеальное, с небольшим коричневым бочком, но сочное, пахнущее летом. Он положил его себе на правое плечо, где начинался изгиб ключицы. Задержал на секунду, убедившись, что Тимоти краем глаза заметил движение. Потом медленно, почти гипнотически, напряг мышцы плеча и спины. Яблоко покатилось. Не упало. Покатилось по дуге его плеча, перекатилось на бицепс, медленно скатилось по предплечью, покрытому легким золотистым загаром. Арми ловко поймал его в ладонь, уже у своего колена, и столь же плавно переложил в пространство между бедер Тимоти, аккуратно поместив плод в сложенные, неподвижные руки нимфа. Пальцы Тимоти инстинктивно сомкнулись вокруг прохладной кожицы. Он медленно поднял глаза — с яблока на Арми. В его взгляде, цвета потускневшей весенней листвы, было недоумение, усталая благодарность и глубокая, всепоглощающая грусть. Он попытался улыбнуться. Получилось что-то кривое, неловкое, немедленно соскользнувшее с губ. И тут воспоминание нахлынуло, как прилив ледяной воды. Вчерашний вечер. Грохот, хохот, липкие руки, запах перегара и пота. Позор. Он, выставленный на посмешище, как товар на аукционе. Он отвернулся, снова уставившись в воду, и его плечи сжались. — Часто у вас такие… пиры? — спросил Арми тихо, его голос сливался с шелестом воды о камни. Тимоти дернул плечом, жест был красноречивее любых слов. — С тех пор, как я выпил то зелье… впервые, - Тимоти нахмурился признаваясь. - Раньше, Геракл сказал, я их обожал. И мне было весело. - Нда, - буркнул Арми. - Так что угодно можно сказать! Ты все еще считаешь его хорошим человеком? — в голосе Арми не было упрека, лишь холодное, аналитическое любопытство. Тимоти нахмурился, его пальцы сжали яблоко чуть сильнее. — Утром он… подходил. Говорил, что на него нашла пьяная дурь. Что он не хотел распоряжаться мной как вещью. Просто так вышло. И что… — голос его стал совсем тихим, — что я не должен был слушаться. Что я слуга, а не раб. Арми усмехнулся, коротко и беззвучно. Звук был похож на падение маленького камешка в воду. — То есть, сам виноват, получается? Тимоти неловко, почти незаметно кивнул. Он поднес яблоко ко рту и надкусил. Хруст был громким в тишине. Сок, сладкий и чуть кислый, брызнул ему на подбородок. Он не вытер. — Я не знаю, — прошептал он, глядя на надкусанный плод. — Во всем виновато это зелье. Я не помню, кто я. Не знаю, как себя вести. Не знаю, к кому какие чувства испытываю. Что можно, что нельзя. Что дозволено по отношению ко мне, и мне по отношению к другим, а что — нет. Живу будто слепой - наощупь! Чувствую, будто меня… впихнули в чужую одежду. Тесную, неудобную. Или я плыву по течению и не знаю, как плыть. И меня несет. Непонятно куда. И этот пир… То, как они,.. это было ужасно. И женитьба на Кайле… Она мне не нравится. То есть не совсем, она хороший человек, но... Не то. И с Гераклом… мне неприятно. Я будто не я. Будто какой то другой. Сломанный. И внутри все… — он прижал ладонь к груди, — тут будто рвется. Куда-то. — Куда? — спросил Арми, и в его голосе впервые зазвучало напряжение, едва уловимая дрожь. Тимоти покачал головой, его взгляд уплыл за горизонт, туда, где городские стены переходили в сизые холмы. — Не знаю. Куда-то далеко. Туда, где леса. Луга. Большие реки и маленькие ручьи, что падают с камней. Водопады. И… — он запнулся, покраснел, снова надкусил яблоко, чтобы скрыть смущение, — И рядом с тобой… мне хорошо, спокойно. Будто я дома. В безопасности. Он сказал это так просто, так наивно, что у Арми перехватило дыхание. Это была не память. Это была тоска по дому, который душа помнила, даже когда разум забыл. Тоска по Дихсипее. По нему. Арми не стал ничего говорить. Он просто протянул руку и очень осторожно, кончиками пальцев, стер каплю яблочного сока с подбородка Тимоти. Прикосновение было мимолетным, но от него по коже нимфа пробежали мурашки. Тимоти замер, широко раскрыв глаза. В них, поверх грусти и стыда, вспыхнуло что-то новое. Не узнавание. Не понимание. Но странное, глубокое доверие к этому жесту, к этой тишине, к этому человеку, который катал ему яблоки по плечу и смотрел на него так, будто видел сквозь всю ту чужую одежду, в которую его насильно засунули. Он медленно доел яблоко, до самой сердцевины. А потом просто сидел, держа огрызок в руках, и смотрел, как рыбешки играют вокруг их ног, уже не чувствуя себя совершенно чужим в этом мире. ========== Часть 18 ========== Арми, мрачнее осенней тучи, брел к рыночной площади. Воздух был свеж, но его настроение отравляла горечь, кислая и знакомая. Он застал Луку, разгружающим с телеги странные, угловатые плоды. — Смотри, что привез! — бодро, не глядя, сказал Лука, водружая на прилавок груду крупных, грушевидных фруктов с бугристой темно-зеленой, почти черной кожурой. — Новинка! Из эфиопских земель, за морем. Называют… «агау-ка» что ли. Местные едят. Арми, машинально взяв один плод, ощутил его неожиданную тяжесть и маслянистую, неровную поверхность. Он покрутил его в руках. — Никогда такого не видел. И зачем, старик? Люди привычное любят. Что не знают, то и покупать не станут. Лука, протирая прилавок, хитро подмигнул: — А вот если такой болтун, как ты, с покупателем этот плод познакомит — разойдется влет! Нужно только историю подходящую придумать. Про богов каких. Или про героев. Ты же мастер. Арми угрюмо швырнул плод обратно в корзину. — Не в настроении я сегодня. В печали. Никого и с чем не буду «знакомить». Лука перестал улыбаться и прищурился, изучая сатира. — Догадываюсь, почему. Вчера твоего дружочка нимфа, как слышно, женили-таки. Ну что, как он? Взобрался на свою кобылку? Не опрокинула? — Лука беззлобно хохотнул, но, увидев, как лицо Арми стало каменным, поспешил сменить тему. — Ладно, ладно. Сиди, если хочешь. Посмотри, как торговля идет. Торговля, впрочем, не шла. Прохожие с любопытством косились на диковинные плоды, тыкали в них пальцем, спрашивали цену, как и с чем едят, но, услышав ее и не зная, что с этим делать, брезгливо морщились и шли дальше. «Черные незрелые груши», «камень какой-то» — доносились реплики. Арми сидел, подперев голову, и тупо наблюдал за мухой, ползущей по кожуре. От нечего делать он взял один фрукт, надрезал грубой зазубренной медной пластиной, которую Лука использовал для сыра, и с трудом отделил половинку. Внутри была бледно-зеленая, маслянистая мякоть и крупная коричневая косточка. Он ложечкой зачерпнул немного, отправил в рот и замер. Вкус был… странный. Не сладкий, не кислый. Маслянистый, травянистый, с ореховыми нотками. Непривычно, но… приятно. Насыщенно. — Неплохо, — нехотя процедил он. Лука оживился. — Видишь! А прелесть-то какая! Его и просто так есть можно, и в пюре растолочь, и к мясу, и с хлебом, и даже… говорят, эфиопы его с какао-бобами мешают, сладкое что-то делают. Универсальный плод! — Но энтузиазм старика разбивался о стену равнодушия покупателей. К полудню плоды, лежавшие на солнце, начали терять вид, кожура местами темнела, и вид у них становился совсем уж непрезентабельным. — Ну что, болтун, — вздохнул Лука. — Глянь, по твою душу кто идет. Арми встрепенулся, сердце бешено забилось. Он поднял взгляд, и на его лице на миг вспыхнула радостная, беззащитная улыбка. Но она тут же погасла, сменившись гримасой холодного разочарования. К прилавку, нарочито медленно и важно, виляя увесистой грудью и громадными бедрами?подходила Кайла. Она и правда выглядела теперь «замужней женщиной» — волосы были убраны под простую, но новую сетку, на шее болталась бусина, подарок «мужа», а в ее манере держаться было что-то от самодовольной хозяйки. Она несла пустую корзину и капризно поморщив носик, оглядывала ряды. — О, Лука! Что это у тебя за чудовище? — томно протянула она, указывая на плоды. — Диковинка, Кайла, диковинка! У твоих эфиопских друзей купил, — подыграл ей Лука. Кайла хихикнула, похабно подмигнув. — У моих друзей, Лука, совсем другие «фрукты» популярностью пользуются. Длинные, твердые, незаменимые. И от эфиопов, скажу я тебе, не отделимы. Арми скривился, чувствуя, как внутри всё сжимается от гадливости. Но он не выдержал и спросил, заставляя голос звучать ровно: — Как дела у твоего молодого супруга? Кайла не смогла сдержать громкий, визгливый смешок. Она оглянулась по сторонам, убедившись, что их слушают соседние торговцы, и наклонилась к прилавку, делая вид, что говорит по секрету, но на самом деле повышая голос, чтобы слышали все. — Ох, Оливер, Лука… Более нелепой первой брачной ночи я и представить не могла! Лука, старый сплетник, тут же навострил уши. — Ну-ну, делитесь, голубушка! — Дела семейные — не для чужих ушей, — с фальшивой скромностью сказала Кайла, но ее глаза жадно ловили взгляд Арми. Она ждала его вопроса. Хотела ему рассказать. Нуждалась в этом. Может думала поддразнить. Заставить ревновать? Дура! Далась она ему! Она-то ему была безразлична, но вот Тимоти… Арми? стиснув зубы, спросил: — Что же такого нелепого? Этого было достаточно. Кайла расцвела, как маков цвет. — Да он, бедняжка, как в воду опущенный! Боится, трясется. Обнять — не обнимет, погладить — не погладит. Целуется… — она фыркнула, — как несмышленый младенец! Лежит, как бревно, дышит еле-еле, будто мертвым прикидывается. Пришлось мне, знаешь ли, самой всё делать. И так его возила, и эдак… И губами, и руками… — она сделала многозначительную паузу, наслаждаясь вниманием. — Бесполезно! За всю ночь у него так… ничего и не встало. Ни-че-го. Уж, как расхныкался, совсем прекратила мучение. Спали в итоге как брат и сестра. Я уж думала, может, он мужеложец? Так он признался, что Геракл его принуждал, да и то ему, бедняге, не понравилось. Все зелье забвения винил в своей несостоятельности, но знаете ли, у плохого танцора всегда что то мешается, — Кайла снова хихикнула. — Вывод, милые мои? Он просто бестолковый. Ни на что и ни с кем не годный. Как этот ваш уродливый фрукт — с виду - непонятно что, внутри — масляная каша, и толку ноль. Но… безобидный. Не пьет, не бьет, заработанные драхмы все мне сдал как жене и хозяйке. Как еще один ребенок, только работающий и сиську не просящий. Для статуса замужней женщины сойдет. Развода просить не буду. Особенно… — она томно повела плечом, бросая Арми откровенный, приглашающий взгляд, — если попутно найду себе настоящего любовника. Сильного. Крупного. Красавца. Он не будет против, немощь свою признает, не отвергает. Арми, не скрывая отвращения, отвернулся. — Нет у меня времени быть чьим-то любовником. Фрукты надо продавать. Кайла надула губы и язвительно ткнула пальцем в ближайший темный плод. — Да кто ж этот… этот «агау-ка» купит? Бестолковый. Никому не понятный. И невкусный, наверняка. Прямо как мой Элио. Я из жалости это убожество не куплю, хватит мне и своего дома! Что-то в Арми надломилось. Горечь, ярость, обида за своего нимфа, за его невинность, за его растерянность, которую эта глупая, пошлая тварь называла «бестолковостью» — всё это слилось в один раскаленный шар. Он резко выпрямился. Его глаза вспыхнули холодным синим огнем. — ЗАТКНИСЬ! — прогремел его голос, заставив Кайлу отпрянуть, а всю округу замереть. — Ты назвала этот плод бестолковым? Ты, которая кроме сисястых дынь и вялых огурцов ничего в жизни не видела и не пробовала?! Он схватил тот самый, потемневший плод и высоко поднял его, как священный символ. — Люди! Подойдите! Посмотрите на этого изгоя! Не сладкий, как финик, не сочный, как персик, не душистый, как яблоко! Он — другой! И вы, в своем слепом невежестве, готовы пройти мимо, назвав его «никудышным»! - Лука не смог сдержать растекающейся по лицу улыбки, улыбки, предвещающей скорый ажиотаж. - Так же, как проходят мимо тихой, нежной души, не умеющей кричать о своей ценности на каждом углу! Покупатели и торговцы, уже знакомые с его выступлениями, начали оставлять свои дела, переглядываться и собираться. Лука лихорадочно начал выкладывать самые презентабельные плоды на самое видное место. — Вы знаете, кто на Олимпе такой же «непонятный», «неудобный» и «бестолковый» для тех, кто ценит лишь блеск и громкую славу? — голос Арми стал ниже, но от этого еще звонче. — Гефест! Да-да, хромоногий, потный, вечно закопченный кузнец! Его, творца величайших артефактов, сбросили с Олимпа за уродство! Его, чьи сети пленили самых могущественных богов, которому идиотка жена открыто изменяла с Аресом! Его считали второсортным, смешным, «неудачным» творением Геры! Арми с силой ударил ножом по плоду, разделив его пополам, и вытащил косточку. — Но что было бы с миром без Гефеста? Не было бы лучей Гелиоса! Не было бы дворцов богов! Не было бы щита Ахиллеса, не было бы Пандоры! Его сила — не в громких речах. Она — здесь! — Арми ткнул пальцем в маслянистую мякоть. — В глубине. В сути. В титаническом, терпеливом труде! Этот плод — как Гефест! Он не кричит о себе сладостью. Он — основа. Он — питательный, жирный, сытный! Он дает силу не для бессмысленных пиров, а для настоящей работы! Для созидания! Эфиопы-воины, славные своей выносливостью, берут его в дальние походы — горсть мякоти, и ты сыт на полдня! Из его косточки, — Арми показал на крупное семя, — выжимают масло, которое лечит кожу лучше любой амброзии! Его мякоть успокаивает желудок и ум! Он — не для мгновенного наслаждения. Он — для мудрой, долгой жизни! Он обвел толпу пылающим взглядом, и его глаза на миг остановились на воображаемой точке где-то за спинами людей — там, где был дом Геракла. — Так и есть души, которые вы по глупости зовете «бестолковыми». Они не горланят, не выставляют себя напоказ, не понимают ваших грязных, шумных игр. Их красота и сила — внутри. В тишине. В способности любить одну-единственную вещь так преданно, что даже в беспамятстве оставаться верным себе. Они — основа. Без них мир становится пустым, шумным и бессмысленным, как пир без хлеба, как кузня без огня, как… как брак без любви! Он швырнул косточку в толпу и взял ложку, зачерпнув мякоть. — Так что не смейте называть бестолковым то, чего не можете понять! Этот плод — дар земли, мудрый и терпеливый, как сам Гефест! А тот, кого вы по своему малодушию и слепоте считаете «негодным»… — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а сокрушительная, ледяная грусть, — тот, возможно, просто ждет, чтобы его увидели не глазами, а сердцем. И нашли в нем ту самую тихую, несгибаемую силу, которая держит на себе небесный свод. Покупайте «Агау-ка»! Плод Гефеста! Плод верной силы! Наступила тишина, а затем взорвалась криками и аплодисментами. Люди ринулись к прилавку, выкрикивая: «Мне плод Гефеста!», «Дайте силу кузнеца!». Лука, сияя, не успевал набивать мешки. Казалось, Кайлу в толпе просто смяли, оттеснили. Арми стоял, тяжело дыша, глядя на это безумие. В руке он все еще сжимал ложку с остатками бледно-зеленой мякоти. Вкус был все тот же — непривычный, маслянистый, глубокий. Вкус чего-то настоящего, что не нуждается в оправданиях. Он поймал взгляд Луки. Старик, отсчитывая монеты, кивнул ему с безмолвным, но понятным уважением. Битва за один фрукт была выиграна. Но война за его нимфа, его тихую, «бестолковую» и бесконечно драгоценную основу всего сущего для Арми, продолжалась. ========== Часть 19 ========== Вечерний воздух в амфитеатре был теплым и густым от запаха смешанного пота разгоряченной толпы, ладана и пыли. Арми уговорил Тимоти, свободного в вечер отсутствия хозяина в доме, развеяться и посмотреть новую трагедию. Для Тимоти их дружеская прогулка была отдушиной. Для Арми — тщательно спланированное свидание. Они сидели на хороших местах, не в первых рядах патрициев, но и не на задворках. На сцене разыгрывали изящную и трогательную историю о боге, пожелавшем познать смертную любовь. Не о Зевсе с его грубыми превращениями, а об Аполлоне, служащем пастухом у прекрасного юного царевича Гиацинта. Актеры были талантливы, декорации нарисованы с душой, и зрители затихли, увлеченные. Арми наблюдал за происходящим с легкой, снисходительной усмешкой. Он-то знал, как все было на самом деле. Знавал Аполлона. Видел его капризы, величие, смехотворные слабости. Эта прилизанная, облагороженная версия его страсти с Гиацинтом вызывала у него не раздражение, а тихое щекочущее любопытство, как у взрослого, смотрящего на старательную детскую игру. Но главным спектаклем для него был Тимоти. Нимф сидел, завороженный, ловя каждое движение на сцене. Его губы были чуть приоткрыты, весенние глаза широко распахнуты. В моменты пафоса он задерживал дыхание, в моменты печали его ресницы трепетали. Он верил. Впитывал красивую ложь, как губка. И в этой его полной, наивной самоотдаче искусству была такая пронзительная чистота, что у Арми сжималось сердце. Их плечи и бедра соприкасались на каменной скамье — тесно, по-дружески. Во время особенно трогательной сцены, где «бог» открывал свою истинную сущность влюбленному в него смертному, Тимоти наклонился. Его губы, пахнущие медом и чем-то неуловимо-сладким, коснулись завитка уха Арми, и теплое дыхание пробежало по коже. — Представь, — прошептал он, не отрывая взгляда от сцены, — что это не выдумка. Что такие существа правда ходят среди нас. Притворяются людьми. Внутри Арми всё оборвалось и звонко забилось. О, дитя мое, если бы ты знал. Он медленно повернулся их взгляды встретились. Его губы, намеренно, едва заметно, коснулись мочки уха Тимоти, а потом, будто случайно, скользнули по чувствительной линии челюсти к шее, когда он отвечал шепотом: — Легко. Вот я, к примеру, — голос его звучал как бархатный смешок, — на самом деле сатир. Замаскированный. Тимоти вздрогнул от щекотки, и по его шее пробежали мурашки. Он фыркнул, отстраняясь на сантиметр, и толкнул Арми плечом. — Дурак. Серьезно говорю. Заладил! — А я серьезен, — парировал Арми, его губы снова были опасно близко. — А ты… смотри-ка… вылитый лесной нимф. Точь-в-точь. На сцене в этот момент нимфы хором славили красоту божества. Тимоти покосился на них, потом на Арми, и горькая тень скользнула по его лицу. — Какой же я нимф? — он говорил вполголоса, чтобы не мешать соседям. — Нимфы — это грация, страсть, чувственность, сила… А я… — он замолчал, сглотнув. Сказать «бестолковый» вслух здесь, в этом храме иллюзий, казалось кощунством. Арми воспользовался паузой. Он не стал произносить страстных тирад здесь, при всех. Вместо этого он наклонился и начал шептать прямо в его ухо, так тихо, что слова тонули в репликах актеров, но были ясны как божий день: — Ты ошибаешься. Посмотри на себя. Твои волосы — не просто каштановые. Это цвет запекшейся хвои на закате. Твоя шея — изгиб лебединой шейки, которую хочется провести губами, чтобы почувствовать, как бьется пульс. А твои глаза… — Арми сделал паузу, заставляя Тимоти инстинктивно повернуть к нему лицо. — В них не весенняя листва. В них — глубина лесного озера, где прячутся наяды. И в них сейчас отражается сцена, но должно отражаться небо и верхушки деревьев. Ты создан для другого. Для дикого танца под луной, а не для этих скамеек. Твоя нежность — это не слабость. Это оружие, которое сводит с ума тех, кто умеет его ценить. Ты просто… не там и не с теми. Тимоти слушал, и щеки его заливал румянец, видимый даже в полумраке. Он снова толкнул Арми, на этот раз слабее. — Прекрати… — прошептал он, и в его голосе была паника, но не злость. — Не смущай меня. — Я не смущаю, — Арми чуть отстранился, давая ему передышку, но его взгляд продолжал жечь. — Я называю вещи своими именами. Тебе не нравится с женщинами потому что их природа тебе чужда, с мужчинами, потому что они грубы и прямолинейны. Тебе нужен… кто-то, кто более искусный, страстный кто понимает язык леса, кто может управлять стихией. Кто-то вроде… - Тебя? - Да. - Оливер! - Да-да! Меня. Тебе нужен сатир! Тимоти издал сдавленный смешок, отчаянно пытаясь вернуться к безопасной игре. — Ох уж эти твои сказки… Ладно, господин Сатир, — он игриво поднял бровь. — Раз уж ты такой всезнайка в мифических тварях… кто из наших знакомых мог бы скрывать свою сущность? Ну, кроме тебя? Арми, довольный тем, что напряжение спало, охотно подхватил игру. — Кайла? Полагаю, она — переодетая сирена. Только вместо скал она уселась у домашнего очага, и вместо песен у нее сплетни. Все так же заманивает грубых, лишенных вкуса голодных мужчин, но цель… куда прозаичнее. Тимоти фыркнул, прикрыв рот ладонью. — А вечно ворчащий торговец сырами Полярий? — О, это явно пигмей-скряга. Веками копит сырные круги в своей пещере-лавке и каждую ночь пересчитывает плесень, ревнуя к чужим успехам. От его взгляда молоко скисает прямо в кувшине. Они перебирали соседей, знакомых, служанок, господ, солдат, актеров в театре, и смех Тимоти становился все свободнее и звонче. И тогда, уже почти в конце представления, он сказал, понизив голос: — А вот Лука… Лука подозрителен. Арми насторожился. — Чем? — У него вечное изобилие, — уверенно прошептал Тимоти. — Вчера были финики из Аравии, сегодня — гранаты, о которых все уже забыли. Его телега старая, а запасы… волшебные. Откуда он берет фрукты не по сезону? Что, если он не просто торговец? Что, если он… ну, не знаю… мелкий божок урожая или дорог? Или у него есть тайный источник? Мысль, яркая и неотразимая, озарила Арми. Вспомнилась корзина с клубникой, которая, казалось бы. давно отцвела. Улыбка, всегда игравшая на губах Луки, вдруг показалась исполненной тысячелетней мудрости. — Ты знаешь, — медленно сказал Арми, глядя на сцену, но не видя ее. — Это… гениально. И чертовски логично. — Давай проследим за ним! — Тимоти оживился, его глаза горели азартом первооткрывателя. — Узнаем, куда он ездит за товаром! Это же будет настоящее приключение! Арми посмотрел на него — на этого потерянного нимфа, который сейчас сиял от простой идеи детской слежки. Его сердце переполнилось такой нежностью и надеждой, что стало трудно дышать. — Опасная затея, — притворно нахмурился он. — А вдруг он и правда божество? Разгневается. — Тогда ты, как могущественный сатир, защитишь меня, — парировал Тимоти с внезапной дерзостью, которой Арми не видел в нем со времен Дихсипеи. Арми рассмеялся, тихо и счастливо. — Договорились. Послезавтра, на рассвете. Будем вести слежку. - Но, если что, — это твоя идея. — Естественно, — кивнул Арми, и его улыбка была солнечной. Представление заканчивалось. Актеры кланялись. Арми не видел финала. Он видел только лицо Тимоти, озаренное азартом и доверием. ========== Часть 20 ========== Рано утром, в сизых, молочных сумерках, когда город только просыпался, а воздух был влажным и холодным, Арми и Тимоти встретились у глинобитного домика на окраине, где жил Лука. Тимоти, закутанный в простой плащ, дрожал от предрассветного холода и волнения. Арми стоял рядом, невозмутимый и бдительный, как охотник. Вот скрипнула дверь, и старик, кряхтя, вывел своего старого, серого ослика, запряг его в легкую тележку, покрытую холщовой тканью, и тронулся в сторону спящего города. Двое преследователей, стараясь оставаться в тени, последовали за ним. Лука ехал неторопливо, насвистывая песенки, болтая со своим ослом о погоде и заезжая в знакомые дворы, к заборам, где его уже ждали с корзинами. Он болтал с хозяйками, хлопал по плечу мужчин, щупал яблоки, обнюхивал груши, вертел в руках гранаты и… Ничего не покупал. Одному говорил: «Ой, да я у Феофана уже взял, лучше твоих!», другому: «У Николы договоренность, весь урожай сегодня его!». Он улыбался, кивал, брал на пробу фрукты, но монеты из кошеля не доставал. Телега оставалась пустой. Заинтригованные, Арми и Тимоти продолжили слежку. Они крались за повозкой, переглядываясь, их плечи и руки поневоле соприкасались в узких переулках. Шепот Тимоти: «Он же ни у кого ничего не покупает!» — встречался со смешками Арми в ответ. Лука доехал до порта, где уже швартовались лодки торговцев из далеких земель. Он подошел к эфиопским купцам, разглядывал их диковинные плоды, нюхал, задавал вопросы о цене и качестве… и снова, пожелав удачи, отошел, не купив ни единой штуки. Следуя за его телегой, едва поспевая за Арми, Тимоти обернулся на знакомый смех и увидел, как из лодки эфиопского торговца, поправляя тогу и волосы, вылезла его кокетливо хихикающая жена, которая также рано, как и он покидала дом, ссылаясь на раннее кормление у одной госпожи. Впрочем, Тимоти не разозлился, а лишь улыбнулся, спеша не отстать от Арми. Солнце уже поднялось, когда Лука, наконец, направил своего ослика на рынок. Площадь была еще пуста, первые торговцы только-только начинали готовить свой скарб и выдвигаться к агоре, когда Лука подъехал к своему прилавку, воровато огляделся по сторонам с видом полного удовлетворения. Убедившись, что его никто не видит, он подошел к совершенно пустой телеге. И начал… Колдовать! Он что-то зашептал на странном, певучем языке, проводя руками над деревянными бортами. Сначала из глубины телеги посыпались золотые искры, как искры от кузнечного горна. Потом из них выпорхнули бабочки с крыльями цвета спелых плодов — персиковые, виноградные, гранатовые. Они кружились в воздухе, рассыпая блестящую пыльцу. И в тот же миг Лука сорвал холщовую ткань и все корзины, ящики и полки телеги в миг по волшебству наполнились до краев. Сочные персики, гроздья винограда, блестящие яблоки, экзотические «агау-ка» — все лежало, будто только что сорванное с ветки. Тимоти, спрятавшийся за углом, вскрикнул от неожиданности, а Арми придавил его к себе, зажав рот нимфа ладонью. Глаза Тимоти стали огромными. Он схватил Арми за руку, спуская со своих губ. — Это он! Это он! Ты видел?! — прошептал он, растерянно глядя на Арми во все глаза. Арми, не отрывая взгляда от Луки, усмехнулся. — Видел. Он не Лука. Он —Дух рынка, торга и изобилия! Агорий! - Арми никогда не видел его вживую. Городские духи и духи леса не пересекались между собой, ибо жили и хранили места, питались и рождали разную энергию, находясь под покровительством и подчинением у разных богов! Но были наслышаны друг друг о друге! В тот момент Лука, услышав свое истинное имя, резко обернулся. Магия имени сорвала с него человеческую личину. Его добродушная, морщинистая маска старика-торговца сползла. Глаза сверкнули озорным, опасным золотым светом. На его голове проступили длинные, мохнатые ослиные уши, что часто ассоциировались с глупостью, которую можно притворно изобразить, чтобы провести других. Арми усмехнулся. Идеально для духа торговли, который должен быть хитрее всех. Лука метнул прозорливый, опасный взгляд в их сторону, будто раскрыв своих преследователей и резко раскрыв рот издал пугающий ослиный рев. Тимоти вскрикнул от страха. Арми, не раздумывая, резко рванул его за руку. — Бежим! Они бросились наутек. Их панический бег превратился в безумную, захлебывающуюся гонку через спящие кварталы. Это был негласный закон мира. Увидел истинную сущность могущественного духа — беги. Как древний сатир, Арми понимал правила игры. Он сам был такой же, как Лука! Божества и духи, особенно мелкие, связанные с местами, ревностно охраняли свои тайны. Подглядывать за их ритуалами — смертельное оскорбление и огромная опасность. Несмотря на то что Лука выглядел дружелюбно, Арми знал: застигнутый в момент раскрытия своей истинной природы, дух вполне мог разгневаться. Особенно, если не он сам и не по своей воле инициировал свое разоблачение. Они ныряли в узкие арки, перепрыгивали через низкие заборчики, срывались вниз по ступеням. Агорий! Он не покупал физические фрукты у поставщиков. Он "покупал" или, вернее, собирал нечто иное. Саму "торговлю". Энергию спора, обсуждения цены, азарт сделки. Для духа рынка этот процесс — пища, как нектар для богов. Щупая плоды, нюхая их, разговаривая о них, он снимал с них "слепки", копировал их сущность, их "плодовитость". Он впитывал информацию: какой этот фрукт на вид, на запах, на ощупь, как о нем говорят люди. Он знал все новости, все цены, всех поставщиков. Его товар всегда был лучший, потому что он — идеальная сущность фрукта, очищенная от гнили, червоточин и человеческих сомнений. Он этот с виду простой торговец - покровитель рыночной торговли, выгодных сделок, товарооборота и скрытого изобилия. Он где-то между сатиром, наядой и домашним ларом. Но в своей сфере, — на рыночной площади, — он могуществен. Его сила ограничена, но в этих пределах абсолютна. Он покровительствует удачной торговле, но не честной, а выгодной. Он бог не справедливости, а наживы, ловкости и умения "впарить". Он не добрый и не злой. Он прагматичный, хитрый, ироничный и нейтральный. Он помогает тем, кто его развлекает, как Арми, своими речами привлекает толпу, что полезно для общего оживления торговли, или кто интуитивно понимает правила игры. Он может быть благодарным, но и опасным, если его разгневать или раскрыть. Когда люди впервые собрались для меновой торговли, энергия азарта, обмана, желания и изобилия породила его! И он мог быть вполне себе опасным, но… Когда беглецам, уже ушедшим достаточно далеко от рынка, стало ясно, что за ними никто не гонится, страх сменился диким, неконтролируемым весельем. Арми смеялся, громко и заразительно. Тимоти, запыхавшись, подхватил его смех, крича на бегу: — Он настоящий! Настоящий! Ослиные уши! Подумать только! Кому расскажу — никто не поверит! Они свернули в глухой переулок, заваленный пустыми амфорами и, окончательно выбившись из сил, прислонились к прохладной каменной стене. Дышали, как загнанные лошади, груди ходили ходуном. Их взгляды встретились — полные адреналина, изумления и безудержной радости. - Говорить никому нельзя! - сразу предупредил Тимоти Арми. - Иначе превратит тебя в персик и… И тогда Тимоти, еще не отдышавшись, не сдержался и прервал Арми. Он резко потянулся вперед и прижался губами к губам сатира. Поцелуй был короткий, стремительный, влажный, соленым от пота и сладким от смеха. Сразу же отпрянув, Тимоти в смущении уткнулся горящим лицом в грудь Арми, обвив его руками. Сердце его билось часто и громко, как птица в клетке. Он смеялся, зарываясь в ткань хитона Арми. — Вот это доброе утро! — выдохнул он, задыхаясь. Арми, ошеломленный, на миг замер. Потом его руки медленно, с бесконечным наслаждением обняли дрожащие плечи нимфа. Он прижал его к себе, растекаясь удовольствием, чувствуя этот смех, это биение сердца. Он наклонил голову и прошептал в спутанные волосы, и в его голосе звучала вся нежность мира: — И правда. Доброе… - Волшебство реально! - Ооо… еще как! Еще как реально. И оно не где-то на Олимпе, оно здесь, в грязи и суете рынка. И это заключение на секунду, буквально на мгновение подвело Тимоти к совершенно абсурдной мысли: "Если Лука может быть духом, то почему Оливер не может быть сатиром?" ========== Часть 21 ========== Лука испытующе прищурился, когда Арми, с хитрой улыбкой, встал к нему за прилавок: — Ничего не хочешь мне сказать? Арми притворился, что не услышал его и подхватил у покупательницы, топчущейся в нерешительности у прилавка, холщовый мешок: — На яблоки смотришь, прелестница? Женщина кивнула: — Да, но вот, кажется, для пирога будут кисловаты. — Не узнаешь, пока не попробуешь, - надкуси! Это же божественная амброзия на вкус! Поверь, именно из-за таких яблок и случаются грандиознейшие войны человечества, ты только послушай. Однажды три богини… Начал Арми разливаться соловьем, и вот уже их лавку вновь обступили со всех сторон, а Лука… Лука, как обычно, позволил оказать себе помощь, и потом, когда ажиотаж спал и все яблоки в лавке оказались распроданы, Арми с бесстрашной улыбкой спросил: — Ну, ты что, сердишься?? Лука в ответ лишь фыркнул, просто ответив: — Не превращаю тебя в овощ только потому, что ты хороший зазывала! Арми хохотнул, а Лука тут же его предупредил: — А вот нимфа твоего в персик превращу, если захотите снова за мной шпионить! Ишь чего удумали, смертные! Арми кивнул на застарелую вишню: — Не злись, старик, а я сбагрю твою вишню. Лука тут же потребовал: — И черешню тоже, а то мухи слетаются. Арми окинул веселым взором подгнивающий товар. — Вот интересно, ты же дух рынка. Можешь же наколдовать так, чтобы не гнило твое добро. Лука дёрнул плечом и сказал: — Могу. Но зачем? Так будет неинтересно! Сатир не сдержал смешка: - Как я расколдую Тимоти и мы вернемся в Дихсипею, непременно жду тебя в гости! - Ой, нет, освободите меня от такой чести! - отмахнулся Лука, но очевидно было, что он польщен. - Комары! Отсутствие цивилизации! Это не мое! - Ну если все же надумаешь, буду рад! - Еще бы ты не был, рогатый, если бы не я, тебя бы уже давно упекли в дом для сумасшедших! - Это правда! Спасибо тебе, Агорий! - приобняв Луку за плечо поблагодарил его Арми. - Без тебя я бы пропал! - Да ладно тебе, - совершенно смутившись, обнял его в ответ Лука. - Нам, мифическим тварям, нужно держаться вместе! - Организуем профсоюз? ========== Часть 22 ========== Арми и Тимоти шли к главным воротам города. Тимоти бухтел, нервно теребя край своего короткого хитона: — Послезавтра Геракл возвращается. Если мы не вернёмся к его приезду, он будет страшно сердиться. Может, не стоит уезжать из города? Всё-таки… Арми решительно шагал рядом, его взгляд был устремлён вперёд, к дороге. — Нет, это же Фивы! Пойми, Фивы могут быть ключом. Ключом к твоим воспоминаниям! Ты же оттуда, как он говорит. Места, люди, запахи — всё это может что-то разбудить. — Меня не тянет в Фивы, — упрямо пробормотал Тимоти, глядя под ноги. — Меня тянет… в лес. На природу. К деревьям, к воде. — Ну вот и славно! — воскликнул Арми, ловя его на слове. — Туда мы и поедем! Из Фив рукой подать до Дихсипеи! Тимоти скептически посмотрел на него. — У нас тут рядом свой лес есть. Зачем ехать так далеко? Арми закатил глаза с театральным вздохом. — Дихсипея — самый красивый, самый волшебный лес во всей Элладе! Неужели тебе не хочется это увидеть? Узреть ту самую вечную весну? - Ты же говорил, лес там умирает, - попытался парировать Тимоти. - Так и скажи, что тебе не хочется! - начал кипятиться Арми. — Хочется, — тихо, почти виновато признался Тимоти. Он замедлил шаг. — Но я боюсь… Боюсь, что Геракл разгневается… вдруг он в порыве… — Он запнулся, не в силах выговорить. Арми резко остановился, повернувшись к нему. Голос его стал тише, но в нём зазвучала сталь. — Что? Ударит? Тимоти неловко отвёл глаза, сжавшись, его уши покраснели. — Нет… не ударит. Но… — Он не закончил. Да и не нужно было. Арми все понял. Внутри сатира всё закипело. Ярость, чёрная и густая, подступила к горлу, но он сжал её в кулак, заставив свой голос звучать твёрдо и обнадёживающе. — Слушай меня. Мы прибудем в Фивы сегодня, к середине дня будем в Дихсипее — переночуем, завтра встретим рассвет и вернёмся сюда ещё до завтрашнего заката. Одним днём. Я тебе обещаю. Обещаю, что он даже не узнает, что ты отъезжал. Всё будет хорошо. Тимоти смотрел на него, на это решительное, знакомое до боли лицо, и в его груди, поверх страха, шевельнулось тёплое, смутное доверие. Он сдался, слабо кивнув. — Ну… ладно. Одним днём. В этот момент мимо них, позванивая бубенцами, проезжала лёгкая, нагруженная тюками телега. Возница, загорелый мужчина с хитрыми глазами, узнав Арми, осадил ослика. — Эй, Оливер, странствующий сказитель! Куда путь держишь? Арми, моментально сменив грозную маску на беззаботную улыбку, шагнул к телеге. — В Фивы, любезный! Не подбросишь? Я с другом! — Он кивнул на Тимоти. Тот робко улыбнулся торговцу. Торговец окинул нимфа оценивающим, масляным взглядом, задержавшись на его хрупкой фигурке и смущённом лице, а потом вернулся к Арми. — Возьму с собой, если скрасите мне путь своими байками. Дорога длинная, а слушать, кроме ослиного храпа, нечего. Арми рассмеялся, широко и открыто. — Ох, это всегда пожалуйста! Там у меня про вашего царя Эдипа кое-что припасено… думаю, ты не слышал настоящей истории! И не дав Тимоти опомниться, Арми ловко подхватил его за талию и поднял, усаживая в телегу. Тот моментально смутился, почувствовав, как короткая тога задралась, обнажив бледную кожу бёдер и часть округлых ягодиц. Он тут же принялся судорожно поправлять складки ткани, стараясь прикрыться, пока торговец, усмехаясь, наблюдал за этой суетой. Арми запрыгнул рядом с ним, легко и грациозно, как большая кошка, и хлопнул возницу по плечу. — В путь, друг! Фивы ждут! Телега тронулась, выезжая за городские ворота. Тимоти сидел, прижавшись боком к Арми, и смотрел на удаляющиеся стены, за которыми оставался его невольный дом, страх и всё, что он знал. Впереди же была дорога, ведущая к тайне его прошлого и, к тому единственному месту, где он был по-настоящему счастлив. ========== Часть 23 ========== К середине дня на горизонте показались очертания Фив, а слева от дороги город, словно в зелёном объятии, обступал сказочно красивый лес. Его кроны переливались всеми оттенками изумрудного и золотого, и даже с дороги чувствовалось его дыханье – влажное, густое. Увидев его, Тимоти замер, а затем тихо ахнул. В его душе, без всякой причины, разлилось острое, щемящее тепло. Он не мог оторвать взгляда, его тянуло туда, как будто за линией деревьев его ждало что-то бесконечно родное и важное. Арми наблюдал за ним краем глаза, и на его губах расплылась мягкая, знающая ухмылка. — А вот и он, — тихо сказал он, больше себе, чем спутникам. Торговец, следуя их взгляду, кивнул: — Да, лес красивый. Дихсипея… Легендарный. Но чахнет, говорят, последнее время. А раньше… — Он вздохнул, и в его голосе зазвучала ностальгия. — Раньше чудеса там творились. Цветы таких красок, что глазам больно, мёд вкуснее амброзии, а по утрам между деревьями радуги стояли, бывало две-три одновременно. Горячие ключи били прямо из-под корней, водопады, а грибы… размером с ребёнка! Диковинные звери водились. Местные клянутся, что единорога видели. Нимфы, конечно, резвились. И сатир там был, — торговец хитро прищурился. — Рогатый проказник. Гонял по чащобе своего любимчика, нимфа. А уж как они там… — Он многозначительно качнул головой. — Временами, если ветер в нужную сторону дул, на всю округу было слышно, как он своего нимфа сношает, а тот… а тот так заливисто стонет, что у всех кровь в жилах закипала. Он замолчал, а потом добавил уже другим, более приглушённым тоном: — Но это было раньше. Пока Геракл не пришёл и не… — Торговец хмыкнул, и в этом звуке слышалось странное несоответствие, будто он и сам не согласен с тем, что сейчас скажет. — …и не освободил лес и не убил монстра. Тимоти, всё ещё заворожённый видом леса, обернулся к нему. — Вы так скривились… Вы не считаете, что Геракл совершил подвиг? Арми и торговец переглянулись. В воздухе повисло короткое, красноречивое молчание. — Подвиг подвигу рознь, юноша, — наконец сказал возница, глядя на дорогу перед осликом. — Один считает — освободил. Другой считает — убил хозяина в его же доме. А это всё равно что матку в пчелином улье убить. Нарушил цепочку. Естественный ход вещей. Лес после этого и чахнуть начал. Жизнь покажет, что за подвиг на самом деле совершил Геракл… А пока официально — вся Эллада чтит его героем. И точка. К этому моменту лес оказался совсем близко, и между деревьями открылась узкая, будто приглашающая тропинка, уходящая в таинственную, сумрачную глубину. — Останавливайся здесь, друг, — попросил Арми, и в его голосе прозвучала лёгкая дрожь нетерпения. Он спрыгнул с телеги и, обернувшись, легко подхватил Тимоти под мышки, помогая ему слезть. Тот на миг оказался в его крепких руках, близко, и снова смущённо потянул за ткань своей тоги. Они попрощались с торговцем, договорившись, что завтра в это же время он подождёт их здесь же, на обратный путь. Телега двинулась дальше, к Фивам. А Арми и Тимоти остались стоять на краю дороги, лицом к лицу с тёмным провалом тропы, ведущей в сердце Дихсипеи. Воздух из чащи пах влажной землёй, цветущим жасмином и чем-то неуловимо знакомым, от чего у Тимоти сжалось сердце. — Ну что, — сказал Арми, и его глаза горели в тени крон. — Пошли домой. ========== Часть 24 ========== Тропинка вела их вглубь, туда, где воздух становился гуще, а свет фильтровался сквозь листву, окрашивая всё в изумрудный и золотой. Арми шёл впереди, его человеческое тело двигалось с непривычной осторожностью, но память ног, казалось, помнила каждый корень, каждый поворот. Он не просто вёл Тимоти — он водил его по тончайшей карте их прошлого. Вот поляна, залитая солнцем, где ковёр из полевых цветов поднимался почти до колен. Здесь они однажды провели целый день, смеясь и гоняясь друг за другом, пока не свалились в изнеможении в душистую траву, и пыльца, поднятая их игрой, висела в воздухе золотой дымкой, пока они занимались любовью. Теперь Тимоти просто восторженно ахнул, побежал вперёд и, кружась, стал рвать синие колокольчики и белые ромашки. — Смотри, какие совершенные! — крикнул он, и его голос, чистый и радостный, звенел в тишине леса именно так, как помнил Арми. Арми замер, наблюдая. Он искал в его глазах вспышку — что-то большее, чем просто восхищение гостя. Искал тень воспоминания, личное, сокровенное узнавание этого места. Но видел лишь гармоничный, безмятежный восторг. Красиво. Спокойно. И от этого сердце сжималось тоской, острой как шип. Они поднялись на небольшой холм, откуда когда-то любили наблюдать закаты. Тимоти, запыхавшись, вскинул голову, и ветер играл его каштановыми прядями, точно так же, как тысячу раз до этого. Он потянулся, вдыхая полной грудью, и улыбка его была такой же беззаботной, как у того, прежнего нимфа. Но это была улыбка пришельца, влюблённого в чужую красоту, а не хозяина, вернувшегося домой. У ручья, который журчал всё так же мелодично, Тимоти присел на корточки, сложил ладони лодочкой и зачерпнул воду. Он пил долго, с закрытыми глазами, а потом умылся, и капли, скатываясь по его шее, блестели на солнце. — Никогда не пил ничего вкуснее, — прошептал он, и в его голосе была абсолютная, детская искренность. «Потому что это твоя вода, — думал Арми, глотая комок в горле. — Ты её наполнял жизнью, а она питала тебя». Пока Арми сидел на камне, Тимоти, присев на мягкий мох, с удивительной ловкостью и концентрацией начал плести венки из сорванных цветов. Его длинные пальцы двигались быстро, заплетая стебли в причудливый узор. Один венок, из синих и белых цветов, он водрузил себе на голову, и это было так естественно, так правильно, что у Арми перехватило дыхание. Второй, более пёстрый и пышный, Тимоти поднёс к Арми. — Наклонись, — попросил он. Арми покорно наклонил голову, и лёгкий, душистый обруч из живых цветов лег на его золотые волосы. Прикосновение пальцев Тимоти к его вискам было мимолётным, но от него по всему телу пробежал электрический разряд. Пальцы Тимоти спустились ниже и погладили его скулы. — Как тебе хорошо, — серьёзно оценил Тимоти, отстраняясь, и его глаза улыбались. — Теперь ты настоящий лесной царь. «Я был им, — горько подумал Арми, опустив глаза на нежные губы своего сокровища, — И ты был моим царевичем». Он поднял взгляд и встретился с огромными выразительными глазами Тимоти. Обрамленные пушистыми ресничками, они неотрывно глядели в самую душу Арми, а потом случилось то, что случилось. Их губы встретились в поцелуе. Неумелом, нежном, влажном, мокром, старательном, чувственном прикосновении губ и языков. Арми одной рукой осторожно коснулся подбородка Тимоти, поглаживая поощряя, втрой же он нежно приобнял нимфа за талию притягивая к себе ближе. И в этот самый момент с сердце треснувшего старого дуба, прямо из глубины прогнившей трухи выстрелила стрелка молоденькой магнолии. Сердце Дихсипеи, что замедляло свои толчки, встрепенулось. Лес задышал… ========== Часть 25 ========== Они шли дальше, и на каком-то узком месте тропы, где ветви смыкались над головой, их руки сами собой нашли друг друга. Они шли так, пальцы сплетённые, и это молчаливое единение было слаще любых слов. На большой солнечной лужайке, мягкой, как перина, Тимоти снова рассмеялся и повалился на спину, раскинув руки. Арми лег рядом, на бок, опираясь на локоть, и просто смотрел на него. Смотрел, как солнце ласкает его ресницы, как поднимается и опускается его грудь, как на губах играет безмятежная улыбка. А потом с другого берега реки послышался рев. Тимоти вздрогнул, приподнялся на локтях его взгляд упал на противоположный берег ручья, огибавшего лужайку. Там, в кустах, возилось и играло семейство пушистых бурых медвежат. Они толкались, кувыркались с неловкой грацией, гонялись друг за другом, и один из них, пытаясь поймать пролетавшую бабочку, шлёпнулся в мелководье, вызвав брызги и недоверчивое урчание. — Ой, смотри! — прошептал Тимоти, его лицо озарилось абсолютным, безоблачным восторгом. — Какие пушистые! Какие смешные! Они прелестны! Арми проследил за его взглядом, и уголки его губ дрогнули в слабой, грустной улыбке. — Да, — сказал он тихо. — Это внуки того самого медведя. — Какого «того самого»? — мгновенно заинтересовался Тимоти, поворачиваясь к нему, весенние глаза широко раскрыты от любопытства. — Медведя, которого однажды спас нимф Дихсипеи. Нарушив ради него самый главный закон леса. Круговорот жизни и смерти. Тимоти придвинулся ближе, его колено почти коснулось бедра Арми. В его позе, в его взгляде читалось нетерпеливое ожидание сказки. — Расскажи! Пожалуйста! *** И он рассказал рассказал Тимоти все. И про сотворение нимфа и коварные происки сатира-соблазнителя, и про то, как нежный, наивный нимф, сам того не ведая, отобрал у сатира сердце и стал для него самым сокровенным созданием в лесу. Рассказал и про медовые уловки, про музыкальные хитрости, про жезл власти, про большую стирку и обучение приемника, про пир у богов и про их общего сына, Илиа. Тимоти увлеченно слушал, разинув рот. Он хихикал, смущался, удивлялся, радовался, злился и грустил. Попутно они обошли весь лес, и на закате дня Арми затянул Тимоти за стену водопада и снова поцеловал. А после еще раз. Еще. И снова. А потом их одежды упали в ноги. И спустя еще пару поцелуев они, нагие, в объятиях друг друга, повалились с бурным потоком воды вниз в ледяную, бодрящую горную реку, синхронно выныривая из-под толщи воды и вновь заключали друг друга в нежные, нетерпеливые объятия, так, будто делали это тысячу раз. Впрочем так оно и было… *** Когда солнце заходило за горизонт, окрашенные малиновыми лучами, они, обнаженные, переплетаясь руками и ногами, лежали под дубом у опушки леса, их лица были совсем близко, сердца стучали в унисон. Тимоти провел ладонью по предплечью Арми и, не сдержав чувств, вновь поцеловал своего любимого. Арми ответил с жаром со страстью, поглаживая ладонями тоненькие икры, поднимая ладони выше и массируя бедра Тимоти, там, где их тела соединялись. Тимоти млел в его руках. Их свершившаяся близость не имела ничего общего ни с грубой, собственнической похотью Геракла, ни с механичными, лишенными чувств фрикциями Кайлы. Это были страсть и желание в самых чистых своих проявлениях, приправленных нежностью, заботой и являющими собой то, что в театре пафосно звали божественной любовью. Они разомкнули губы, и Тимоти тихо едва слышно прошептал сквозь поцелуй. - Назови меня своим именем, а я назову тебя своим. Арми посмотрел на него растерянно, чувствуя, как в горле у него встал ком, и сказал осипшим от совершенно несвойственного ему волнения голосом: - Арми. Тимоти улыбнулся. Имя что так долго блуждало на задворках его сознания обрело своего хозяина. И все встало на свои места. Нимф шепнул в ответ инстинктивно, совершенно неосознанно: - Тимоти. В тот миг чары пали… Не упали, не ослабли — именно пали. Как разбитая хрустальная оболочка, сковывавшая мир. Лес взорвался. Взорвался не грохотом, а светом. Ослепительные, почти физические лучи хлынули сквозь некогда просто зеленую листву, превращая каждый лист в изумрудный витраж, каждую травинку — в горящий изумрудный клинок. Воздух, секунду назад тихий, взорвался щебетом — не пением, а ликующим, оглушительным гимном тысяч птиц, вырвавшихся на волю из долгого молчания. Из-под корней, из-под мха, из самого эфира хлынули запахи, ударившие в грудь Тимоти волной такой плотности, что он закашлялся, — пьянящий аромат ночных фиалок, терпкая смола пробудившихся сосен, сладкий нектар невидимых цветов и древняя, прохладная свежесть мшистых камней. Он инстинктивно поднял ладонь, чтобы прикрыть глаза от натиска жизни, и замер. Его ладонь... переливалась. Нежная кожа светилась изнутри тончайшим, мерцающим перламутром, как раковина, поймавшая солнце. Он сжал и разжал кулак, ошеломленный, наблюдая, как под кожей играют отблески жемчужного и розового золота. Это было прекрасно. Это был…он. И тогда его взгляд, полный изумления, скользнул в сторону. Оливера? Арми? Человека не было. На его месте стоял... он. Существо из легенд, снов и самой плоти этого ожившего леса. Мощные, закрученные витые рога темного дуба, увенчанные молодыми побегами и цветами. Густая, вьющаяся шерсть на мускулистых ляжках, переходящая в крепкие, покрытые тонкой кожей ноги с раздвоенными копытами. Длинный, беспокойный хвост. Грубая, дикая красота того же лица, от которой теперь веяло не человеческой страстью, а древней, неукротимой силой. Глаза, все те же, цвета морской бури, но теперь в них плясали искры магии и безудержной, животной радости. Арми. Тимоти Имена пришли не из памяти. Они пришли из крови. Из каждой сияющей поры на его перламутровой коже, из каждого струящегося звука леса. Сомнения, вопросы, страх, забвение — всё это было сметено одной, всепоглощающей волной. Силой их имен. Нет, силой их любви. Тимоти вскрикнул. Звук был нечеловеческим — чистый, радостный, ликующий вопль, в котором слились смех нимфы и клич возвращающегося домой зверя. Он не побежал — он ринулся, словно выпущенная из лука стрела, и с разбегу, со всей силой обновленного, вспомнившего себя тела, повалил своего рогатого спутника наземь. Они рухнули в высокую, благоухающую траву, и лес вокруг, казалось, взревел от одобрения. А где-то в чаще, эхом откликаясь радостному крику Тимоти, звонко пронеслось блеянье молодого сатира и счастливые крики прекрасных нимф. ========== Часть 26 ========== - … и так сокровище Дихсипеи и его царь вернулись в лоно родного леса, где началась новая бесконечная весна, а подвиг Геракла был официально аннулирован олимпийской канцелярией и причислен к преступлениям и злобным злодейским проискам! — торжественно закончил рассказ Лука, а после, сверкнув лукавым взглядом поднял с прилавка цветок магнолии и воскликнул, обращаясь к толпе: — А на месте, где хитрый сатир и его прекрасный нимф сливались в порыве любви, возвращаясь в свою истинную форму, выросли эти цветы! И только сегодня, только сейчас вы можете купить их! Скидка для влюбленных и жаждущих любви! Цветы Дихсипеи! Окропленные сатирьим семенем и нимфьим нектаром! Подходи! Разбирай! И на прилавок обрушился людской водопад. Вперед протискивались рыночные торговки с горящими глазами, за ними – молодые пастухи, смущенно теребящие монеты, юные девушки, и даже почтенные старцы, делающие вид, что просто хотят рассмотреть диковинку поближе. – По одному цветку на человека! Не устраивать давку! По очереди! – голос Луки гремел, но в его глазах танцевали золотые искорки веселья. – Целебная сила! Мужскую доблесть укрепляет, женскую красоту умножает! Семя сатира – для отваги, нектар нимфы – для нежности! Руки покупателей и просто зевак тянулись невиданным цветам. Лепестки, цвета утренней зари и ночного снега, испещренные тончайшими золотыми прожилками, будто светились изнутри. От них исходил пьянящий аромат – дикий мед, прохлада горного ручья, запах дождя на нагретой хвое и что-то неуловимо-пряное, от чего кровь стучала в висках быстрее. В тени колоннады, пыхтя от злости, костеря подлого сатира и проклиная отца Зевса за несправедливость, жестокость, обесценивание его подвигов и нелюбовь, стоял Геракл. А на площади творилось волшебство. Молодой гончар, вдохнув аромат цветка, вдруг громко рассмеялся и пошел танцевать прямо посреди толпы, подхватив за руку застенчивую продавщицу оливок. Седой воин, прикрепив магнолию к плащу, выпрямился так, что затрещали суставы, и его взгляд снова стал ясным и острым, как в юности. А Лука, случайно поймав взглядом в толпе человеческих ног пару изящных, черных, раздвоенных копыт, на миг замер. Его взгляд пополз вверх по дорожному плащу из грубой ткани, скрывавшему фигуру, остановился на глубоком капюшоне, из тени которого горели знакомые глаза цвета морской бури — смеющиеся, гордые и безмерно счастливые. Старый торговец едва заметно кивнул и подмигнул ему, держа в руке последний, самый пышный цветок. В его добродушных, с морщинками, глазах на миг вспыхнул тот самый озорной, древний огонь духа рынка, торга и изобилия. – И помните, добрые люди! – провозгласил он, поднимая цветок над головой. – Самый сладкий плод – тот, что взращен на правде! А самая прочная магия – та, что проверена любовью! Рассказывайте эту историю! И приходите завтра – будет малина из садов Гесперид! Почти настоящая! Толпа смеялась и аплодировала. И даже сам воздух над агорой, казалось, дрожал от смеха, сплетен, новых мифов и звонких монет. Вот и сказочке конец. А кто слушал - молодец!