disco science

Если бы кто-то взглянул на них сейчас, решил бы наверняка: двое конченных. Обмен слюнями в самом ушатанном углу клуба явно не значился в должностных обязанностях Нам Гю — впрочем, там же и не значилось сгонять шалав с надушенными пёздами разносить кокос на серебряных подносах по залу. Лобзаться с ВИП гостем формально не разрешалось, но никто за все годы работы здесь прямо не запретил ему этого делать. Quod licet, non prohibetur. Собственно, у Нам Гю нет причин не зажиматься с ним. Смена говёная, музыка качает, а на груди у Таноса болтается излюбленная побрякушка — стечение обстоятельств более чем удачное. Два потных ублюдка, вылизывающих друг у друга рты, — далеко не худшее зрелище на веку Пентагона. Этот коридор ещё легко отделался: мог нарваться на Бычью башку, Девственника или Святошу — хотя, вспоминая этих троих, сложно сказать, кто на кого нарвался. Первый носил прозвище так же, как свои золотые грилзы: тупо и с гордостью размером с собственный огузок. Черепом влетел в гипсокартон, которым они зашпаклевали дыру за три недели до этого. Кровь ещё не остыла, когда переросток выпучил фары и потребовал Маргариту, заказанную полчаса назад. В пылу стычки, видимо, забыл, что с того момента выхлестал две. Одну пролил на платье шаболды, которая, по словам одного из ВИПов, «жопу ему вылизывала так, будто он деньгами срал». Другую высосал прямо пред тем, как протащить умника рожей по барной стойке. Шаболда, как выяснилось позже, приходилась Быку женой. Стену после этого заделали на совесть. От бетона было не отличить. Вот и Святоша не отличил, когда зарядил кулаком курьеру по башке за недосып. Всыпал ему, правда, всего дважды — и едва ли в яблочко. Прицела хватило пробить сопляку ребро кастетом да барабанную перепонку обогреть. Оставшийся запас пиздюлей отхватила стена — лупил мудак на славу, только мимо, будто ему и штукатурка задолжала. Молокосос ухромал без особо тяжких, а Святоша напомнил всем, почему кликуха его не Гван Сон. Снова пришлось заделывать. На сей раз бетоном. И не прогадали: пригодилось, когда Девственник попытался отжать у шлюхи деньги, которые всучил ей за горловой. Тупорез не уточнил, что сосать ей придётся стоя на руках, пока он трясёт потными яйцами и пивным пузом у неё над лицом, как детской каруселькой. Как и всякий жирный ублюдок, у которого короче шеи только хуй, Девственник вытащил сорокапятку и вогнал три патрона залпом в потаскушкин череп… с закрытыми, мать их, глазами. Кретин и так был четырёхглазым — расхаживал с двумя ебаными аквариумами, присобаченными к обвисшей роже как родные. Из-за этого казался вдвое больше, чем был на самом деле. Так ещё и момент, когда обе пары могли наконец пригодиться, просрал на три слепых выстрела, от которых потаскушка от страха пустила струю под себя, а пуля украсила бетонную стену, как моча — мартовский снег. А почему «Девственник»? Да потому что пизды он в жизни не нюхал. Не то чтобы в этом коридоре её когда-то видели. Настоящую — рабочую. Тут были только пот, зубы, снова зубы, и теперь — язык. Нам Гю поддаётся, размыкает рот, приглашая язык Таноса пробраться мимо губ и зубов. На вкус Танос — как Cry Baby вперемешку с потом. Потный нытик, фыркает Нам Гю. Прижимается жадно, как пиявка — горячо, будто коротнуло проводку: пальцы распластаны по его рёбрам, колено вдавлено между ног, словно палка Моисеева, дыхание хлещет жаркими толчками. Он сам не сразу замечает, как из горла срывается сдавленный стон — глухой, охрипший, что-то между хныканьем и жаждой. Чужая рука скользит вниз по животу, будто по инерции, а не по воле. Потная, липкая от сахара, лезет под пояс, точно мелочь ищет. Вторая ложится в прогиб спины — Таносу, этому жадному ублюдку, глубоко насрать на личные границы. И на все остальное, вообще-то, тоже. Сжимает его, будто хочет всадить прямо сквозь штаны, без прелюдий, без резинки, на тупом энтузиазме. Развернёт и вставит с упрямством вместо смазки, прижмётся своим жарким, идиотски-сексуальным ртом к уху и прошепчет: «Нормально, детка. Справишься». По-английски. Чтобы точно выбесить. Хуй там, Нам Гю решает молча. Не потому, что не нравится. Как раз, сука, наоборот. Чувствует, как кровь к паху приливает, пока Танос бурчит себе под нос и хватается за ремень. Коленом вдавливает промежность, дышит как печка на стероидах. Сует руки как попало, шарит везде с любопытством пубертатника — по бокам, по животу, лезет под ремень. Жадно и наобум. Один импульс, ноль прицела. А Нам Гю импульс обожает. На правильной смеси ему всё заходит. Даже среднячковый трах идёт на ура, если в крови годное топливо. Сложно ждать чего-то особенного от чувака, которого он застал за снюхиванием дорожек с жопы какой-то подпевалы. Дал той шалаве такого леща, что у неё аж зад затрясся. Зарядил, конечно, не со злости — так, в благодарность. Будто порошок только благодаря её жопе и вставил. Интересно, трясётся ли зад у Таноса. Нам Гю хватается, чтоб проверить — не трясётся. Но держать приятно. Упругий, тёплый, чуть податливый. Одна извилина, зато на вид ничего так — оба, мать их. Словно специально слеплены под хватку. А Танос стонет, будто это его достоинство в кулаке, а не задница. — Ну ты горазд лапать, — бормочет он в челюсть Нам Гю. Просить перестать не торопится. Нам Гю сжимает сильнее — ногти вонзаются в упругую мышцу, и Танос хнычет ему прямо в шею. Нам Гю предпочёл бы этот зад видеть на своём члене, но, как говорится, на безрыбье… Мечтать ведь не запретишь, особенно пока Танос колупается с ширинкой, будто пытается обезвредить бомбу, которую сам же и заложил. Было бы время — Нам Гю не спешил бы. Смазал бы как надо, вогнал бы разом — чтоб дыхание перехватило до визга. Ни ласки, ни раскачки. Один резкий толчок, и всё. И ведь понравилось бы ублюдку. По Таносу сразу видно, из какого теста он слеплен. Того самого, что за «умницу» и раком встанет, и в глотку себе даст спустить. Потом ещё и спасибо скажет. Нам Гю таких насквозь видит. И хочет он всего и сразу. Заплаканную моську и охрипшее горло, скулящее: «Сильнее, детка, да, вот так». Чтобы заело как задроченная кассета. Чтобы соплями утирался и извивался с членом внутри. Хочет держать его за загривок и не отпускать. Пока не попросит по-хорошему. Получает Нам Гю только горячую, липкую ладонь у основания члена. И не должно быть так охуенно. Не с тем же дебилом, который чуть не сдох под натиском ремня, пока возился с пряжкой. Не с рукой, всё ещё липкой от ебучего Белого русского, которого Танос хлестал весь вечер — мёртвая хватка у основания, ленивый прокат у головки. Та самая первоклассная дрочка, от которой у Нам Гю щеки пылают, а кончик члена пачкает чужую ладонь смазкой. — Твою ж…— срывается у него против воли. — Говорил же, что с битом дружу, — фыркает Танос, сжимая так, словно качает трек. Вторая рука уже на подбородке, тянет вверх по-хозяйски неторопливо. — Мелкий, — шепчет, впиваясь обратно в рот, пока Нам Гю не успел оскалиться. Вот ведь мудила — у них разницы в росте всего голова. Целуется он так же, как и лапает — с напором и жаром, так, что пощады не жди. Язык горячий и солоноватый, зубы скользят плавно по шее, точно знает его как облупленного. Как прикусить, чтобы рот приоткрылся податливо, и как руку сжать, чтобы у Нам Гю в кончиках пальцев ног зудело. Ему едва не сводит челюсть — не от боли, а от того, как быстро подкашиваются колени. Всё липкое, шумное, и стоит ему прикусить губу в ответ, как Танос рвано стонет — не в обиде, а будто ещё больше заводится. Давит на губы сильнее, рычит глухо и утробно — до самых гланд влезет, только волю дай. Одной рукой всё еще скользит по члену, второй прирос к затылку. А Нам Гю и не дёргается. Слишком хорошо. Слишком грязно. Слишком охуенно, чтобы хотеть по-другому. Дрочит как на медаль, как на память, от губ отрывается нехотя. Глазеет взахлёб на то, как у Нам Гю дрожит кадык, как дёргаются бёдра от нетерпения. Будто не верит, что сам это сделал, и запомнить пытается, на подкорку записать на случай, если акция «Отполируй злобному мудаку в коридоре наркопритона» все-таки одноразовая. — Кто ж ты, сука, такой? — выдыхает Танос ему в рот, а Нам Гю и сам бы не сказал, даже если б захотел. Ни к чему с конченными трепаться. Он Таноса знает. Остальное его ебать не должно. Говорить Нам Гю всё равно пытается. Надо бы выдать что-нибудь жесткое, ехидное, с подковыркой. Чтоб Таноса на место поставить. Только сложно языком чесать, когда течёшь в чужой кулак и горишь вплоть до самых пяток, пока рука скользит быстрее, легче, мокрее — всё-то из-за него. И из-за Таноса, что в дрочке оказался более чем хорош. Достаточно хорош, чтобы спина у Нам Гю выгнулась как у мальчика по вызову, и член ныл так, что в ушах звенит. Чего уж там, он взмолиться готов: да трахни ты меня уже, чтоб ни вздохнуть, ни оторваться, похуй. И дела его становятся только хуже, когда Танос зарывается носом ему в шею. Больше не смотрит. Просто слушает: ловит каждый срывающийся выдох, каждый жалкий стон, который глушит бас. И они тоже жалкие. Оба. Нам Гю — потому что чуть не рыдает от дрочки, как молокосос на первой в жизни вписке; Танос — потому что прётся с этого как торчок с новой волны. Рукой уже почти не двигает, только по головке скользит шершавым большим пальцем — медленно, грубо, невыносимо сладко — елозит по смазанной щели, будто хочет, чтоб Нам Гю ему по локоть руку залил. И Нам Гю позволяет. Как полный идиот. Держит его за шею, пальцами зарывшись в потные волосы на затылке. — Ну хоть имя, — вдруг хнычет Танос, и Нам Гю едва узнаёт его голос. — Всё равно не запомнишь. Просто чтобы быть сукой. Нам Гю людское не чуждо, что бы там мудачье ни судачило, а мелочность — черта вполне себе людская. Не лошадь же он, в конце концов. Да и когда ещё выпадет шанс повыёбываться на ВИП гостя? А Таносу много и не надо. Скулит так, будто это его шпилят. Будто это он здесь стоит по самые яйца в тёплой ладони или глотке. Там, где горячо и влажно, где и язык в деле, и щёки втянуты, и вся эта сладкая, прилизанная порнушка, от которой у таких, как Танос, крышу сносит. И сам он весь вылизанный, как с картинки. До того отшлифованный, что Нам Гю даже смотреть на него больно. Стоит у идиота в два раза крепче, и дрожит он в два раза сильнее, стоит только Нам Гю сжать ладонь поверх ширинки — так, подразнить, потянуть за резинку, будто вот-вот залезет внутрь. Да только хер там — Танос руку перехватывает даже не глядя, просто дрочит ему дальше с той же тупой одержимостью, словно кроме чужого члена в кулаке для него ничего не существует. Наяривает ему с одной целью: выжать досуха и до трясучки, чтоб коленки подгибались и зубы стучали, когда кончит. С головой у него проблемы, что ли. Кто вообще отказывается от взаимной дрочки? Та самая порода мразей, которым вставляет, когда ты хлюпаешь носом и теряешь голову, а они стоят рядом — целые, невозмутимые, даже не вздрогнули. Вот кто. Надо было просечь с самого начала. С первого «прикурим?», с первого взгляда, с первого ублюдочного смешка. Танос, небось, сейчас охуеть как собой доволен — пялится на него с тем же звериным голодом, с каким дрочит, как будто его удовольствие через Нам Гю прокачано напрямую. Рукой скользит по члену грязно, лениво, до тошноты горячо, так что на него даже смотреть невыносимо. Нам Гю бы и рад, чтоб всё уже кончилось, но хочет только, чтоб не прекращалось. Он бы так и стоял прижатый к пыльной стене, с рукой Таноса, протаскивающей по самому краю, медленно, с садизмом. Самолюбие тешит. И не находится в Нам Гю кости, которая бы встала поперёк. Даже когда Танос замедляется. Особенно тогда. Когда пальцы у него жгут, насквозь мокрые и мягкие теперь до безобразия — Нам Гю аж глаза закатывает. Только подумает, насколько грязная и липкая у Таноса сейчас ладонь, и задыхается тут же. Он сам не замечает, как накрывает его руку — не чтобы остановить, нет, — а чтобы удержать, продлить слепящий кайф хотя бы на пару минут. Просто чтобы мозолистый палец ещё раз скользнул по головке. Чтобы подушечки прошлись по венке внизу, гладко и точно, с давлением, от которого слабеют колени, спину выгибает, а жар в паху вспыхивает с новой силой. Теперь уж точно: Нам Гю кончит в ладошку второсортному рэперку у себя же в клубе. И почему бы, блядь, и нет? Всё тело только об этом и ноет. Умоляет и мечется. И Танос, чёртова мразь, выпускает его член из руки. Не полностью. Ровно так, чтобы оставить Нам Гю, изнемогающего и запыхавшегося, в бешенстве висеть на грани оргазма. Или психоза. Тут уж как повезёт. Нам Гю открывает рот, чтобы послать его на хуй. Но Танос, самодовольный ублюдок, тянется вверх, откидывает прядь волос с его лица. Заправляет за ухо, как будто это свидание, а не грязный коридорчик, где Нам Гю вот-вот зальёт ему ладонь, как какой-то наркоша на содержании. — Хочешь шмотки заляпать? — мурлычет Танос, не сводя глаз с его лица. Нам Гю сглатывает, прочищая горло, но выходит что-то совсем жалкое. В ушах гремит клубняк, и всё, что он выдавливает: — Варежку стяни, — сипло, до ужаса по-собачьи. А голос — будто чужой. Ломаный и хриплый. Таносу дважды говорить не надо. Он целует его напоследок, но руку на место не возвращает. И когда Нам Гю уже думает, что худшее — или лучшее — позади, Танос плавно оседает на колени. Задирает футболку, обеими руками обхватывает ребра и пальцами их пересчитывает, пока рот скользит всё ниже. Медленно и алчно. С таким вниманием, будто выхода отсюда нет, кроме как между ног Нам Гю. Еблан собирается ему отсосать. Ну конечно. Наверняка всё спланировал заранее — с того самого момента, как протянул сигу. Танос хотел потрахаться, Нам Гю — таблетку. Трагедия в двух актах. Но раз уж Танос к своей глотке дорожку сам протаптывает, так и быть, Нам Гю останется на поклоны. Зря мечтал, что ли. — В следующий раз ко мне поедем, — бормочет Танос ему в живот, наконец опускаясь на пол. Господи, да закрой же ты рот, Нам Гю хочет сказать. Но он и пошевелиться не может — ладони на бёдрах держат его, будто в тисках. А Танос тем временем заглатывает член целиком. Нам Гю опускает взгляд и видит, как головка касается губ, оставляя блестящее, мутное пятно — и исчезает между зубами. Ни преамбул тебе, ни издёвок. Только глотка, слюни и азарт, с которым Танос, кажется, решил доказать что-то самому себе. Сосёт громко и влажно. Чуть ли не причмокивает. И от этой пошлой, шумной, несносной настырности у Нам Гю подгибаются пальцы на ногах, а жар просачивается в кости. Щёки у Таноса вжимаются сладко, мягкие как бархат, и Нам Гю знает — если бы не хватка на бёдрах, он бы уже трахал этот тёплый рот сам. Но Танос держит. И, будто мало этого, — берёт его руку, тянет к своему лицу, прижимает к самой щеке. Даёт почувствовать выпяченную изнутри головку. Позволяет пальцу провести по выпуклости, и всхлипывает от этого тихо, почти стыдливо. Если это понятие вообще знакомо его набитой опилками башке. Конечно, Танос сосёт как надо. Разумеется, блядь. С той самой секунды, как он осклабился в свою кривую ухмылочку, надо было догадаться: он с самого начала знал, чем всё кончится. Заглатывает теперь, будто всю жизнь этого ждал, и вот наконец пришёл снимать сливки. Языком работает жадно, с выучкой, с каждым движением всё глубже, мокрее, словно самого себя переплюнуть пытается с каждым заходом. Рука Нам Гю шарится в чужих волосах с точностью снайпера под спидами. Футболка задралась подмышки, грудь вздымается, живот дёргается — Танос заглатывает так старательно, словно на премию рассчитывает. Воздуха мало, желания о чем-то думать и того меньше. Хочется только толкаться глубже и сильнее, пока у Таноса челюсть не онемеет, но руки держат крепко, и Нам Гю впервые жалеет о просранном абонементе в качалку, подаренном на прошлый день рождения. Отрасти он тогда мяса на костях, кто знает, может и схватил бы Таноса за шкирку и вставил до упора прямо в этом коридоре. А может, Танос на него бы и не взглянул. Поди, разбери, кто там по кайфу всякому хуесосу, что заваливается в клуб, ковыряя в носу. А Танос и рад стараться. Вжимается глубже, как будто его кто еще в затылок толкает. Глотает так, что подбородок блестит, слюни текут до самой шеи, до воротника майки — грязно и смачно, и счастья полные штаны. Отрывается, только чтоб языком поиграть с головкой. Кругами, лениво, как будто распробовать пытается. Капля смазки только выступит, а его блядский рот уже наготове. И гудит всё громче, напоказ, просто потому что может. Потому что ему такая он сволочь — видит цель и не видит препятствий. Громкий, низкий гул из чужого горла проникает под больше под кожу, чем разгоняется по члену, но от того, как Нам Гю взвизгивает в ответ, ему охота собственную могилу рыть. Он опускает взгляд — и зря. Рот у Таноса красный, блестящий, мокрый до безобразия, подбородок лоснится, как будто он отсасывает уже вечность. И глаза эти, полуприкрытые, вялые, довольные, как будто большего счастья, чем протирать колени с хуем во рту, он и представить не может. Сосёт, как одолжение делает. Глотает — и у Нам Гю ноги подкашиваются, и пара сильных рук, без зазрения совести лапающих его зад, приходится сейчас как никогда кстати. — Блядь, — выдыхает он. Больше всхлип, чем слово. Жалеет сию же секунду, запоздало прикусывая язык. Но Танос снова гудит, как если б «спасибо» услышал. И берёт глубже, до основания, замирая на секунду, позволяет головке скользнуть к самой стенке горла, а носом утыкается в пах. Нам Гю почти жалеет, что подписался на это. Должен был быть перепихон на скорую руку, а вышло так, что у него стоит колом, так еще и сам он вымок как девчонка. Интересно, какой Танос с ними. То, что за жопу их мнёт так же, даже не обсуждается. Тут и оленю понятно. А вот лижет как? Да и лижет ли вообще? Может, он хоть в этом плане адекватный, и шарахается от отлиза как любой нормальный мужик. Нет. Нормальный — это не по адресу, и тут у Нам Гю даже фразочки заковыристой не находится. Танос просто ёбнутый. Да и ладно бы по-обычному ёбнутый был — бухал бы без продоху или баб своих пиздил. Но сукин сын и здесь отличился. Нам Гю бы и рад продержаться подольше. Толкнуться глубже и держать Таноса на коленях до посинения, пока сам не попросит остановиться, не заплачет от боли в костях и челюсти. Но с момента, как язык Таноса скользнул по вене, а губы сомкнулись у основания, было ясно, что шансов продержаться дольше десяти минут у Нам Гю примерно столько же, сколько у Таноса слезть с альфы. И теперь, когда его накрывает — когда Танос сидит неподвижно и позволяет трахать свой рот, будто долг отрабатывает — всё, пиздец. Финиш. У Нам Гю самого в горле ком встает такой, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. И от того, как Танос пялится на него снизу-вверх, становится банально и совершенно по-дебильному стыдно. — Хорош таращиться, — Нам Гю не то говорит, не то плачет. Всё тело дергается, живот скручивает, ноги ватные. Кончает со всхлипом, с рывком. Громко и грязно, как и должно быть. С таким подонком, как Танос, по-другому и не вышло бы. Нам Гю глаз не отводит — сам не знает, из принципа или из вредности. Да и вид недурной. Танос давится самую малость, но сглатывает. Подбородок мокрый, с уголка рта течёт вперемешку со слюной сперма, но он не отрывается. Нам Гю зажимает рот ладонью. Иначе хуй знает, что ещё вырвется. Бёдра дрожат. Глаза слезятся. Пульс бьёт в затылок. А Танос не останавливается. Держит его, будто статуэтку SMA-aшную, или чем там подобные ему клоуны самолюбие тешат. Когда кайф стихает, и Нам Гю валится назад в бетонную стену, взмокший и размякший, Танос медленно выпускает его изо рта. С громким чпоком. Облизывается и улыбается как сытая скотина. Уже натягивает его штаны обратно, даже застёгивает, а Нам Гю и возразить не может. Рад бы, да нечем. — Я тебе сосать не стану, — выдыхает он наконец, и даже звучит почти убедительно. — Да ну, — фыркает Танос, копаясь в карманах. Достаёт мятную конфету из вороха чеков и фантиков. — Тогда должен будешь. Нам Гю поворачивает голову, дышит тяжело и глубоко. — Не вопрос. Ещё какой, сука, вопрос. А ответ: хуй он кому что должен. — Или просто дай номер, — предлагает Танос. Понимает уже, что его наёбывают, но сдаваться, видимо, просто не умеет. Нам Гю ржёт в ладонь, всё ещё не отдышавшись. — Я лучше отсосу. — Убиваешь, малыш, — ухмыляется Танос и протягивает сигу. — Будешь? Нам Гю сглатывает. Блядь, как же хочется. Выглядит, как мечта, еще и самокрутка. Наверняка и вкус охуенный. Он уже тянется, но Танос в последний момент отдёргивает руку. Пидорас. Дразнит, а у Нам Гю чуть ли не слюни текут как у бешеной суки. — Скажи, как зовут, — Танос просит, ласково так, аж яйца ему открутить хочется. — Тогда дам. — А тебе зачем? — цокает языком Нам Гю. — Не могу же я тебя вечно малышом звать, — хохочет Танос. — Хотя, если хочешь... Такого счастья ему не надо. Нам Гю долго не думает. — Нам Гю. Дай сюда сраную сигу. Танос подносит самокрутку к его губам той самой рукой, которой дрочил ему пару минут назад. — Вот и умница.

***

Если бы кто-то взглянул на них сейчас… Ну, кому-то точно придётся. Перед Нам Гю сидят два мусора: у одного башка размером с футбольный мяч, у второго — блокнот мокрый от потных ладоней. Ещё один стоит в углу, пялится украдкой, но виду старается не подавать. Как будто Нам Гю из тех дегенератов, что держат компромат поближе к телу, чтобы ментам время сэкономить. А салага не знает, что делать с руками — скрестит, передумает, засунет большие пальцы за ремень, будто позирует. Топчется с ноги на ногу, делает вид, что не парится, но моргает чересчур часто. У Нам Гю глаз наметан: в глазах у него всё ещё труп стоит. Новичок, тут и к бабке не ходи. Жмур в памяти еще не утих, да и не утихнет, если башка на месте. А если работу сохранить хочет, придётся выбирать. Или человечность сдать, или кукушку. Короче, либо ты хороший мент, либо хороший человек. Обычно не выходит ни того, ни другого. — Нам Гю... фамилию подскажете? — первым открывает рот Башка. — Просто Нам Гю. Второй, Потные Ладошки, что-то царапает в блокноте. Салага тут же встрепенулся, как пес на звук полной кормушки. — Уточните, пожалуйста, должность. — Клубом управляю. — А вы, сэр? — обращается Потный теперь уже к Таносу. — Что, легенду не признали? — Имя назови, — бурчит Нам Гю, не поворачивая головы. Танос драматично вздыхает — раз, потом ещё раз, будто его сейчас молнией жахнет. — Чхве Су Бон. — Род деятельности? — устало бурчит Потный. — Профессиональный заклинатель кисок. Потный замирает с ручкой в руке. — Это, по-вашему, шутки? — Ни в коем случае, — Танос кладёт руку на грудь. — Чистая правда. Хотите — свидетелей приведу. Футбольная Башка встревает раньше, чем его дружок вскипит. — Другие занятия есть? Танос закатывает глаза, изображает мыслительный процесс. — Есть, — даёт паузу, полную ложной надежды. — Жопы рву иногда. По выходным. Молодняк едва не прыскает. Потные Ладошки открывает рот. — Рэпер он, — вмешивается Нам Гю, которому уже до тошноты надоел этот цирк. — Музыкант, значит. — На любителя, — хмыкает Нам Гю, посмеиваясь себе под нос. — Шёл бы ты лесом, начальничек, — кривится Танос, будто навоз учуял. — Я тут вообще-то неплохо держался. — Перестань пиздеть и отвечай по делу. — Хам Кан Дэ, О Дон Сон, О Чон, — встревает Потные Ладошки. — Знакомы с кем-то из подозреваемых? — Подозреваемых? — Танос будто только что понял, о чём речь. — Есть основания полагать, что один из них причастен к убийству в ВИП-зале сегодня ночью. — Хочешь сказать, что Девственник кого-то приложил? — начинает подъёбывать Танос. Нам Гю мысленно молится, чтобы мудака разнесло на атомы прямо на месте. Но заткнуть его — значит вызвать подозрения. Шаг вперёд делает молодняк. — Кто такой Девственник? — Слепой жирный хрен, — без раздумий выпаливает Танос. Оба мента кивают, тут же улавливая, о ком речь. — А почему «Девственник», сэр? — снова лезет салага. Танос с Нам Гю переглядываются. — Потому что целочка он, котик, — подмигивает Танос мелкому. — Эта «целочка» сегодня ночью в угаре задушила официантку, — вступает Потный. Нам Гю впивается прищуром в Мяча. — Вы же сказали, что подозреваемых трое. — Чон основной, — пытается вырулить тот. Но косой на напарника выдаёт обоих с головой. — А чего тогда не его допрашиваете? — Мы не ставим на одну лошадь, — объясняет Башка. — Особенно, если она слепая и жирная. — Понятно, — кивает Нам Гю. — И, значит, я ему помог? Дал наводку по камерам, отвернулся, чтоб он мою же официантку задушил. Да вы совсем ёбнулись. — По протоколу мы обязаны проверить все возможные версии, — мрачно отзывается Потный. Перевод: шеф велел срочно вскрыть вашу наркопомойку, иначе засунет мне собственный ствол в жопу поперёк. — Вы были вместе этим вечером? — спрашивает Башка, игнорируя Таноса. Единственное умное решение за весь допрос. Нам Гю сглатывает горечь правды. — Были. — Примерное время? — С половины третьего до трёх утра. — И из виду друг друга не выпускали? У Нам Гю едва заметно дергается глаз. — Не выпускали. — Клубом один управляете? — не сдаётся Потный. Нам Гю оседает в кресле. — Хотите в наш дружный коллектив, офицер? — Не сочтите за труд объяснить. Ответить Нам Гю не успевает — Башка как по расписанию прочищает горло: — Это стандартная процедура. Чем больше расскажете, тем быстрее мы отстанем. Нам Гю тычет в тачпад, открывает календарь, включает и выключает вай-фай. — Вообще-то мы как раз ищем замену. Так что, если надумаете сменить работу, сейчас самое время. Танос в кресле фыркает. Салага не сдерживает смешок. Потный зыркает на парнишку, но и Башка еле сдерживает ухмылку, которую едва прикрывает кашлем в кулак. Цирк уехал, клоуны остались. — Сегодняшнюю смену отработали полностью? — без особого веселья уточняет Потный, глядя на Нам Гю исподлобья. — В основном. — В основном? — Была пара перекуров. — Ничего необычного не заметили? — Например? — Например, убийство в слепой зоне камеры, — наконец взрывается Потный. — Спокойно, герой, — Башка хлопает его по плечу. — Мужик просто защищает… репутацию заведения, — мент мило улыбается. Пытается, это уж точно. — Простите моего коллегу. У него вообще сегодня выходной. — Пусть и он меня простит. У меня непереносимость голословных обвинений. — Просто я тут подумал — вам, наверное, тяжко одному. — Мент озирается по сторонам, разглядывая стены. — Штат, деньги, риски… — Наконец, останавливается взглядом на Нам Гю. — Ответственность. — Забота ваша трогает, — Нам Гю сцепляет пальцы в замок на животе. — Но к делу это не относится. — Особенно если учесть, как ты сегодня был занят, — влезает Танос, улыбаясь собственным коленям. — Покажи им запись, ну. Нам Гю едва не шипит: «Рот закрой, пока я не дал им повод меня упаковать». Но салага перебивает: — Простите, сэр, о какой записи речь? Говорят они с Нам Гю одновременно: — Неважно. — Наше алиби, бро. Господи, убить бы мудака. Может, убьёт, как эти трое свалят. Копы переглядываются. Башка первый рвёт паузу: — А почему раньше не сказали? — спрашивает он, сузив зенки. Рот Таноса всё никак не захлопнется. — Да он скромный. А запись — огонь. — Менты теперь косятся на него. До Таноса, наконец, доходит суть его же пиздежа. — Ну, не убийство, типа. Там просто… — Он косится на Нам Гю, но помощи от него хрен дождешься. — Да покажи ты им, ну. — Частная съемка, — огрызается Нам Гю. — Мы были вместе, этот подтвердит, — пытается отстреляться он, кивая в сторону Таноса. — Не на что там смотреть. Копы переглядываются. Потный кивает салаге: — Сгоняй-ка нам в бар за водой. Ментёныш не сопротивляется. — Так точно, сэр, — салютует он и ушагивает из кабинета. Потный снова поворачивается к Нам Гю: — Запись. Нам надо её увидеть. — Я же сказал — частная съемка. Мент пытается выжать улыбку, но в глазах светится отчетливое «щас мы тебя и поимеем». — Поэтому пацана и убрали. Только вы и мы. Все честно. — Подумай, — подключается Башка. — Мы глянем одним глазком — и всё. Проверка закрыта. Не покажешь — начнётся волокита, бумажки, штат придется допрашивать. Тебе оно надо? Нам Гю смотрит то на одного, то на другого. В ноуте кликает папки, подолгу держит курсор — типа грузится. Зыркает на Таноса, поджав губы, а тот баран бараном, ни во что и не врубается. Копы ждут терпеливо, несмотря на все попытки затянуть момент. Наконец, запись находится. Она, впрочем, и не пряталась. Нам Гю отключает звук, разворачивает ноут и жмет пробел. Менты поначалу молчат. Не то, чтоб Нам Гю ждал другого. Потный кладёт блокнот на колени, когда на экране появляется сам Нам Гю вместе с Таносом, уже на стену натыкаясь. Целуются, ясно дело. Танос тогда присосался к нему с самого коридора. — Промотать? — спрашивает Нам Гю, когда Башка прочищает горло. — Да ну, пусть люди насладятся, — ржёт Танос. — Не хочу, чтоб наши доблестные служители закона пропустили самый смак. Нам Гю закатывает глаза. Но «да» от ментов не слышит. Танос сам наклоняется ближе, чтобы тоже видеть запись. — Вот сейчас, — тычет он пальцем в экран, будто кино смотрит. — Тут я тебе штаны снимаю. А вот ты говоришь, что у меня руки волшебные. — Я этого не говорил. — Сказал «твою мать», — фыркает Танос. Он таращится на ментяр, будто они и есть гвоздь программы. — Считай, в любви признался. А потом говоришь — продолжай, не останавливайся, охуеть было как… — Я там был. — Говорю же — скромняга. Но ручной. За жопу так схватил, я думал, кончу прям там. — Залепи. Ебало. Танос только посылает воздушный поцелуй, но замолкает. Насколько терпения хватает. — Ускорьте, пожалуйста, — прокашливается Потный. — Без проблем, офицер, — усмехается Нам Гю. Дальше смотрят молча, если не считать комментариев Таноса: «Ну чё, живы? Полотенце надо?» «Лучше бы за попкорном салагу отправили». «Да вы не стесняйтесь, записывайте. Мало ли, пригодится». И напоследок: — Честно, я бы его упаковал за «незаконную силу хвата». Челюсть мне чуть не вывихнул. Нам Гю больше не выдерживает. Подается вперёд, чтоб рукой достать, и выписывает Таносу мощный подзатыльник. — Ай, блядь! — сразу же воет тот. — Бессердечная ты сука, Нам Су, — кряхтит он, кривясь и потирая собственный затылок. — И всё равно ручной говнюк. — Думаю, алиби можно засчитать, — наконец выдавливает Башка. Потный медленно моргает, что-то дописывает: — Согласен. На первое время хватит. Нам Гю возвращает ноут, нажимает пробел: — Что-нибудь ещё? Один из клана поросячьих трёт шею, второй щёлкает ручкой. — Город пока не покидайте. Оба. Нам Гю молча кивает. — Это же сорвёт мой тур, — ожидаемо ноет Танос. — Да у вашего участка годовой зарплаты не хватит мне компенсировать. Да хер бы со мной, лейбл вас выебет. Миллионы вон на кону! — Решим что-нибудь, — отрезает мент. — Благодарим за сотрудничество. Копы уходят молча. Нам Гю смотрит им вслед, достаёт сигарету из ящика и закуривает, едва дверь захлопывается. — Ну, как тебе парочка? — Двое конченных.