His shy heart

Коварная весна прячет в рукаве своем пасмурном внезапные дожди. Обманчиво светло-серым было небо, почти безобидным казалось, а потом вода ударила на поражение. Школьный двор теперь зеркало — сплошная лужа отражает хмурость небес и грозит обрызгать твои белые гольфы кофейной грязью. Кроссовки противно хлюпали по мокрому асфальту, на своём резиновом языке жалуясь на каждый шаг, пока ты быстро шла до ближайшей автобусной остановки. К груди прижимала так крепко портфель, наивно надеясь, что он станет щитом от стихии. Но ты уже промокла до последней нитки – футболка липла к телу, обрисовывая каждый изгиб, юбка тяжело облепила бёдра, превратившись во вторую кожу. Когда ты наконец нырнула под стеклянный навес остановки, было уже бессмысленно пытаться даже бороться со стихией: дождь, бесстыдник, успел пробраться везде – за воротник залился предательскими холодными струйками, непослушными ручейками скользнул вдоль ключиц, собираясь в ложбинке между ними. Напоминаешь себе котёнка мокрого жалкого – дышишь тяжело, во внезапно остывшем воздухе зависает облачками пара твоё дыхание. И где та майская жара, о которой шептались на радиоволнах синоптики? Вечер грозился быть прохладным. Дрожащими пальцами ты выжала прозрачные капли-бусины из мокрых волос. Змейками юркими они прилипли к щекам и шее, делая тебя похожей на русалку, только что вынырнувшую из морских глубин. Увлечённая своей девичьей бедой, не сразу замечаешь, что здесь ты не одна. Сердце будто за тебя задержало дыхание. Нет, даже не так: оно предательски замерло, прочувствовав подвох раньше тебя. Сделало кульбит, растаяло медовой патокой, соскользнуло вниз по желудку отяжелевшим желе, оставляя после себя дорожку из мурашек. А потом вдруг закололось так остро и сладко, что дышать стало больно. На другом конце узкой лавочки сидел Ушиджима Вакатоши. Сердце очнулось от шока, бешено затанцевав в психоделическом ритме. Словно лягушка, вышедшая из зимнего анабиоза, оно обманчиво мягко зашевелилось в груди, щекоча под рёбрами сотней невидимых иголок, а потом взбесилось вдруг. Будто это не просто мышечный орган, не просто мясистый насос для крови, а живое существо со своим характером, которое гадает, как бы больнее и слаще тебя кольнуть. Секунда тянется вечностью, ещё одна – и ты в кончиках пальцев уже сама как взбунтовавшийся моторчик — закололись нервы шерстью по позвонкам, даже в носу защекотало что-то и захотелось расчихаться. Это же Вакатоши... Он сидел там, как монумент – невозмутимый и величественный даже под гнётом стихии. Капитан волейбольной команды Шираторизавы, легенда академии, чьё имя знал каждый. Ты тому не исключение. Высокий – под метр девяносто, так что даже сидя он казался тебе великаном. Широкие плечи натягивали мокрую ткань спортивной куртки, очерчивая рельеф мышц, наработанных годами тренировок. Его осанка была идеальной даже сейчас – прямая спина, расслабленные, но готовые к действию плечи. Руки – большие, сильные, с длинными пальцами волейболиста – спокойно лежали на коленях. Лицо его было произведением искусства в своей серьёзности. Резкие черты – прямой нос, волевой подбородок, высокие скулы – делали его похожим на античную статую. Тёмные брови чуть нахмурены в вечной задумчивости. Глаза – оливково-карие, глубокие, с тяжёлым взглядом, всегда были бесстрастны, словно объектив кинокамеры. В них не было ни капли легкомыслия, только спокойная уверенность человека, который точно знает, что делать и что сказать. Ты невольно залюбовалась им — мысль проскочила, что это преступление выглядеть настолько хорошо даже промокшим насквозь. Особенно промокшим насквозь. Короткие тёмные волосы были слегка взъерошены наглыми касаниями дождя, и несколько мокрых прядей упрямо торчали, нарушая обычную его аккуратность. Капли дождя блестели на щеках, скатываясь по линии челюсти, дальше целовали сильную шею, чтобы исчезнуть игриво под воротником. В высказываниях Вакатоши всегда был скуп и прямолинеен – его слова совсем как удары молота: точные, веские, без лишней витиеватости и глупостей. Сухость его тона могла показаться грубостью, но это была просто предельная честность человека, который не умел и не хотел притворяться. Ты едва ли могла вспомнить, чтобы вы обменялись больше чем двумя фразами – обычно это были его короткие "Извини" в коридоре или твоё тихое "Спасибо", когда Вакатоши придерживал дверь. Его присутствие заполняло пространство – не агрессивно, а просто неизбежно, как земная гравитация. Он сам был масштабный будто бы и даже когда Ушиджима молчал, за него репутацию зарабатывала его аура. Тяжелая, неподъемная, как тонны стальной арматуры. Рядом с волейболистом другие парни казались мальчишками. Была в Вакатоши эта особенная притягательность сильного и молчаливого человека – он был для тебя загадкой, которую хотелось разгадать, крепостью, которую хотелось покорить. Вакатоши тебе казался недосягаемым. Та самая девичья мечта, к которой подойти — себя опозорить. Кощунством было для тебя даже предполагать, что когда-то ты с Ушиджимой будешь в друзьях — нет, он был слишком хорош для тебя. Непозволительная роскошь для обычной девушки. И, наверное, если взять всё это в расчёт, было бы глупо отрицать очевидное. Это был тот самый парень, на которого ты бросала украдкой взгляды на переменах уже четыре долгих месяца. Тот самый единственный, кто заставлял твоё сердце делать сальто каждый раз, когда он проходил мимо, обдавая тебя тёплым запахом спокойствия. Тот, кто иногда – о, эти редкие драгоценные моменты! – смотрел на тебя также украдкой в ответ и быстро отводил взгляд, будто бы пойманный с поличным. Настенный календарь худел, теряя лист за листом: недели сменялись месяцами, а вы с ним всё так же играли в эти мучительно-сладкие гляделки. Два гордеца, два труса – никто не решался сделать первый шаг, переступить невидимую черту. И вот теперь дождь загнал вас под один навес, и деваться некуда.