His shy heart

Подло мокрая рубашка прильнула к твоему телу, обвив складками неприлично всё то, что обычно надёжно сокрыто от чужих взглядов. Под прозрачностью ткани обрисовывается кружево бюстгальтера — и ты краснеешь, как перезрелый помидор, вдруг почувствовав себя абсолютно голой. Инстинктивно руки скрестились на груди, мокрый портфель щитом выставила вперёд, но как-то поздно уже, что ли… Потому что Вакатоши всё увидел. Сказать об этом он тебе, конечно же, не решится — ну, мало ли, вдруг ещё извращенцем назовешь? Неловок Ушиджима, ужасно неловок в общении с девушками, потому он мудро предположил, что, наверное, молчание — самая лучшая политика. Сам он промок хлеще твоего. Его спортивная куртка не спасла, прилипла клеёнкой к мышцам, как и футболка стала бесполезной тряпкой. Неприятно, прохладно, липко. Зато красиво то как. Ты поймала себя на том, что тупо пялишься. На рельеф пресса, на капли, что стекают извилистыми ручейками по его загорелой шее за воротник. Прилично ли глазеть так? Нет, конечно же, но почему-то Вакатоши даже не прочувствовал твоего взгляда. Ещё бы. Колосс. Титан. Ему ты где-то в грудь дышишь, выглядишь как трёхколёсный велосипед рядом с бронированным танком. Волосы его, обычно идеально уложенные и послушные, теперь томно топорщатся во все стороны. Похож теперь на взъерошенного воробья, если воробьи бывают почти двухметрового роста и с плечами пловца. Под скамейкой мокла спортивная сумка – Ушиджима явно спешил домой. Но у дождя были свои планы на вас двоих — да, застать вас врасплох, захватить в свой мокрый плен и никуда не отпускать. «Господи, как же он хорош собой...» Зажевав вместе с нижней губой смутную мысль, ты застенчиво, почти крадучись, опустилась на самый край лавочки. Хотелось занять как можно меньше места, насколько это возможно вообще. Вакатоши вдруг галантно подвинулся и отвернулся. Там, за пеленой дождя, на той стороне дороги, было что-то дико интересное. До жути интересный и смутный силуэт какого-то дерева, на которое Ушиджима поспешил уставиться. У тебя снова вспыхнули уши. Между вами зазияла пропасть в полтора метра – достаточная, чтобы соблюсти все мыслимые приличия, достаточная, чтобы не чувствовать тепло его тела. Но её было недостаточно, чтобы развеять неловкость и, вообще, разве можно игнорировать присутствие того, кто тебе, пусть и чуть-чуть, но нравится? Хотелось нарушить тишину, но ничего умного не шло на ум. Так всегда бывает в особо важные моменты — всё твоё красноречие превращается в дурацкое мычание и жалкие попытки не скатиться в слабоумие. Да и что сказать то? “Привет, я четыре месяца пялюсь на тебя как дура влюблённая"? О, да, ведь именно с таких слов начинаются все судьбоносные разговоры. В отчаянии буравишь взглядом мокрую плитку под ногами, будто бы она виновница всех твоих неудач сегодня. Ещё немного, и камень не выдержит твоего взгляда, сама от стыда разойдётся на трещины. Ещё и дождь, как назло, и не думал стихать. Он носился по дворам как безумный танцор фламенко, отчаянным барабанщиком колотил по жестяной крыше остановки, выбивая нужный ему ритм, от которой у вас уже закладывало уши. Водяная пелена опустилась такая густая и плотная, что дальше трёх метров не было видно ничего – мир исчез за этой ширмой из миллиардов капель, оставив вас двоих в крошечном пузыре под навесом, отрезанным от всего остального. Чувствовала ты себя ужасно. Мокрая курица – вот точное определение. Растрёпанная, с размазавшейся тушью. А главное – рядом с ним. С идеальным Ушиджимой Вакатоши, который даже промокшим выглядит как модель с обложки спортивного журнала. Какой стыд, какой же чудовищный позор... “Наверняка он думает, какая я нескладная”, – мысль кольнула больно. – “Такому спортсмену навряд ли может понравиться девушка вроде меня…” – ты украдкой оглядела свои пышные бёдра, обтянутые мокрой юбкой. Утянутая в болото своих мыслей, ты и представить не могла, что в голове у капитана бесчинствовал настоящий ураган. Даже похлеще того, что бушевал снаружи. Вакатоши отчаянно, из последних сил боролся с желанием что-нибудь сказать, начать разговор, но каждая фраза, которая приходила в его обычно организованную голову, казалась ему катастрофически глупой. "Сильный дождь" – банально до тошноты. "Ты не простудишься?" – слишком личное для людей, которые едва знакомы. Хотя, может, протянуть тебе платок было бы уместно? Нет, эту идею Вакатоши тоже забраковал. "Как дела?" – ещё хуже. Этот вариант ему показался просто вершиной идиотизма. Как дела? Да ты насквозь промокла, как у тебя могут быть дела?! "Красивая погода" – это вообще надо быть клиническим идиотом, чтобы такое сказать. Безнадёжно. Абсолютно, кристально безнадёжно. В голове проносились и отвергались десятки вариантов, маленькая канцелярия мыслей в панике перебирала нужные слова, а ведь по Ушиджиме и не скажешь – его лицо хранило маску спокойствия. Он искоса взглянул на тебя наконец-то. Скользнул взглядом по твоему профилю, задержался на каплях, блестящих на твоих ресницах, на том, как ты кусаешь губу от волнения. Он давно заметил тебя — и не только потому, что ты иногда задерживала на нём взгляд чуть дольше обычного, не только из-за этих украденных мгновений в коридорах. Что-то в тебе неумолимо притягивало его внимание: может быть, то, как искренне ты смеялась, запрокидывая голову, когда подруги рассказывали что-то смешное. Или как сосредоточенно слушала на уроках, слегка покусывая кончик карандаша, морща носик над сложной задачей. Как поправляла выбившуюся прядь за ухо одним изящным движением. Ты казалась ему слишком идеальной и живой, чтобы он посмел вторгнуться к тебе со своей строгой геометрией жизни. Такое бывает: хаос встречает порядок, белое живёт бок о бок с чёрным, только Вакатоши не был столь сентиментален и судил со своей колокольни. И его суждения были слишком строгими: ты слишком хороша для такого сухаря вроде него. И как, чёрт возьми, подойти к девушке, если ты понятия не имеешь, о чём с ней говорить? Если боишься сказать что-то не то и показаться полным идиотом? Если твой опыт общения сводится к обсуждению тактики игры и силовых подач? Вакатоши решился. Сколько можно избегать самого себя? Сейчас или никогда. — Сильный дождь, — произнёс он своим низким, бархатным голосом. “Гениально, Ушиджима. Просто блестяще.” — тут же подумал рассеянно.