His shy heart

— Но у тебя же тренировки, матчи... Сборная префектуры и всё такое. Ты же безумно занят. – мямлишь, моргаешь часто. Себе не веришь – в открытую глупости несёшь, пытаясь найти оправдание занятости Ушиджимы. А истина твоя простая на поверхности: ты ищешь повод избежать встречи, сомневаясь в искренности Ушиджимы. Кажется тебе, что он просто из вежливости поспешил со словами. И не знаешь же, что своей неуверенностью ты сейчас больно стреляешь Вакатоши в широкую грудь. Тебе, не искушённой мужским вниманием, не хотелось верить в то, что ты можешь быть кому-то важной. До тошноты травила мысль, что красивые мальчики, как Вакатоши не встречаются с простыми девочками. Ещё бы – капитанам нужно соответствовать. Быть яркой звездой в небе, а не тусклым фонариком в ночи: спортивной быть, подтянутой, ходить на тренировки, а не заедать стресс мороженым за просмотром сериала. Слишком не сходились ваши жизненные уклады и никто в этом не был виноват. Такое случается: полярности притягиваются, притираются, только ты в эту чушь верить не хотела. Вполне логично ты была в себе не уверена. Ну вот зачем ты ему? Совсем вы не пара… А мысли Вакатоши шли вразрез с твоими. И откуда тебе было знать, что Ушиджима стесняется себя рядом с тобой? Что он тебя, открытую и шумную, возле себя угрюмым видит только в мечтах? Знала ли ты, что ему было неловко даже рот открывать, когда ты слушала? Что его сердце под мощной бронёй груди билось трепетной птичкой при виде тебя? И что получить сейчас отказ от тебя для него– равносильно удару под дых? — После школы есть свободное время. Час или два, — Ушиджима не намерен сдаваться. Борется с тобой словами, не опускаясь до открытого спора. Пожал широкими плечами, мысленно перебирая свой плотный график – всё, что угодно, лишь бы не замечать того, что ты пытаешься его отвергнуть. Неловкость и молчание сейчас не оружие смелого воина, но он отнюдь не поэт, чтобы орудовать словами. Его оружие – сила и, наверное, прямолинейность, а никак не дипломатия. Он вёл за собой своё небольшое войско на поле волейбольной битвы, он был примером для младших, грозным соперником со смертельной аурой. Такой всесильный, неужели не сумеет подобрать слов и для тебя? Для тебя, такой нежной, продрогшей от влажности смешливого дождя? А, чёрт. Была не была. — И... — Он замолчал, явно подбирая слова. Они, как разноцветные бусины, до этого послушно нанизывались на нить вашего разговора. А сейчас, как назло, все как одно растворились, включив в голове шуршащий пустой эфир. Вакатоши потёр лицо ладонью. Адамово яблоко дёрнулось: раз, два. Нервный глоток воздуха резанул горло до жгучей боли. Сейчас он пойдёт ва-банк, пусть и будет позже стыдно за свои слова.  — Мне было бы интересно. Проводить время. С тобой. Интересно — совсем не то сильное слово, чтобы обуздать хаос мыслей. Обделённый красноречием, Вакатоши путался в словах точно так же, как и в своих чувствах. Неловкий запутавшийся тёплый комок под рёбрами, топорные фразы – это всё, что у него есть. Не так много, не так громко, но в его системе координат это был самый настоящий крик. Вакатоши как умел признался тебе в симпатии. Ведь ему так хотелось… Проводить время с тобой. Узнать тебя лучше, слышать твой смех не издалека, а рядом. Спросить про твой любимый цвет, что ты читаешь, о чём мечтаешь и из-за чего ты в тот раз плакала, обнимая подругу. Но Ушиджима понятия не имел, как это выразить, не показавшись странным придурком. Вы замолчали одновременно – коварное смущение сковало горло безмолвием, скользнуло по позвонкам волейболиста, заставив того выпрямиться и прокашляться. Ты же горела не хуже новогодней гирлянды. Печать яркого смущения на щеках не перекроешь ладонями – Ушиджима увидел достаточно, чтобы выдохнуть облегчение. Ты смущаешься и не от того, что тебе неприятны его слова. Нет, тут другое, если он не ошибается. “Что ты такое говоришь…” – мысль жаром летнего солнца обожгла затылок. Хотелось сквозь землю провалиться – никто иной, а именно Вакатоши Ушиджима произнёс эти заветные слова. И именно он так робко сейчас смотрел на тебя в ожидании своего приговора. “Да” или же “Нет”? Виновен будет или же помилован? Спокойствие его глаз как морское полотно, взъерошенное сильными волнами – Ушиджима, внезапно всегда сдержанный, сейчас даже не скрывает ожидания. Даже пальцы сложил на коленях послушно. Ткань мнёт кончиками пальцев, прячет лихорадку вспотевших ладоней. Не торопит. Ждёт покорно ответа не от кого-то, а именно от тебя. На кончике языка все слова перевязались в спутанный узел. Молчанием как без ножа режешь большое сердце Вакатоши – даже Купидон не выдержал напряжения, дёрнув тебя за язык быстрее, чем ты успела придумать, что сказать. — Тогда... Может быть, завтра после уроков? — робость смазалась в бодром вопросе так быстро, будто бы не она мучила тебя добрую минуту. — В библиотеке? Или где тебе удобнее? — Библиотека звучит хорошо, — кивнул Ушиджима медленно. Уголки его губ чуть дрогнули в подобии улыбки — редчайшее явление на его обычно серьёзном лице. Как солнечное затмение, и ты спешишь жадно впитать в свои воспоминания этот короткий миг. Его улыбка – она же для тебя. Из-за тебя. Волнение спало, успокоительным осела на нервных окончаниях невозмутимость Вакатоши. Даже предательский жар с щёк сошёл, только непокорный голос стал тоньше, выдавая волнение.  — В три часа? — В три часа, — подхватила уверенно ты, перенимая вдруг манеру Вакатоши хмуро сводить брови на переносице. Ушиджима медленно кивнул, а во взгляде скользнула тень запоздалого удивления – надо же, ты действительно согласилась… И, выходит, он не зря боролся за тебя против тебя же? Фары автобуса прорезали завесу дождевой дымки, вырвав вас из уютной интимности. Реальность тихо дала знать о себе, нарушив единение — прочувствовалась вдруг мокрая одежда, холод, позднее время. Ты машинально проверила телефон и ахнула. Пять пропущенных от мамы! И как ты не услышала то? — Мама наверняка волнуется, — пробормотала ты, глядя на пропущенные звонки. Чуяла – голову дома оторвут. — Мне нужно... — Конечно, — быстро согласился Ушиджима. Он засуетился вместе с тобой: подхватил сумку за широкий ремешок, потом обратно бросил под ноги, волосы влажные пятёрнёй назад зачесал, пытаясь чем-то занять руки.  — До завтра тогда? Ясной надеждой отдавали его слова, аж тепло стало на душе – он ещё не попрощался с тобой, а уже ждёт завтрашней встречи. Сам же Вакатоши дал себе внутренне наставление: завтра он не позволит себе пройти мимо тебя просто так. Да он даже найдёт твой номер и напишет прямо сегодня! Ведь он начал покорять Эверест – пусть только первую высоту, но уже не так страшно подниматься выше. — До завтра, — лесным эхом прошелестела ты. Вакатоши с тебя глаз свести не мог. Глаза. Тебя выдавали глаза – маслом ты подтаяла, смягчилась глиной послушной. Тепло, нежнейшее тепло растеклось в груди. Или же надежда. Автобус остановился. Разбрызгались весёлые лужи, зашипели тормоза, а магия момента рассеялась. И надо бы уходить, маме ответить на звонок, но шаги тяжелеют, а лицо расплывается в улыбке – самой светлой, самой, как ты сказала бы, идиотской. Бежишь к двери, под портфелем пряча колотящееся сердце в груди. Мокрые пряди липнут к горячим щекам, кровь гудит в ушах. Ушиджима же остался под навесом остановки. В запотевшем окне ещё виден был его смазанный силуэт:он сидел всё там же, высокий и неподвижный, и через стекло ты чувствовала – Вакатоши смотрит на тебя. Автобус ещё не двинулся, когда ты кончиком пальца быстро вывела неаккуратное сердечко на запотевшем испариной стеклянном полотне. Вакатоши твоё послание получил и воспылал ушами. Никто из вас не мог поверить в произошедшее. Завтра. Библиотека. Три часа.