Невыносимо

      Я ведь не прям влюбился в него — просто замечал, выхватывал из толпы старшеклассников, всегда фоново знал, на каком он сейчас уроке, и какого цвета на нем рубашка. Кажется, это началось, когда он пришел в оранжевой, как клоун — а мы с Настей как раз накануне посмотрели «Воображаемую любовь», я думал, меня поэтому и перемкнуло. Увидел его издали в коридоре, расфыркался: «Кого он пытается этим впечатлить?» — чтобы уж точно никто не догадался, что удалось впечатлить меня.       Арсен Минасян. Я не знал, что моя мама посчитала бы для меня большим позором: влюбиться в парня или «в хача». Вообще-то с ним всё было не так. Я смотрел достаточно ромкомов, чтобы понимать: по закону жанра дохлый задрот типа меня должен был влюбиться в спортсмена, короля школы — но у нас не было королей, спортсмены были такие же жалкие, как все остальные, а Арсен Минасян вообще играл на баяне. Хуже было бы только если б он играл в КВН.       Его заставляли играть перед школой на праздниках — и хорошо, если он просто аккомпанировал, на елке или на линейке девятого мая — он гудел своим баяном где-то на фланге, и я его не видел. Но иногда он играл что-то классическое, что-то из своей музыкалки — и тогда он сидел на сцене, широко расставив ноги, на коленях у него громоздился баян, и меня аж в пот бросало — так было за него неловко.       Он не смотрел на клавиши, пальцы переползали наощупь, вслепую, как будто он оглаживает в танце чью-нибудь широченную талию. Взгляд у него стекленел, сосредотачивался до какого-то неприличного, слабоумного выражения, рот приоткрывался — я видел, как вздрагивает ниточка слюны между его губ. Вся его фигура слегка покачивалась на стуле в такт мелодии — и в зале обязательно начинали хихикать.       Мне мучительно хотелось их всех заткнуть, остановить смех, опустить школьный занавес (он не опускался), закрыть Арсена Минасяна собой — пусть лучше они надо мной смеются, идиоты. А Арсену Минасяну было все равно, мне кажется, он даже не слышал этих смешков никогда, его баян звучал для него, наверно, громче его мыслей — он бы больше всех обалдел, если б незнакомый тринадцатилетка выскочил на сцену, чтобы загородить его собой.       Мы поговорили всего один раз, незадолго до его выпускного. Он сидел по-турецки на тумбе в раздевалке: лохматый, рукава закатаны, кругом базлают его одноклассники. Я проскочил мимо них мышью, забрал свой пакет с ботинками и джинсовку и уже крался назад, а он вдруг схватил меня за локоть, протянул свой телефон: «сфоткаешь нас?» У меня так застучало в ушах, будто я ухнул на глубину ста тысяч метров. Я поймал их с одноклассниками в кадр, тыкал одеревеневшим пальцем в экран, пока они кривлялись и дурачились. Я все думал, что можно такого ему сказать, что бы его поразило, но ничего поразительного на ум не шло. Когда я отдал ему телефон, он сказал спасибо, пролистал фотки, а я еще пару секунд пялился на него. — Чего? — Ничего. — А чего пялишься? — Я... Твой баян — это кошмар. — Что? — Это невыносимо. Его друзья заржали, он как-то озадаченно нахмурился, а я почему-то так и стоял, вросши в линолеум раздевалки, пахло черемухой и краской, топали дети у нас над головами. — Это аккордеон, — спокойно сказал он.       Я отшатнулся, лицо так горело, будто в меня кислотой плеснули. Ну конечно, блять, это аккордеон. Клавиши, как у пианино.       Я бросился бежать, и еще полгода перед сном возвращался в эту раздевалку, повторял, как мантру, пытаясь переписать воспоминание: «Твой аккордеон — это невыносимо. Аккордеон». Арсен Миносян выпустился и, по слухам, уехал в Москву, так и не узнав ни о моем секретном чувстве, ни о том, какое сокрушительное впечатление он производит в оранжевом. А я больше ни разу в жизни не перепутал баян с аккордеоном.