Я влюбляюсь всё сильнее

Девятнадцать месяцев спустя.

      Хёнджина до сих пор удивляет, насколько схожа погода в Нью-Йорке и Сеуле.       Когда он впервые согласился вернуться в Сеул, что было необходимо из-за графика Чана, ему было страшно. Не то чтобы Нью-Йорк всегда казался ему домом, но именно там Хёнджин построил свою жизнь — сначала один, потом с Джисоном и Чанбином, а затем снова с Чаном. Он так долго не был в Сеуле, что не был уверен, почувствует ли он себя там как дома. Это был нелепый и необоснованный страх, потому что Хёнджин лучше, чем кто-либо другой, знает, что принадлежность можно найти в людях, а не в местах. Чан дома.       Где бы они ни были, пока они вместе, они чувствуют себя как дома.       Сейчас январь, и зима всё ещё цепко держит своими ледяными пальцами. Выходя из художественного магазина с пакетом покупок в руке, он поднимает воротник куртки и запахивает его, сетуя на то, что забыл перчатки, и радуясь, что до дома идти совсем недалеко.       Тем не менее к тому времени, как он добирается до места, кончик его носа и костяшки пальцев краснеют. Пока он ждёт, когда лифт в их доме поднимется на нужный этаж, Хёнджин складывает ладони лодочкой у рта и дует в них, а затем растирает их, пытаясь согреть. Он возится с ключами, но в конце концов ему удаётся открыть дверь в квартиру. Это был идеальный компромисс: квартира была достаточно просторной для него, Чана и всех их увлечений, а также для двух их собак.       Чан сидит на диване с ноутбуком и наушниками, полностью погрузившись в работу. Хёнджин предполагает, что это будет новый трек или, возможно, аранжировка для возвращения на сцену. Он подходит сзади и перегибается через спинку дивана. Он вытаскивает один из наушников Чана и шепчет:       — Привет, — а затем целует его в шею.       Он вскакивает и прикрывает рукой обнажённое тело.        — Чёрт! — восклицает он, оборачиваясь. —Ты замёрз?       — Почему бы тебе тогда не согреть меня? — самодовольно спрашивает Хёнджин, быстро засовывая руки под воротник рубашки Чана. Тот вздрагивает и вырывается из хватки Хёнджина. Он берёт руки Хёнджина в свои и целует костяшки его пальцев.       — Ты отсутствовал недолго, — замечает Чан.       — К счастью, в первом магазине были все необходимые мне товары, и он был ближе всего. Мне не нужно было никуда ехать. — Он кивает в сторону ноутбука, который Чан поставил на диванную подушку рядом с ним. — Как продвигается? Сегодня песня?       — Да, — говорит Чан. — Для следующего мини-альбома. Он уже готов, но мне нужно ещё немного поработать над аранжировкой, чтобы она не перебивала вокал Ханни. Скоро вы его услышите. Обещаю.       — Не могу дождаться. Хёнджин снова целует его, на этот раз в губы.       Затем он направляется в свою мастерскую, снимает пальто и вешает его на спинку углового кресла. Он надевает перчатки и фартук и готовит холст к работе. Он рисует почти каждый день, но эта серия предназначена для предстоящей персональной выставки. Он до сих пор не может поверить, что его жизнь изменилась так сильно всего за год. Тогда Хёнджин и представить себе не мог, где он окажется сейчас, как будет жить насыщенной жизнью, которая сделает его таким счастливым.       У Хёнджина есть привычка полностью погружаться в работу. Он не знает, сколько времени проходит с тех пор, как он начинает рисовать, до того момента, когда Чан стучит в дверь.       — Я принёс ужин.       В руках он держит тарелку, на которой горкой разложены спагетти и фрикадельки. Все началось как небольшая шутка между ними, еще в Нью-Йорке. Чан не из тех, кто когда-либо нарушает обещание, но он нарушал его почти два месяца после Лос-Анджелеса. Он никогда не готовил для Хёнджина своего лучшего блюда. Это стало чем-то вроде шутки между ними, когда Чан впервые спросил Хёнджина, каким бы он хотел, чтобы было их первое “настоящее” свидание. Хотя эта шутка уже давно устарела, Чан всё равно готовит её на ужин хотя бы несколько раз в месяц.       — Спасибо, — говорит Хёнджин, откладывая кисти и стягивая латексные перчатки, прежде чем взять тарелку. Он ставит её на колени и накручивает немного лапши на вилку, прежде чем отправить её в рот. — Как всегда, вкусно, — говорит он.       — Не разговаривай с набитым ртом, — смеётся Чан. Он подходит и встаёт позади Хёнджина, стащив с его тарелки одну из фрикаделек. Его взгляд скользит по холсту на мольберте Хёнджина. — Это потрясающе.       — Это ещё не закончено.       — Ну и что? Это всё равно потрясающе. Чан указывает на один из углов. — Мне нравится, как здесь сочетаются цвета.       Хёнджин ставит тарелку на стол и берёт со стола рядом с собой мастихин. Он покрыт краской — оранжевой, розовой, жёлтой. С озорной ухмылкой он проводит им по щеке Чана. Тот фыркает, пытаясь стереть краску, но она только размазывается по его подбородку. Хёнджин откидывается на спинку стула и поднимает руки, образуя рамку указательными и большими пальцами.       — А, — говорит он, — мой шедевр.       — Иди сюда, идиот.       Чан хватает Хёнджина за фартук и поднимает его на ноги, притягивая к себе для поцелуя. При этом краска попадает на нос Хёнджина, но ему всё равно. Более того, он поднимает обе руки и обхватывает ими лицо Чана. Он оставляет разноцветные отпечатки пальцев по всему лицу, углубляя поцелуй и открывая рот, чтобы впустить Чана.       Когда Хёнджин отстраняется и видит выражение лица Чана, его осеняет.       — Сядь, — говорит он, положив руки на плечи Чана и направляя его к табурету рядом с холстом. Чан подчиняется, с благоговением глядя на Хёнджина. Хёнджин проводит руками по телу Чана, пока не добирается до подола его рубашки. Он медленно задирает ткань и стягивает её с Чана.       Чан сидит без рубашки, сохраняя невозмутимость.       По его рукам пробегают мурашки. Его соски твердеют. Он дрожит. Хёнджин всегда открывает окно, когда рисует, независимо от времени года из-за растворителей, которые он использует с масляными красками, но ему кажется, что Чан реагирует не на этот холод.       Хёнджин скрещивает руки на груди и подпирает подбородок ладонью, задумчиво нахмурив брови. Он ходит кругами вокруг Чана, издавая задумчивые звуки.       Он вопросительно смотрит на Хёнджина.       — Что?       — Ш-ш-ш, я думаю, — отвечает Хёнджин. — Первый шаг в любом деле: идея. Нужно понять, что именно ты хочешь сделать. — Он ещё раз обводит рисунок, а затем садится на колени к Чану и обнимает его за шею. — Затем нужно подготовить поверхность.       Чан фыркает. Хёнджин прижимает палец к губам Чана, заставляя его замолчать.       — Это важно. Для долговечности. Это может предотвратить появление трещин или деформацию картины. — Он играет с завитками волос на затылке Чана, перебирая их пальцами. Затем его руки медленно скользят по плечам Чана, впиваясь ногтями в его кожу. Чан слегка шипит.       Хёнджин ухмыляется, наклоняется и прижимается губами к шее Чана. Он не торопится, оставляя на коже глубокий красный след, а затем прикусывает его и облизывает языком.       — Мой любимый холст, — шепчет Хёнджин, касаясь кожи Чана. Он замирает, любуясь своей работой, затем оставляет второй след на другой стороне шеи Чана, а затем третий, четвёртый и пятый, покрывая каждый сантиметр своего холста.       Он постепенно спускается ниже, оставляя всё больше синяков на груди Чана и вокруг его сосков.       — Джинни... — стонет Чан.       — Крис, — как ни в чём не бывало говорит Хёнджин, беря сосок в рот и обводя языком затвердевшую бусинку. Чан приподнимает бёдра. Он едва не теряет равновесие, но ему удаётся его восстановить, прежде чем они оба падают. В качестве наказания Хёнджин прикусывает сосок так сильно, что Чан ахает. Затем он сжимает другой сосок в руке и медленно опускается на колени между ног Чана.       Хёнджин кладёт одну руку на талию Чана, а другую на его бедро, прежде чем прижаться губами к упругой, гладкой поверхности его живота. Поцелуи начинаются медленно и нежно, но Хёнджин не может долго сдерживаться, и вскоре они становятся более страстными и торопливыми. Он оставляет на бледной коже всё больше синяков, наслаждаясь тем, как она желтеет под его ласками, а затем краснеет, а иногда даже становится слегка фиолетовой.       Он прикусывает край пупка Чана, вызывая у того стон, который быстро переходит в вздох, когда Хёнджин погружает в него язык. Чья-то рука вцепилась в волосы Хёнджина.       Он улыбается, уткнувшись в кожу Чана, и слегка отстраняется, чтобы полюбоваться своей работой. Кожа Чана похожа на абстрактное небо, а синяки на облака, наслоившиеся друг на друга. Это потрясающе. Довольный, Хёнджин поднимает взгляд. Чан смотрит на Хёнджина полузакрытыми глазами, его рот приоткрыт. Он слегка надавливает рукой, но Хёнджин сопротивляется.       Скоро, но не сейчас. Работа прежде всего, и всё такое.       — Шаг третий? — спрашивает он, встаёт и, обойдя Чана, берёт свою палитру.       Прежде чем Чан отвечает, наступает заметная, затяжная пауза.        — Эм… ты рисуешь? — спрашивает он низким голосом.       Хёнджин обмакивает палец в акриловую краску кадмиево-красного цвета.       — Сотворение, — шепчет он на ухо Чану, проводя пальцем по мочке его уха и окрашивая её в красный цвет. Он встаёт перед Чаном и проводит пальцами по его щекам, придавая им яркий неестественный румянец. Затем он берёт фталоцианиновый синий и рисует на шее Чана несколько абстрактных фигур, накладывая их поверх синяков; красный и синий смешиваются, образуя красивый фиолетовый цвет, который позже Хёнджин попытается полностью воссоздать с помощью краски.       Далее, кадмиевая жёлтая краска, щедро нанесённая на часть груди и живота Чана, а также хинакридоновая пурпурная краска рядом с ней и на его руках. Виридианская зелёная краска для области лопаток. Сырая сиена для едва заметных контуров рёбер. Ультрамариновая фиолетовая краска в виде круга вокруг одного соска и в виде точек на предплечьях. Пирроловая оранжевая краска для цветовых блоков на щеках. Лазурная краска для веснушек. Бирюзовая краска, нанесённая вдоль позвоночника. Титановый белый для бликов. Угольно-чёрный для контуров в стиле поп-арт.       Хёнджин ещё раз целует Чана в губы — это единственное место на его теле, не покрытое краской, и делает несколько шагов назад. Он улыбается.       — Шаг четвёртый: рефлексия.       Чан немного похож на радугу, которую вывернуло наизнанку, — коллаж из цветов и форм, которые не имеют никакого смысла, но которые Хёнджин всё равно находит красивыми и приятными для глаз. Хёнджин осторожно достаёт телефон из кармана и делает снимок за снимком. Снимки с расстояния, в кадре — всё тело Чана. Портреты со всех сторон. Крупные планы, на которых даже не видно, какая часть тела Чана изображена.       Он проводит рукой по подбородку Чана.       — Ты такой красивый, — задумчиво произносит он.       — Я мог бы сказать то же самое о тебе, — бормочет Чан, протягивая руку и притягивая Хёнджина ближе за шлёвки на его брюках. Его рука скользит по спине Хёнджина к его шее и дёргает за завязки, удерживающие фартук на месте. Развязанный фартук падает на пол. Разноцветные руки Чана обхватывают Хёнджина и расстёгивают его рубашку, медленно стягивая её с плеч, пока она тоже не оказывается на полу.       — Я люблю тебя. — Хёнджин уже сбился со счёта, сколько раз он произносил эти три слова, но с каждым разом они звучат всё искреннее.       Чан окунает палец в каплю основной пурпурной краски на палитре. Серьезный, сосредоточенный, с высунутым от усердия языком, Чан смотрит на левую сторону груди Хёнджина. Хёнджин опускает взгляд и наблюдает, как Чан водит пальцем по коже и рисует очень кривое сердце.       — Я тоже тебя люблю, — говорит Чан. Он целует кожу в центре своего рисунка, прямо над сердцем Хёнджина.       Всё это очень нежно, мило и романтично.       Этими словами нельзя описать то, что происходит вскоре после этого: они полностью забывают о недоеденном ужине, и Хёнджин прижимается к стене душевой, поглаживая свой член, пока Чан трахает его, одной рукой сжимая волосы Хёнджина и натягивая их при каждом толчке, а другой оставляя на пояснице Хёнджина синяки в форме пальцев.       Всё это очень сложно, безумно и беспорядочно, но всё равно романтично, в том смысле, что Хёнджин смотрит вниз и заворожённо наблюдает, как разные цвета краски смешиваются в воде, а затем исчезают в сливе.

🎶🎨🎶

Солнце зашло почти час назад.       Хёнджин лежит в постели, опираясь на стопку подушек. Над ним на стене мерцают оранжевые и розовые огоньки. (Это было обязательным условием Чана. Ему нравится декоративная подсветка.) Одна из их собак, Берри, свернулась калачиком у его ног в изножье матраса. В руках у него альбом для рисования, в котором он сегодня бездумно рисует цветы. Он не может дождаться весны.       Чан входит в комнату. На его лице сияет широченная улыбка, а в руках он держит свой драгоценный ноутбук. Тот самый, что был у него в Нью-Йорке, только теперь в правом нижнем углу клавиатуры приклеена одна-единственная наклейка — засохшая голубая роза, которую когда-то нарисовал Хёнджин.       — Хорошо, — сияя, говорит Чан, — готово.       Хёнджин с улыбкой откладывает альбом для рисования и протягивает руку, приглашая Чана сесть. Он так счастлив, что чуть не запрыгивает на матрас. Хёнджин любит его так сильно, что иногда ему кажется, будто его сердце вот-вот разорвётся.       Поэтому он целует Чана. Один раз в щёку, а затем дважды в губы. Затем Хёнджин берёт наушники, которые протягивает ему парень, и в ожидании смотрит, как Чан нажимает кнопку воспроизведения.