Votre jeu préféré

      Pov Danielle Sokolova       Шум аэропорта, запах кофе и дорогого парфюма, гул голосов — всё это сливалось в один сплошной фон моего легкого предсъёмочного стресса. Я проверяла паспорт и билет в десятый раз, хотя они лежали в одном и том же кармашке рюкзака.       — Нервничаешь? — раздался рядом низкий, узнаваемый голос.       Я обернулась. Слава. В просторном спортивном костюме и кроссовках, с наушниками на шее. Он выглядел так, будто мы летим не в Дубай, а на соседнюю улицу. В его глазах читалась лёгкая улыбка, и от этого что-то ёкнуло у меня внутри. Прошло две недели с того вечера, который мы так и не обсудили. Вообще. Никак. Мы просто продолжили общаться, как будто ничего и не было. Только вот это «как будто» было теперь насквозь фальшивым и напряженным. Мы болтали каждый день, смеялись над одними и теми же мемами, он звонил поздно вечером, чтобы обсудить что-то и в тишине после разговора я слышала собственное бешено колотящееся сердце.       — Я всегда нервничаю перед вылетом, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Боюсь, что забыла зарядку для чего-то или что меня не пустят из-за того, что в паспорте я похожа на озлобленную амёбу.       Он фыркнул: — С этой амёбой всё будет в порядке. Стас уже там, у стойки бизнес-класса, корчит рожи своему оператору. Пойдём.       Он слегка коснулся моей спины, направляя меня в нужную сторону. Его прикосновение, даже через толстую ткань куртки, было обжигающе тёплым. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Черт. Слава был прав. Стас и его оператор Рома уже решали какие-то свои вопросы у стойки.       Увидев нас, Стас широко улыбнулся: — Наши звёзды прибыли! Дани, как настроение? Готова устроить кулинарный разгром в Takahisa?       — Готова их унизить своим знанием этикета поедания роллов, — парировала я, и мы все засмеялись.       Регистрация, паспортный контроль — всё пролетело как в тумане. Я старалась сосредоточиться на чём угодно, только не на Славе, который шёл рядом. На его руке, которая то и дело случайно касалась моей. На том, как он один раз наклонился ко мне, чтобы сказать что-то про смешную шапку у проходящего мимо мужчины, и его дыхание коснулось моей щеки.       И вот самолёт. Бизнес-класс. Просторные кресла-коконы, приглушённый свет, шепот стюардесс.       — Ну, — сказал Стас, указывая на два кресла рядом. — Рома со мной, вы, ребята, тут. Нам нужно поработать чуть-чуть.       Слава кивнул и без лишних слов закинул свою сумку на верхнюю полку. Моё сердце принялось колотиться с новой силой. Мы будем сидеть рядом. Три часа. В замкнутом пространстве. Мы устроились. Я у окна, он у прохода. Между нами — солидное расстояние, но оно казалось смехотворно маленьким. Я притворилась, что с огромным интересом изучаю карту аварийных выходов.       — Пристегнись, — его голос прозвучал совсем рядом. Он уже сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на меня. В его глазах читалась та самая тихая, опасная решимость, что была тогда, на диване, среди остывших суши.       — Я… А, да, — я с глухим щелчком застегнула ремень.       Самолёт тронулся, набрал скорость, оторвался от земли. Я смотрела в иллюминатор, как тают огни Москвы, чувствуя каждый его микродвижение рядом. Как он поправил подлокотник. Как вздохнул. Как его колено на миллиметр приблизилось к моему.       Когда самолёт выровнялся и погасло табло «пристегните ремни», наступила оглушительная тишина. Стас с Ромой уже о чем-то увлечённо спорили через проход, погружённые в свои планы. Слава откинулся в кресле и повернулся ко мне.       — Ну что, Соколова, — сказал он, и уголок его губ дрогнул в полуулыбке. — Летишь в Дубай впервые?       — Нет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Просто не люблю самолеты.       Он тихо рассмеялся. Потом потянулся к своему рюкзаку и достал оттуда два пакетика с орешками: — Держи. Чтобы амёба не грустила.       Наши пальцы соприкоснулись, когда я брала угощение. Искра. Та самая, от которой всё внутри сжимается и потом разливается томным теплом. Мы замерли на секунду, слишком долгая для случайного касания. Его взгляд упал на мои губы, потом снова поднялся на глаза.       Внезапно самолёт попал в зону турбулентности и слегка тряхнуло. Я непроизвольно вскрикнула и схватилась за его руку. Он не отдернул её. Наоборот, его пальцы сомкнулись вокруг моих, крепко, уверенно.       — Ничего страшного, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы не слышали другие. — Я же тут.       Турбулентность прошла, но я не отпускала его руку. И он не спешил забирать свою. Его большой палец медленно, почти невесомо провёл по моим костяшкам. Это было простое, крошечное движение, но от него перехватило дыхание. Мы сидели молча, притворяясь, что смотрим в разные стороны, но всё наше существо было сосредоточено на точке соприкосновения наших рук.       Мои пальцы всё ещё крепко сжимали его руку, будто это был единственный якорь в бескрайнем небе. Турбулентность давно прошла, но я не могла заставить себя разжать ладонь. Да и он не пытался. Его хватка была спокойной, уверенной, но в то же время бережной. Как будто он и не думал отпускать.       Я наконец рискнула повернуть голову. Его лицо было близко. Слишком близко. Слава сидел с таким видом, будто всё это было совершенно естественно: держать меня за руку, смотреть в глаза и делать вид, что мы не переходим тонкую грань.       — Ты сильно боишься? — спросил он, и его голос прозвучал мягче, чем я привыкла.       Я сглотнула: — Уже нет.       Мы смотрели друг на друга дольше, чем следовало бы двум людям, которые якобы «просто друзья». В его взгляде не было ни насмешки, ни привычной иронии — только серьёзность, смешанная с чем-то тёплым, слишком тёплым. Я почувствовала, как сердце бьётся так громко, что, наверное, слышно всем вокруг.       — Ладно, — он слегка сжал мою руку, будто ставя точку. — Будем считать, что я твой личный антистресс.       Я попыталась усмехнуться, но получилось скорее нервно. Всё моё тело звенело от напряжения. Он не отпускал. Стюардесса подошла раздавать меню. Слава спокойно освободил вторую руку, но нашу связь так и не разорвал. Принял брошюру одной рукой, даже не взглянув на неё. Я же почувствовала, как по щекам поднимается жар.       — Ну что, выбирай, — он подвинул меню ко мне так, что наши головы почти коснулись. Его запах — свежий, с лёгкими нотами цитруса и чего-то древесного — обволакивал, заставляя дышать чаще.       — Мне всё равно, — выдавила я, стараясь уткнуться глазами в буквы. — Какое-нибудь капучино и не знаю.       — Отлично, — хмыкнул он. — Тогда я закажу то, что хочу, и добьюсь, чтобы ты попробовала.       Я закатила глаза, но спорить не стала. Не хватало ещё выглядеть сейчас как упрямая школьница. Когда стюардесса ушла, он снова устроился в кресле, но руку так и оставил в моей. Я то и дело ловила себя на мысли, что хочу сжать её сильнее, как будто это придаст мне уверенности. И в то же время — вырвать её, спрятать, убежать от этой опасной близости.       — Знаешь, — вдруг сказал он тихо, не глядя прямо на меня, — я думал, что этот перелёт будет скучным. А теперь почему-то рад, что именно тебе Стас предложил полететь с нами.       Я застыла, переваривая его слова. Они повисли в воздухе между нами, густые и сладкие, как мед. Вся моя бравада, все эти шутки про амёб и этикет кусались за язык. Внутри всё перевернулось и заструилось томным, тревожным теплом.       — Правда? — выдохнула я, ненавидя себя за этот глупый, наивный вопрос. Но большего мой мозг, перегруженный его близостью, выдать не мог.       Он повернулся ко мне, и его взгляд стал серьёзным, без тени привычной иронии.       — Правда, — он сказал это просто и прямо, и от этого стало ещё жарче. — Со Стасом и Ромой мы уже всё обсудили вдоль и поперёк. А с тобой… — он сделал паузу, и его большой палец снова провёл по моим костяшкам, — с тобой не соскучишься.       В этот момент самолёт снова слегка качнуло, но я даже не вздрогнула. Моя рука в его казалась единственной стабильной точкой во вселенной. Я посмотрела на наши переплетённые пальцы — его, крупные, с выступающими венами на тыльной стороне ладони, и мои, почти детские на их фоне. Это выглядело так… правильно. И так опасно.       — Слава, мы… — я начала, сама не зная, что хочу сказать.       Он, кажется, понял мою растерянность без слов: — Не надо, — тихо прервал он меня. Его голос был низким, почти шёпотом, предназначенным только для меня. — Не сейчас. Не здесь. Давай просто… побудем так.       Он откинулся на спинку кресла, но нашу связь не разорвал. Его взгляд упёрся в потолок, но я видела, как напряжена его челюсть, как быстро бьётся пульс на его шее. Он тоже всё чувствовал. Это не игра. Он так же взволнован, так же запутан, как и я.       Я последовала его примеру, откинув голову назад и закрыв глаза. Но все мои чувства были обострены до предела. Я чувствовала каждый его микродвижение, каждый вздох, тепло его кожи через ткань худи. Я слышала, как Стас за нашими спинами что-то рассказывает Роме, их смех доносился, как из другого измерения.       Мы молчали. Долго. Но это была самая насыщенная тишина в моей жизни. В ней было всё: невысказанные вопросы, воспоминания о том поцелуе, страх от того, что будет дальше, и безумное, щемящее желание, чтобы эта рука никогда не отпускала.       Через какое-то время я почувствовала, как его дыхание стало ровнее, глубже. Я рискнула приоткрыть глаза и посмотреть на него. Он дремал, его лицо наконец расслабилось, исчезло привычное напряжённое выражение. Он выглядел беззащитнее. И всё это время его рука продолжала держать мою.       Я осторожно, чтобы не разбудить его, повернулась к иллюминатору. Внизу под нами расстилалось бесконечное одеяло облаков, подсвеченное луной. Мы летели куда-то в будущее, полное съёмок, камер и вопросов. Но здесь, в этой тихой капсуле на высоте десяти километров, существовал только этот миг. Миг, в котором его пальцы были переплетены с моими, а его дыхание было моим самым главным звуком.       И я поняла, что больше не боюсь полёта. Я боюсь момента, когда он проснётся и ему придётся меня отпустить.

***

      Самолёт тряхнуло при посадке, и Слава наконец проснулся. Его пальцы рефлекторно сжали мои, прежде чем он осознал, где находится. Он моргнул, огляделся, и его взгляд упал на наши всё ещё сплетённые руки. На его лице промелькнула тень смущения, но он не отпустил меня. Вместо этого он лишь медленно разжал ладонь, позволив мне самой решить, убирать руку или нет. Я не убрала. Пока шасси касались посадочной полосы с оглушительным рёвом, мы сидели, держась за руки, как два подростка.       — Ну, вот и приехали, — пробормотал он хриплым от сна голосом.       — Прилетели, — автоматически поправила я, и мы одновременно глупо ухмыльнулись.       Этот милый, нелепый момент разрядил напряжение. Но как только мы встали с кресел и потянулись за ручной кладью, всё вернулось. Между нами снова возникла эта невидимая стена — публичная, профессиональная. Стас уже вовсю строил планы на съёмку, Рома же кивал на его идеи. Мы снова стали коллегами.       Таможня, получение багажа — всё прошло в привычной суматохе. Жаркий, густой воздух Дубая обволок нас, как одеяло, как только мы вышли из здания аэропорта. К отелю нас ждал трансфер — Peugeot Traveller I Long.       Слава молча сел внутрь, откинулся на кожаном сиденье и уставился в телефон. Я последовала его примеру, заняв место напротив. Пространство было огромным, но расстояние между нами внезапно стало измеряться не сантиметрами, а километрами невысказанных слов.       Отель был таким, каким и должен быть пятизвёздочный отель в Дубае — ослепительно роскошным, пахнущим дорогим парфюмом и холодным мрамором. Высоченные потолки, мерцающие люстры размером с мой первый автомобиль, тихий, почти церемониальный гул голосов на десятке разных языков.       На ресепшене нас ждал не стресс от ожидания, а менеджер в безупречном костюме и три консьержа.       — Мистер Плетнёв, — он склонил голову. — Ваши номера готовы. Мы надеемся, ваше пребывание у нас будет комфортным.       Ключи уже лежали на стойке — четыре карточки в отдельных конвертах. Стас, как инициатор поездки, взял их и раздал.       — Мне кажется, логично нам расположиться на одном этаже, — деловито сказал он, протягивая нам карточки. — Я забронировал смежные люксы с террасами. Точнее это все организовали команда «ТакаХиса».       Я взглянула на номер на своей карте. Люкс «Атлантис». У Славы в руках мелькнула карточка с точно такой же надписью.       Лифт поднимался настолько бесшумно и быстро, что закладывало уши. Мы молчали. Стас что-то говорил Роме о планах на свет, я лишь кивала, чувствуя, как Слава стоит ко мне спиной, уставившись в цифры над дверью.       Наш этаж. Широкий, устланный мягким ковром коридор.       Консьерж, сопровождавший нас, указал на двери в конце: — Ваши апартаменты. Они соединены общей гостиной, если вы решите ей воспользоваться. Соединены между собой 111-й номер и 112-й номер и соединены 113-й и 114-й. — Я посмотрела на свою ключ-карту «111». Взгляд непроизвольно упал на карту в руках Славы «112». — Также каждый люкс имеет отдельный выход на террасу.       Общая гостиная. Сердце ёкнуло. Слава посмотрел на меня. Кажется он тоже это заметил.       — Отлично, — Быстро сказал Стас, вставляя карту в щель своего номера. — Размещаемся, через час встречаемся в лобби, едем покушать, сегодня у нас отдых, завтра с утра съемки. Дани, Слав, вам окей?       — Да, — мы ответили почти хором.       Дверь в номер 111 закрылась за мной с тихим щелчком, окончательно отрезав от шума коридора и голосов Стаса и Ромы. Я прислонилась спиной к прохладной деревянной поверхности, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Шторы были автоматически задернуты, в комнате царил приятный сумрак, нарушаемый лишь мягкой подсветкой вдоль пола.       Люкс был огромным. Шикарная гостиная зона с диваном, на котором могла бы уместиться вся моя московская квартира, спальня за аркой, ванная комната с мраморной отделкой, которая сияла, как будто её только что отполировали. На столе меня ждала ваза с экзотическими фруктами и бутылка шампанского в серебряном ведре со льдом. Всё кричало о безумной роскоши, но мой мозг отказывался это воспринимать.       Потому что прямо за стеной, в номере 112, был он. Я медленно прошлась по комнате, пальцы скользнули по бархатной обивке кресла, по холодному мрамору столешницы. Всё было идеально, стерильно, бездушно. Как красивая картинка из глянцевого журнала.       Я открыла чемодан. Руки сами делали привычные движения — разложить косметичку в ванной, повесить одежду для завтрашней съёмки в шкаф, подключить ноутбук к зарядке. Но всё это происходило на автопилоте. Каждая клеточка моего тела была напряжена и прислушивалась к малейшему шуму из-за стены.       Внезапно в моём номере тихо щёлкнул и заработал мини-бар. Я вздрогнула от неожиданности. И в тот же миг из-за стены послышался короткий, приглушённый смех. Он услышал, как я взвизгнула. Чёрт.       Глупая улыбка расползлась по моему лицу. Я подошла к мини-бару, достала бутылку воды и нарочито громко её открыла, щёлкая крышкой. Мол, вот видишь, всё в порядке, это просто я и моя вода.       Я застыла с бутылкой в руке, не в силах пошевелиться. Дверь, та самая, что вела в его номер, была теперь открыта. В проеме, опершись о косяк, стоял Слава. Он уже успел снять верх худи, под ней мелькнула темная футболка. Волосы были слегка растрепаны, будто он провел по ним рукой десяток раз.       — У тебя что в комнате самолет? — говорит он, и в уголках его глаз заплясали знакомые смешинки.       — Мини-бар, — выдавила я, показывая бутылку. — Он… испугался меня первым.       Он фыркнул, переступил порог и закрыл за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал оглушительно громко в тишине номера. Теперь мы были здесь одни. В моей комнате. И его комната была всего в паре шагов.       — Привет, соседка, — сказал он тихо, оглядывая мой люкс оценивающим взглядом. — Ничего, у тебя тоже неплохо. Почти как у меня.       — Скромняга, — я наконец нашла в себе силы поставить воду на стол. Руки чуть дрожали. — Что, стены не достаточно тонкие для полноценного общения? Пришлось переходить к прямому вторжению?       Он прошелся по комнате, его взгляд скользнул по огромной кровати, задержался на чемодане и вернулся ко мне.       — Сообщение стуком в стену — это, конечно, классика, — он остановился напротив меня, слишком близко. От него пахло тем же шампунем с цитрусовой ноткой, что и тогда. — Но я предпочитаю более прямые методы коммуникации. Особенно когда соседка издаёт такие… интересные звуки.       Я почувствовала, как по щекам разливается жар. — Я не издавала ничего интересного. Я была атакована техникой.       — Ага, — он протянул руку и взял мою бутылку с воды со стола. Его пальцы коснулись моих, когда я всё ещё держала её. — Значит, это мини-бар так громко щёлкает? А то я подумал, у тебя тут частный Боинг на взлёт идёт.       Он отпил из бутылки, его глаза не отрывались от меня. Простой, бытовой жест вдруг показался невероятно интимным.       — Ты же не для того прорвался сюда, чтобы критиковать акустику моего номера? — спросила я, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания.       Он поставил бутылку и наконец убрал руку. — Нет. Я пришёл, потому что не могу там сидеть и знать, что ты здесь. За этой чёртовой дверью. Одетая. Или не одетая. Я уже сам не знаю, что хуже.       Воздух между нами снова наэлектризовался, как в самолёте. Вся бравада, все шутки испарились, осталась только голая, дрожащая правда.       — Слав… — начала я, но слова застряли в горле.       — Я знаю, что мы должны вести себя как взрослые, — он перебил меня, его голос стал низким, серьёзным. — Знаю, что завтра съёмки, что Стас тут, что всё это… сложно. Но я тоже кое-что знаю.       — Что? — прошептала я.       — Что если я сейчас не дотронусь до тебя, — он медленно, будто давая мне время отступить, протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке, — то просто сойду с ума.       Его прикосновение было шершавым и обжигающе нежным. Всё внутри меня оборвалось и рухнуло куда-то вниз. Стены, Дубай, съёмки, Стас — всё это перестало существовать.       Я закрыла глаза, прижалась щекой к его ладони. — Это ужасная идея.       — Худшая, — согласился он, и его губы коснулись моего лба. Потом переносицы. Потом щеки. Каждое прикосновение было мучительно медленным, будто он запоминал меня на ощупь. Его дыхание спуталось с моим, стало частым и горячим.       И он поцеловал меня. Не как тогда, в гневе и ярости, а медленно, глубоко, с такой тоской, что у меня подкосились ноги. Я вцепилась в его футболку, чувствуя, как всё тело вспыхивает под его ладонями, которые скользнули по моей спине, прижимая ближе.       Где-то вдалеке, словно сквозь толщу воды, послышался звук телефона. Звонил мой. Потом его. Стас. Напоминание о том, что время вышло, что реальность ждёт за дверью.       Слава с стоном оторвался, уперев лоб в мой.       — Блядь, — выдохнул он хрипло. — Это Стас.       — Черт, — мои пальцы всё ещё вцепились в его плечи, не желая отпускать.       Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу. — Нам надо идти. И надо… прийти в себя.       Он был прав. Я выглядела как после урагана — запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками, с размазанной помадой.       — Да, — только и смогла я выдохнуть. Слава задержался взглядом на моих губах, потом медленно, будто через силу, развернулся и вышел в свой номер, оставив открытой дверь.       Я осталась одна посреди роскошного номера, с губами, всё ещё горящими от его поцелуя, и с единственной мыслью в голове: мы не выдержим и часа на этих съёмках.       Я умыла лицо, накрасившись и переоделась в белые шорты и заправила в них черную футболку, перед этим намазав SPF на все тело. После чего обула кроссовки от Adidas и достала из чемодана футляр с сумкой Hermes. Я кинула блокнот и пенал в сумку, а после зарядку, камеру со стабилизатором от DJY, повербанк, зарядку и маленькую косметичку с пудрой, тушью, блестками для губ и резинками для волос.       — Ты готова? — слышу я голос Славы, как раз в момент, когда я поставила очки на голову забирая телефон.       — Да, — отвечаю я оглядев его. Он одет в темно-серые, почти черные джинсовые шорты, белую футболку и кроссовки, через плечо накинута синяя сумка Goyard.       Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Так, будто пытался запомнить каждую деталь: как сидят шорты, как заломлены очки в волосах, как лежит на плече ремень сумки. В его взгляде не было ни намёка на недавнюю страсть — только тёплая, почти невыносимая интенсивность.       — Идём, — сказал он просто, оттолкнувшись от косяка и протягивая руку. Не чтобы взять за руку, а жестом «после тебя».       Я прошла мимо него в коридор, поймав знакомый цитрусовый шлейф его шампуня. Он шел следом, и я чувствовала его взгляд у себя в затылке. Каждый нерв на моей спине был напряжен, будто он по-прежнему касался меня ладонями.       Лифт казался меньше, чем час назад. Мы стояли рядом, не глядя друг на друга, слушая, как мотор бесшумно везет нас вниз. Я уставилась на цифры, меняющиеся над дверью, чувствуя, как тепло от его тела смешивается с прохладным воздухом кондиционера. В лобби нас уже ждали Стас и Рома. Стас сидел в кресле, уткнувшись в телефон, а Рома что-то настраивал на камере.       — Наконец-то! — Стас поднял на нас взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то оценивающее, слишком быстрое, чтобы понять. — Уже думал, вы через общий балкон сбежать решили.       Слава фыркнул, надевая солнцезащитные очки. — Заждался, гребаный принц? Готовь кошелёк, я сегодня голодный.       Мы вышли на улицу, и дубайская жара ударил в лицо, как физическая сила. Я зажмурилась, поправляя очки.       — Так, по плану — идём в тот самый ресторан на пляже, о котором я говорил, — объявил Стас, уже снимая нас на телефон для сторис. — Лёгкий перекус, потом отдых, завтра с утра — вся боевая готовность.       В ресторане нас усадили за столик прямо у воды. Я села напротив Стаса, а рядом без раздумий Слава опустился на стул рядом со мной. Его колено коснулось моего под столом, и он не отодвинулся.       — Ну что, коллеги, за удачные съёмки? — поднял бокал с водой Стас.       Мы чокнулись. Слава сделал глоток, потом повернулся ко мне, отодвинув очки на лоб.       Стас что-то увлечённо рассказывал Роме про ракурсы, и его голос стал просто фоном. Весь мой мир сузился до точки соприкосновения наших коленей под белой скатертью. До того, как его мизинец лежал в паре сантиметров от моего на столе. До того, как он взял меню и, листая, «случайно» задел мою руку.       Он делал всё это так естественно, так ненавязчиво, что со стороны это выглядело бы как обычное дружеское общение. Но для меня каждое такое прикосновение было как удар током. Он словно проверял границы, напоминал о себе, о том, что произошло полчаса назад. О том, что может повториться.       Когда официант ушёл с заказом, Слава откинулся на спинку стула и повернулся ко мне. Его глаза сузились, в них вспыхнула та самая опасная искорка, что была в номере. И в тот же миг его нога под столом нашла мою и легко, почти невесомо, прижалась к моей, одновременно с тем, как я закинула ногу на ногу тем самым чуть ли не закинула свою ногу на его бедро. Его вытянутая нога оказалась между моими ногами.       Я резко вдохнула, когда его нога плотно прижалась к моей. Но сделать вид, что ничего не происходит, было уже невозможно. Я попыталась аккуратно опустить её, но в тот же миг его рука легла мне на колено под столом, мягко, но недвусмысленно удерживая на месте.       — Так что насчёт сценария на завтра? — голос Стаса прозвучал как будто из-под воды. — Дани, как думаешь, стоит сделать акцент на презентации блюд или на нашей реакции?       Я заставила себя оторвать взгляд от Славы и посмотреть на Стаса. Его лицо было оживлённым, он жевал кусок хлеба, абсолютно не подозревая, что под белоснежной скатертью разворачивается настоящая драма.       — Эм… — мой голос прозвучал хрипло. Я прочистила горло. — Думаю, и то, и другое. Натуральная реакция всегда цепляет сильнее.       — Вот и я о том же! — оживился Стас, тыкая вилкой в воздухе. — Рома, ты это слышишь? Побольше крупных планов на лица!       Рома лишь кивнул. А тем временем пальцы Славы начали медленно, лениво водить по моему колену. Я стиснула зубы, пытаясь сохранить безразличное выражение лица.       — Ты согласен, Слав? — не унимался Стас, переключаясь на него.       Слава не убрал руку. Он лишь облокотился на стол, приняв вид задумчивого эксперта, и его большой палец тем временем описал особенно дерзкий круг прямо у меня на внутренней стороне бедра.       — Абсолютно, — его голос звучал на удивление спокойно, даже расслабленно. — Зритель должен чувствовать всё. Каждый аромат, каждый вкус… каждое ощущение.       Он надавил чуть сильнее на последнем слове, и я непроизвольно сглотнула, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.       — Вот! Видишь, Дани даже покраснела от предвкушения, — с дурацкой ухмылкой заметил Стас, и я готова была провалиться сквозь землю.       Слава повернулся ко мне, и в его глазах читалось чистое, ничем не разбавленное веселье. Он наслаждался этим. Наслаждался моим смущением, тем, что он может так на меня влиять, пока все вокруг слепы.       — Да, — сказал он, и его взгляд скользнул по моим губам. — Кажется, Дани и правда не терпится всё попробовать.       Я откинулась на спинку стула, пытаясь отодвинуться, но его рука последовала за мной, теперь уже лежа на бедре, его пальцы впивались в кожу сквозь ткань шортов. Официант принёс закуски. Ароматные, красиво сервированные. Мир вокруг снова поплыл, потерял чёткость. Для меня существовало только это жгучее, невыносимое прикосновение, этот взгляд, который, казалось, прожигал меня насквозь.       Я сделала отчаянную попытку вернуться в реальность. Взяла вилку, набрала на неё немного салата с креветками.       — Ммм, это невероятно, — сказала я, обращаясь к Стасу, но глядя при этом на Славу. — Прямо тает во рту. Правда, Слав?       Я легонько, почти нежно, провела своей ногой по его голой икре. Эффект был мгновенным. Он резко вдохнул, и вилка в его руке дрогнула, с грохотом ударившись о тарелку.       — Что, брат, обжёгся? — не поднимая головы от тарелки, фыркнул Стас.       Слава медленно повернулся ко мне. В его глазах уже не было веселья. Там было что-то тёмное, голодное, совершенно не приспособленное для публичного места.       — Да, — прошипел он так тихо, что услышала только я. — Обжёгся.       Его рука на моём бедре сжалась, и он потянул меня к себе под столом на полсантиметра. Стул скрипнул. Рома на секунду отвлёкся от камеры, посмотрел на нас, но, не заметив ничего криминального, снова уткнулся в видоискатель.       Мы сидели так, пока Стас рассуждал о соусах и ракурсах. Два острова в бушующем море собственного напряжения, притворяющиеся, что мы всего лишь часть одного большого, весёлого коллектива.       — Стас? А какое меню у нас на завтра? — спрашиваю я продолжая кушать салат.       — У них новые позиции в меню, обзор на них, — сказал Стас, наконец откладывая телефон и с энтузиазмом налегая на свой салат. — Шеф прислал примерное меню, там есть пара действительно безумных вещей. Например, роллы с трюфелем и каким-то особым унаги-соусом, который они готовят неделю.       — Неделю? — я подняла бровь, стараясь говорить естественно, хотя нога Славы по-прежнему была теплой и твердой рядом с моей. — Надеюсь, оно того стоит. А то мы потом будем десять минут на камеру придумывать, как это описать, кроме как «мм, вкусно».       Слава наконец убрал руку с моего бедра, чтобы взять свой бокал.       — Главное — не повторять мою ошибку с тем самым острым раменом в Токио, — Слава хмыкнул, и в его голосе снова появились знакомые нотки самоиронии. — Когда я полтора часа потом не мог говорить нормально, а монтажёры склеивали хоть какие-то связные фразы из мычания.       Стас засмеялся, вспомнив: — Ааа, это был золотой контент! До сих пор комменты всплывают: «как поживает Бустер он же сжёг себе язык».       — Он живёт и процветает, спасибо, — Слава покачал головой. — И с тех пор я всегда пробую острое в микроскопических дозах. Усвоил урок.       — А у них в Takahisa в принципе много острого? — спросила я, наклоняясь к своему бокалу с водой. Дистанция между нами под столом наконец стала безопасной, и я могла нормально дышать. — Я не большой фанат, честно говоря.       — В основном утонченные вкусы, — включился Стас, снова переходя в режим продюсера. — Акцент на свежести и на текстурах. Но пара острых соусов в качестве опции будет. Для контраста. — Он указал на меня вилкой. — Дани, тут твоя тема, ты же королева описаний текстур. Помнишь, как ты влёт определила тот самый выдержанный сыр в Милане?       — «Пахнет носками, но тает как грех», — цитирует Рома с усмешкой, и я невольно улыбаюсь. Пока Слава громко смеется — Это было гениально.       — Это было правдой, — пожимаю я плечами, чувствуя, как атмосфера наконец-то разряжается до рабочей. — Он и пах носками, и таял божественно. Противоречиво и честно.       — Вот именно такого и жду завтра, — указывает на меня Стас. — Честности. Никаких заготовленных фраз. Только первая реакция. Слава, работай в своей манере — сарказм, но с уважением к продукту. Я буду связующим звеном и буду провоцировать вас обоих.       — Я надеюсь там не будет много кусков сырой рыбы, — говорю я. — Ненавижу их не в суши.       Мы еще минут десять обсуждали технические детали, ракурсы, кто какую часть меню будет пробовать и комментировать. Слава временами вставлял колкости, но уже без того подтекста, что был раньше. Казалось, он тоже переключился на рабочий режим, почувствовав почву под ногами.       Когда официант принес основные блюда, разговор и вовсе перешел на общие темы — планы на отдых после съемок, безумные цены в Дубае, смешные случаи из прошлых совместных проектов. Я даже расслабилась настолько, что сама ненароком коснулась его ноги под столом, отодвигаясь для фото еды, — и быстро убрала ее, извинившись шепотом. Он лишь покачал головой, как бы говоря «ерунда», и продолжил есть.       Казалось, буря миновала. По крайней мере, до завтра.

***

      Солнце ещё не успело раскалить песок до невыносимой температуры, но Дубай уже проснулся, залитый ярким, почти белым светом. Я стояла перед зеркалом в номере, натягивая белые льняные шорты. Ткань была прохладной и приятной на коже, ещё не успевшей нагреться. Надела просторную кофту-поло песочного цвета — практично, не жарко и смотрится стильно. Последний штрих — маленькая белая кожаная сумка через плечо, куда я сложила самое необходимое: паспорт, телефон, пудру и солнцезащитный стик.       Взгляд случайно упал на общую дверь в номер 112. Она была плотно закрыта. После вчерашнего вечера за ужином, где нам удалось сохранить подобие профессионального нейтралитета, эта дверь казалась не просто преградой, а целой пропастью. Я быстро отвела глаза, сделав последний глоток кофе из термокружки.       Ровно в назначенное время раздался стук в основную дверь. Не в ту, общую, а в ту, что вела в коридор. Голос Стаса был бодрым и собранным: — Выходим через пять! Машина ждёт!       В лифте царило деловое, слегка сонное настроение. Стас листал план съёмки на планшете, Рома проверял настройки камеры. Слава стоял чуть поодаль, в тёмных очках, в простой чёрной футболке и шортах. Он кивнул мне коротким, почти незаметным кивком, когда я зашла. Его взгляд скользнул по моему образу, задержался на секунду на белой сумке, но никакой реакции не последовало. Казалось, мы оба заключили молчаливое перемирие — до начала съёмок.       Дорога до ресторана заняла не больше двадцати минут. Я сидела у окна, наблюдая, как сверкающие небоскрёбы сменяются изящными арабскими орнаментами на зданиях в старом стиле. Кондиционер в машине гудел тихо, заглушая напряжённую тишину. Стас периодически что-то говорил, обсуждая последние детали с Ромой. Слава молча смотрел в окно, и я ловила себя на том, что изучаю его отражение в стекле — сосредоточенное, непроницаемое.       Когда машина плавно остановилась у подъезда ресторана «ТакаХиса», я сделала глубокий вдох. Пахло жарким воздухом, дорогим парфюмом и едва уловимым ароматом моря. Шофёр открыл дверь, и на нас обрушилась волна дубайской жары.       — Ну что, поехали, — сказал Стас, первым выходя из машины и на ходу поправляя камеру в руках у Ромы. — Готовьте свои вкусовые рецепторы к феерии.       — Не факт, — устало говорю я, щурясь от ослепительного света. — Я уже скучаю по дождям в Москве.       — Эй, только не начинай, — фыркнул Стас, наводя камеру на фасад ресторана. — Ты испортишь мне весь vibe. Здесь рай, солнце и морепродукты.       Из машины вышел Слава. Он снял очки, и его взгляд был таким же ярким и колючим, как местное солнце.       — А я бы выпил кофе покрепче, — провёл рукой по лицу. — Этот пятизвёздочный рай какой-то слишком горький для девяти утра.       Мы вошли в прохладный полумрак ресторана. Воздух пах древесиной, цитрусами и едва уловимой свежей рыбой. Менеджер с идеальной улыбкой уже ждал нас у стойки.       — Добро пожаловать в Takahisa, — он склонил голову. — Мы рады приветствовать вас снова, мистер Плетнёв, мистер Леонтьев. И вас, мисс Соколова. — он делает изящный жест рукой, приглашая пройти вглубь зала. — Мы подготовили для вас лучший столик с видом на залив.       Нас ведут через зал, где всё уже готово к съёмке — дополнительные софтбоксы, отражатели, микрофоны на столе. Пахнет не едой, а серьёзными инвестициями в контент.       — Ну, команда, — Стас потирает руки, его глаза горят азартом. — Занимаем места. Дани, садись справа меня. Слава, слева от меня. Рома, лови наши первые реакции. Только честно!       Я опускаюсь на подушку за низким столиком, поправляя поло и прикрепляя микрофон. Белая сумка аккуратно стоит рядом. Слава устраивается напротив, его поза нарочито расслаблена, но взгляд острый, собранный. Он ловит мой взгляд на секунду — и в его глазах мелькает тот самый огонёк, что был в самолёте. Не вызов, а скорее… понимание. Мол, «погнали, справимся».       — Итак, — Стас включает свою «ведущую» улыбку. — Мы снова в «Takahisa». Как вы помните это один из самых дорогих ресторанов и вот у них разработали новинки в меню. Так что мы снова здесь, но на этот раз с нами пополнение. Итак Бустер, который зачастил на мой канал и Дани, известная вам больше, как Соколова, ведь во всех соц. сетях так подписана. Дани, у нас уже третий раз.       — Всем привет, ребята, — говорю я.       — Здорова, — говорит Слава.       — Итак, хватит болтать, погнали жрать, — говорит Стас.       Официант с церемонной торжественностью поставил перед нами первое блюдо. На чёрной фарфоровой тарелке лежали прозрачные, почти светящиеся ломтики мяса, украшенные икринками, как рассыпанный ночной небосвод.       — Карпаччо из говядины Озаки, — объявил Стас, подмигивая камере. — Погнали.       Я взяла палочки, поймав на себе взгляд Славы. Он уже изучал блюдо с видом сурового критика, но в уголке его губ пряталась усмешка.       — Ну, Данька, — он кивнул на мою тарелку. — Твои впечатления. Только без пафоса.       — Мясо тает на языке, оставляя послевкусие нежности и сладковатого вассаби. Будто… облако с характером, — вырвалось у меня. — Нежное, но эта остринка… она же живёт своей жизнью.       Слава фыркнул, но в его глазах мелькнуло одобрение. — А у меня будто деньги тают на языке. Дорогое облако. Очень дорогое.       Стас засмеялся. — Отлично! Рома, крупно сними эти лица!       Официант, словно дирижёр, управляющий симфонией вкусов, сменил тарелки. Перед нами появилось блюдо, от которого у меня перехватило дыхание. На бамбуковой подставке, окружённое облаком пара, возлежал целый краб из Хоккайдо, ярко-оранжевый, словно пойманный восход солнца. Рядом, в крошечной пиале, дымился уксусный соус с тончайшими лепестками зелени.       — Красный краб из Хоккайдо на пару, — голос Стаса звучал почти благоговейно. — С особым соусом. Погружаемся.       Я разломила тонкую, хрустящую клешню. Белоснежное, упругое мясо буквально само соскользнуло с панциря. Обмакнула его в соус — прозрачный, с кислинкой, оттенённой сладковатой глубиной.       — Господи, — вырвалось у меня непроизвольно. Я забыла про камеры. — Он… он хрустит. Не мясо, а хрусталь какой-то. А соус… он не перебивает, он просто… освежает. Как будто тебе в рот прыгнула волна Охотского моря.       Слава, обычно такой скептичный, молча копался он аккуратно, почти хирургически, извлек длинную нить мяса из лапки.       — Да, — крякнул он, наконец проглотив. — Это не краб. Это квинтэссенция краба. Я, кажется, больше никогда не смогу есть обычных крабов. Вы только посмотрите на эту текстуру. — Он повернул ко мне свою тарелку, показывая идеальные волокна. — Кажется, мой желудок кончил.       Стас довольно хмыкал, ловя наши искренние, почти детские реакции. Камеры Ромы жадно впитывали каждую деталь.       Следующее блюдо прибыло под серебряным колпаком. Когда его подняли, в воздухе повис терпкий, землистый, непередаваемо дорогой аромат.       — Широми с трюфелем, — прошептал официант, словно боясь нарушить торжественность момента.       На чёрном лаковом блюде лежали полупрозрачные, перламутровые ломтики белой рыбы, покрытые бархатным слоем свежего тёртого чёрного трюфеля. Его аромат бил в нос, густой и пьянящий.       Я поднесла палочки ко рту и замерла. Нежность рыбы, тающей без усилий, столкнулась с мощью, грубой чувственностью трюфеля.       — Это… насилие какое-то, — выдохнула я, чувствуя, как аромат заполняет всё существо. — Такой мощи и такой нежности… Я не понимаю, как это сочетается. Это как… как шёлковым платком по лицу ударить. Изысканно и больно.       Слава молча жевал, его брови были сведены к переносице. Он отложил палочки.       — Всё. Я сдаюсь. Это гениально. Я этот запах теперь до конца дней своих помнить буду. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было то же самое потрясение, что и у меня. Впервые за весь день — полное, безоговорочное единодушие.       Но шеф-повар лишь разогревался. Далее последовала «Вагью Джевелри Бокс» — лакированная шкатулка, внутри которой на идеально сформированном суши-рисе лежало сокровище: ломтики тающего вагью, кремовый морской ёж, и две икры — красная и чёрная, сверкающие как самоцветы. Рядом дымилась чашка мисо.       — Это уже не еда, это грабёж средь бела дня, — проворчал Слава, но глаза его горели азартом.       Я разом взяла и суши, и немного икры. Вкус был ядерным взрывом умами. Жир вагью, сладость морского ежа, солёные взрывы икры и кисловатый рис…       — Мой мозг отказывается это обрабатывать, — засмеялась я, чувствуя себя немного пьяной от этого каскада ощущений. — Здесь столько всего, что… это как оркестр, где каждый музыкант — виртуоз, и они все играют свою партию, но вместе… это просто космос.       — А у меня этот морской ёж нагло так шевелится на языке, — мрачно, но с довольной усмешкой заметил Слава. — Наглый, дорогой и чертовски вкусный. — Он доел до последней рисинки, а потом залпом выпил мисо. — Черт, Стас, с прошлого раза, стала вкуснее.       Апофеозом стал «Торо с чёрной икрой» — коктейльный бокал, где слоями лежала рубленая жирная туна, сладчайшие креветки и щедрая горка икры. Его подавали с крошечной ложкой из перламутра.       Я зачерпнула полную ложку, поставив точку на своём макияже, но мне было всё равно. Во рту всё превратилось в бархатный, маслянистый, невероятно насыщенный мусс.       — Я… я не могу говорить, — честно призналась я, закрывая глаза. — Это физиологическое удовольствие. Чистое. Без примесей.       Слава лишь кивнул, его ложка уже была пуста. Он смотрел на свой пустой бокал с видом человека, который только что пережил катарсис. Потом был абалон — упругое, сладковатое морское ушко в богатом соусе, которое Слава с ловкостью помог мне добыть из раковины. Крокеты с крабом — хрустящие снаружи и кремовые внутри. Японское ризотто с крабом — нежное, обволакивающее.       И наконец, десерты. Краун-мелон — взрыв свежести и сладости, и Ичиго Даифуку — нежная клубника в сладкой бобовой пасте и мягком моти. Но финальным аккордом, настоящим театром абсурда, стало мягкое мороженое, завёрнутое в сусальное золото. Оно сверкало под софитами, как драгоценность.       Я осторожно провела ложкой. Золото хрустнуло, открывая кремовую, холодную начинку.       — Я чувствую себя героиней какого-то абсурдно дорогого фильма, — рассмеялась я, чувствуя, как безвкусное золото тает на языке. — Это сюрреализм. Вкусный сюрреализм.       Слава ел своё мороженое молча, с сосредоточенным видом.       — Знаешь, а ведь ты была права насчёт того сыра в Милане. Он и правда пах носками, — говорит Рома. — Но это мороженое, — он ткнул ложкой в десерт, — пахнет деньгами. И я не жалуюсь. Спасибо дню, когда я пришел работать у Стаса.       — Потому его канал и называют «Супер Стас», — говорит Слава, — а не Дрочер Стас, либо Стас Ананас.       Стас фыркнул от смеха, чуть не поперхнувшись своим золотым мороженым.       — Ананас? Серьёзно? Это ещё откуда такое? — он вытер губы салфеткой, качая головой, но глаза смеялись.       — Из комментариев под тем влогом, где ты пытался есть его в кожуре, как дикарь, — невозмутимо ответил Слава, доедая последнюю крошку моти. — Народ оценил твои потуги. Назвали «Человек-ананас».       Я не сдержала смеха, представив эту картину. Напряжение окончательно спало, сменившись лёгкой, почти домашней атмосферой. Даже Рома усмехнулся, опуская камеру.       — Ладно, ананасы ананасами, но сегодня — огонь, — Стас откинулся на подушки, удовлетворённо вздыхая. — Материал просто золотой. Буквально, — он кивнул на остатки десерта. — Ребята, вы великолепны. Особенно ты, Дань. Твои описания — это что-то. «Шёлковым платком по лицу» — это гениально.       На щеках выступил румянец: — Да ну, просто на эмоциях.       — Именно так и надо, — поддержал Слава неожиданно серьёзно. Его взгляд был тёплым, без привычной колючей иронии. — Без этих вот заученных «мм, какая текстура». Видно, когда человек правда чувствует.       Мы сидели ещё с полчаса, допивая чай и обсуждая мельчайшие детали съёмки. Шеф-повар вышел к нам лично, и мы устроили ему настоящую овацию. Он, смущённый и гордый, подарил нам на прощание коробочки с традиционными японскими сладостями.       Выход из прохлады ресторана в дубайский зной был как удар по лицу. Я зажмурилась, натягивая очки.       — Так, — Стас потянулся, хрустя позвоночником. — Свободны до вечера. Отсыпаемся, отдыхаем. В семь собираемся в лобби — едем на ту самую смотровую. Раз у нас оплачены еще сегодня и завтра в отеле, будем пользоваться этим.       Мы молча расселись в машине. Обратная дорога прошла в тишине, но на этот раз она была не напряжённой, а умиротворённой. Я смотрела в окно на мелькающие пальмы и сверкающие фасады, чувствуя приятную усталость и сытость.       Слава сидел напротив, уткнувшись в телефон. Телефон лежал на сиденье рядом, и я заметила, как экран загорелся, отбрасывая синеватый отсвет на белую кожу сумки. Уведомление всплыло поверх затемнённого экрана.       Слава: Твоё лицо, когда ты ела то мороженое. Я б тебе Оскар дал. За лучшую женскую роль в категории «Оргазм от десерта».       Я фыркнула, стараясь заглушить смех в ладонь, и украдкой взглянула на него. Он сидел, уткнувшись в свой телефон, с абсолютно невозмутимым, даже скучающим выражением лица. Только легчайший нервный тик в уголке глаза выдавал его. Мои пальцы привычно побежали по клавиатуре.       Я: А твоё лицо, когда ты пытался незаметно вытащить мясо из того краба. Напоминало кота, когда он ворует тунца со стола. Оскар за лучшую мужскую роль в категории «Голодный и неуклюжий».       Через секунду пришел ответ.       Слава: Это была стратегическая операция. А твой кот, я уверен, просто недостоин моего уровня мастерства.       Слава: Кстати, о мастерстве. Ты так и не ответила, что хуже: знать, что я за стеной одетый. Или неодетый.       Воздух в машине снова стал густым и тягучим. Я почувствовала, как кровь ударила в виски. Он снова переходил черту. Прямо сейчас, пока Стас в полуметре обсуждал светочувствительность матрицы с Ромой.       Я: Я думаю, знать, что ты за стеной и при этом молчишь, как партизан на задании. Это самое страшное.       Он прочитал сообщение. Я видела, как его пальцы замерли над экраном. Он медленно поднял на меня взгляд через весь салон машины. Не улыбался. Его глаза были тёмными и серьёзными. Он кивнул, всего один раз, почти невидимо. Словно говорил: «Понял. Принято». Потом его пальцы снова ожили.       Слава: Тогда, может, прекратим эту партизанщину? Вечером. После смотровой. Или До.       Я не сразу нашлась, что ответить. Сердце колотилось где-то в горле. Это был не намёк. Это было почти прямое предложение. Приглашение. Вызов.       Я: Это опять ужасная идея. Самая худшая, — добавила я, повторяя его слова из номера.       На его лице, наконец, появилась та самая ухмылка — медленная, уверенная, опасная. Он посмотрел на меня, и в этот раз не отвёл взгляд, пока машина не затормозила у подъезда отеля.       Слава: Мои самые худшие идеи почему-то всегда оказываются самыми лучшими.       Когда мы вышли у отеля, зной снова обрушился на нас, но теперь он казался не таким враждебным. Скорее, обволакивающим, почти физическим одеялом. Мы потянулись к лифту. Внутри царила всё та же тягучая, насыщенная тишина. Рома уставился в экран камеры, пересматривая отснятое. Стас звонил кому-то, быстро и деловито отдавая распоряжения. Я стояла, чувствуя, как плечо Славы почти касается моего. Не касается. Просто… излучает тепло. На нашем этаже лифт ding-нул, и двери разъехались.       — Ладно, расходимся, — щёлкнул пальцами Стас. — Встречаемся в семь в лобби. Не опаздывать! Одеваемся… ну, вы поняли. Для инсты.       Мы молча идем по своим номерам, но спустя пару шагов я оказываюсь у открытой двери между нашими номерами, которые ввели в общую гостевую зону.       — Ну привет, — говорит Слава. Встав также у своей открытой двери и облокотившись на него.       — Привет, — говорю я, поставив сумку на комод.       Он стоял в проёме, залитый золотистым светом заходящего солнца, пробивавшимся сквозь панорамные окна его номера. Поза была расслабленной, но во взгляде читалась та самая опасная решимость, что была в самолёте.       — Ну что, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, без намёка на шутку. — Говоришь, худшая идея?       Он сделал шаг вперёд, пересекая нейтральную территорию гостиной. Воздух, казалось, затрещал от статики.       — Абсолютно худшая, — выдохнула я, но не отступила. Моя спина упёрлась в край комода. — Безумная. Безрассудная.       — Именно такие мне и нравятся, — он остановился в сантиметре от меня. Его дыхание смешалось с моим. Пахло всё тем же цитрусовым шампунем, кофе и чем-то неуловимо его. — Мы же уже это выяснили.       Его рука поднялась, и пальцы медленно, давая мне время отпрянуть, коснулись моей щеки. Кожа его подушечек была слегка шершавой, от клавиатуры или тренажёров — не знаю. Но прикосновение обожгло.       — Стас… Рома… будут ждать нас через три часа, — я попыталась найти рациональную причину остановиться, но мозг отказывался работать.       — У нас целых три часа, — он склонился ниже, его губы оказались в сантиметре от моих.       Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. Не было в нём ни ярости первого раза, ни исследовательской медлительности второго. В нём была только стремительная, всепоглощающая уверенность. Как будто всё, что было до этого — перелёт, ужин, съёмки, переписка в машине — было лишь долгим, мучительным прелюдией.       Я вцепилась пальцами в его футболку, чувствуя, как под тканью напрягаются мышцы спины. Его руки скользнули с моей щеки на шею, в волосы, притягивая ближе, стирая последние следы дистанции. Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, он упёрся лбом в мой.       — Вот видишь, — его голос был низким и хриплым. — Худшая идея. А ощущается как единственно верная.       Он не стал ждать ответа. Его губы снова нашли мои, более настойчивые теперь. Его руки опустились на мои бёдра, легко подняли и усадили на комод. Я почувствовала прохладу лакированного дерева через тонкую ткань шорт.       — Слав… — прошептала я его имя, когда его поцелуи переместились на шею, оставляя на коже влажные, горячие следы.       — Ммм? — он не отрывался, его пальцы расстёгивали пуговицы моей поло.       — Слав… — его имя снова сорвалось с моих губ, когда его пальцы справились с последней пуговицей. Поло распахнулась, и прохладный воздух кондиционера коснулся кожи, покрытой мурашками. — Мы… мы точно успеем…       — Успеем всё, — его голос прозвучал приглушённо, губы прижаты к моей ключице. Он отстранился на мгновение, чтобы скинуть свою футболку через голову.       И он снова притянул меня к себе, уже без преград между нашими телами. Горячая кожа к коже. Твёрдый пресс упёрся в меня, и я почувствовала каждую мышцу, каждую выпуклость. Его руки скользнули по моей спине, разогревая кожу ладонями, срывая с меня поло. Она бесшумно упала на пол где-то позади.       Его пальцы нашли застёжку моего бюстгальтера. Ловко, одним движением. Шёпот металла, и он отбрасывает его в сторону. Его взгляд, тёмный, почти чёрный от желания, скользнул по моей груди, заставив меня сглотнуть и выгнуться навстречу непроизвольно.       — Боже, Дани, — он прошептал, и его большой палец медленно, почти благоговейно, провёл по контуру, прежде чем его рот накрыл сосок.       Я вскрикнула от внезапности и остроты ощущений, вцепившись пальцами в его волосы. Они были такими же мягкими, как я помнила, и пахли им. Только им. Его язык водил медленные, мокрые круги, заставляя всё тело сжиматься в сладком спазме. Зубы слегка задевали кожу, и я чувствовала, как теряю опору, как комод уходит из-под меня, и остаётся только он.       Он подхватил меня, не отрываясь от груди, и несколькими шагами перенёс к дивану. Мы рухнули на мягкую ткань, сплетаясь в клубок конечностей, поцелуев и прерывистого дыхания. Его вес на мне был тяжёлым, желанным, настоящим.       Его рука скользнула вниз, по животу, к пуговице на моих шортах. Он остановился, глядя мне в глаза, ища разрешения. Всё, что я могла сделать — это кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.       Застёжка расстегнулась, молния распахнулась с тихим шелестом. Его пальцы проскользнули под ткань, коснувшись влажной кожи ниже живота. Я застонала, вдавливаясь головой в подушку.       — Тише, — он хрипло усмехнулся, прижимаясь губами к моему уху. — Стены не такие уж и тонкие, но… — его пальцы нашли то, что искали, и я вздрогнула, —… но не хочу, чтобы кто-то ещё слышал, как ты звучишь.       Он играл мной, как опытный музыкант, зная каждую чувствительную точку, каждый секрет моего тела. Мир сузился до затемнённой комнаты, до его прикосновений, до его запаха, до хриплого шёпота и гулкого биения сердца — уже не знала, чьего, моего или его.       Слава стянул с меня шорты и бельё одним плавным движением, а потом отстранился, чтобы снять свои. Я лежала, раскинувшись перед ним, чувствуя на себе его горящий взгляд, и не испытывала ни капли стыда. Только жгучую, всепоглощающую потребность.       Когда он вернулся ко мне, его тело было обнажённым. Я ощутила его возбуждение, твёрдое и горячее, упёршееся в бедро. Он снова поцеловал меня, глубоко, властно, пока его рука водила между моих ног, готовя меня.       — У нас какой-то фетиш на диваны, — прошептал смеясь Слава, отрываясь от моих губ. Его глаза были полны той же муки, что и мои.       — Что ж поделать, мы не доходим до кроватей, — засмеялась я, притягивая его к себе.       Он вошёл в меня медленно, но без колебаний, заполняя собой каждую клеточку. Мы оба застонали в унисон, и на секунду замерли, слившись в одно целое. Я чувствовала каждый его вздох, каждое биение его сердца. Потом он начал двигаться. Сначала медленно, выверенно, словно боясь расплескать переполнявшие нас обоих чувства. Но с каждым движением темп нарастал. Тихое сопение перешло в прерывистое дыхание, потом в сдавленные стоны.       Я впивалась ногтями в его спину, отвечая на каждый его толчок, теряя ощущение времени и пространства. Слава изменил угол, и волна удовольствия накрыла меня с такой силой, что я вскрикнула, уткнувшись в его плечо. Он тут же прикрыл её своей рукой, глуша звук, продолжая двигаться, пока моё тело билось в конвульсиях оргазма.       Его собственный оргазм наступило вскоре после — с тихим, сдавленным стоном, который он подавил, уткнувшись лицом в мою шею. Он напрягся всем телом, потом обмяк на мне, тяжёлый и влажный от пота.       Мы лежали так несколько минут, пытаясь отдышаться, слушая, как наши сердца постепенно сбавляют бешеный ритм. Его вес давил на меня, но это было приятно — я чувствовала себя приземлённой, настоящей, после того как нас буквально вынесло в космос.       Первым заговорил он, его голос был глухим и хриплым, прямо у моего уха.       — Всё ещё худшая идея? — он приподнялся на локтях, чтобы посмотреть мне в лицо. Его волосы были взъерошены, на лбу блестели капельки пота.       Я провела рукой по его мокрой спине, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы.       — Худшая, — прошептала я, и мои губы растянулись в улыбке. — Но, чёрт возьми, лучшая.       Он рассмеялся — тихо, счастливо, и снова опустился на меня, зарываясь лицом в мою шею.       — У нас осталось часа два, — пробормотал он в мою кожу. — И я не собираюсь тратить их впустую.       Слава откатился набок, увлекая меня за собой, так что мы оказались лежащими лицом к лицу, всё ещё соприкасаясь, сплетаясь ногами. Комната погрузилась в полумрак, лишь полоска закатного света лежала на полу, освещая нашу одежду, брошенную в спешке.       — А что насчёт смотровой? — спросила я, хотя ответ был уже не важен. Никакая смотровая в мире не могла сравниться с этим.       — Скажем, что мы утонули в ванне, — он лениво провёл пальцами по моему плечу. — Или что нас похитили инопланетяне. — Я фыркнула, прижимаясь лбом к его груди. — Серьёзно, Дань. Мы можем никуда не идти. Мы можем заказать еду сюда, запереть эту дверь и… — он сделал паузу, и его рука скользнула по моей спине ниже, —… и продолжить изучение местности.       Идея была до невозможности соблазнительной. Забыть про камеры, про Стаса, про весь этот гламурный цирк. Остаться здесь, в нашем маленьком укрытии. Но я знала, что мы не можем. Не сейчас.       — Он убьёт нас, — вздохнула я. — А потом воскресит и убьёт снова. И снимет это на камеру для самого драматичного эпизода в истории его канала. И не красиво игнорировать его, когда он организовал всю эту поездку. Слава скривился, но кивнул.       — Ладно. Ты права. — Он потянулся к телефону, валявшемуся на полу. — Но мы можем хотя бы принять душ. Вместе. Чтобы сэкономить время. — Он поднял на меня бровь с таким вызывающим видом, что я снова рассмеялась. Слава встает с дивана и протягивая мне руку. — Идёшь?       Его рука была тёплой и твёрдой в моей. Он потянул меня за собой, и я сползла с дивана, чувствуя, как дрожат подкашивающиеся ноги. Мы стояли голые посреди роскошного номера, в луже закатного света, и я вдруг почувствовала дикий, ничем не прикрытый стыд. Не от наготы, а от этой внезапной уязвимости.       Слава, казалось, прочитал мои мысли. Он не стал торопить меня, просто стоял и смотрел, проводя большим пальцем по моим костяшкам.       — Что-то не так? — его голос был тише обычного, без привычной иронии.       — Всё слишком… правильно, — выдохнула я, не в силах отвести взгляд от нашей сплетённых пальцев. — И одновременно совершенно безумно.       Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнули те самые опасные искорки.       — Так даже лучше, — он потянул меня за собой в сторону ванной комнаты. — Безумное обычно и бывает самым правильным.       Ванная комната была огромной, вся из мрамора и хромированных деталей. Он одним движением распахнул дверь душевой кабины, больше похожей на комнату, и включил воду. Пар быстро начал заполнять пространство, смывая остатки напряжения.       Он вошёл первым под мощные струи, закинув голову и закрыв глаза. Вода скатывалась по его плечам, по груди, по тёмным линиям татуировок, которые я раньше видела лишь мельком. Я замерла на пороге, наблюдая, как мышцы на его спине играют под кожей.       Я сделала шаг вперёд, и горячие струи тут же обожгли кожу. Он протянул руку, подставив под воду флакон с моим гелем для душа.       — Повернись, — скомандовал он, и его руки, намыленные, скользнули по моим плечам, спине, ягодицам. Он мыл меня медленно, тщательно, как какую-то драгоценность, и я чувствовала, как всё внутри снова закипает. Его пальцы втирали пену в кожу, разминая усталые мышцы, заставляя меня стонать уже не от возбуждения, а от блаженства.       — Теперь моя очередь, — я выхватила у него из рук флакон, когда он закончил. Намыливая его грудь, я чувствовала, как под ладонями учащенно бьётся его сердце. Он стоял неподвижно, лишь голова была слегка запрокинута, а глаза прикрыты. Я скользнула руками ниже, по животу, чувствуя, как мышцы там напрягаются под моими прикосновениями.       — Дани… — он предупреждающе прошептал, но я сделала вид, что не слышу. Ополоснувшись, мы стояли под водой ещё несколько минут. — Ладно, — он наконец выдохнул, перекрывая воду. — Теперь мы хотя бы пахнем одинаково. Как минимум, это сбило со следа.       Он вышел первым, завернулся в огромный белоснежный халат и протянул второй мне. Ткань была мягкой, впитывающей, и пахла отелем — чистотой и деньгами.       — Что ты наденешь на это великое мероприятие? — он открыл мой шкаф и принялся копаться в нём с видом искушенного стилиста. Он покопался в шкафу, покривился на какое-то платье, и его взгляд упал на его футболку. Черная, с каким-то рисунком. Ту самую, что давал мне, когда мы встречались у него дома для стрима. — О, — он вытащил её и протянул мне с ухмылкой. — Идеально. Будешь пахнуть мной. Надеюсь, Стас оценит намёк.       Я взяла футболку. Ткань была мягкой, всё ещё хранила тепло его тела и тот самый цитрусовый шампунь, смешанный с его собственным запахом. Хотя, я мыла его с порошком и кондиционером для белья.       — А что насчёт низа? — он уже рылся дальше, вытаскивая мою новую джинсовую юбку — ту самую, с асимметричным подолом, короткую спереди и длинную сзади. — Вот это. Бунтарский дух. Мне нравится. — Он бросил юбку на кровать рядом с футболкой и повернулся ко мне, скрестив руки на груди. — Ну что, одеваемся? Или тебе нужна помощь?       — Я сама, — фыркнула я, но он не уходил, наблюдая, как я натягиваю его футболку. Она была на несколько размеров больше, свисала с одного плеча, но чувствовала себя на удивление уютно. Пахла им. Потом я надела юбку, заправляя футболку под нее. Он молча оценивающе кивнул.       — Дай пожалуйста, кроссовки из чемодана, — Я указала в сторону чемодана. Он принёс её, достал чёрные кеды и опустился на колени передо мной.       — Давай сюда ногу, принцесса, — говорит Леонтьев.       — Слав, я сама… — говорю я.       — Молчи, — он ухмыльнулся, беря мою щиколотку и натягивая на неё кроссовок. Его пальцы обожгли кожу. — Я всегда мечтал обуть кого-нибудь. Особенно в такие уродливые кеды.       — Дурачок, это вообще-то Vans-ы, — Я рассмеялась, опираясь на его плечо для равновесия, пока он завязывал шнурки. Всё это было до абсурда интимно. Гораздо интимнее, чем секс. Потом он отошёл, оглядел меня с ног до головы и удовлетворённо хмыкнул.       — Готово. Выглядишь… как моя, — говорит он и тянется к моим губам. Его поцелуй был не таким, как раньше — не жадным, не торопливым. Он был… нежным. Почти неуверенным. Словно он боялся испортить момент, смазать эту хрупкую, новую реальность, что возникла между нами в ванной комнате.