ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ПСЕВДОНАУЧНОГО АБСУРДА

Течение мягко несло лодку. Гордое судно из красного дерева, чуть поблёскивая, разрезало игривые волны носом. На берегу плакучая ива распустила свои ветки, словно тянулась к солнцу. Жизнь казалась безмятежной — такой она бывает только во снах. Даже ленивые тучи, сгустившиеся над бухтой, не могли нарушить эту хрупкую тишину. Дыхание сливалось с бесконечным пульсом земли под ногами. -Луиза, смотри, горлица! Низко летит, думаешь, к дождю? Веснушчатое лицо озарилось светом улыбки, и в душе Эдгара зародилось то обжигающее сердце чувство. Ветер пах весной, самой искренней и тёплой… Через пару мгновений он обнаружил, что её ладонь больше не теплит его руки. Чуть подавшись вперёд, она предстала перед ним ошарашенной и бледной. Испуг исказил её лицо и сжал горло. В непонимании он пытался привести её в чувство, и она лишь всхлипнула на полувздохе: — Эдди, горлица… подстрелили. Какой ужас, Эдди! Эдди, сделай же что-нибудь… Бедное существо лежало с раненой грудью под ветвями скорбной ивы. Впопыхах Эдгар коснулся тела бездыханной голубки в попытках спасти, и пальцы вмиг окрасились алой кровью. — О Господи, что я делаю? Нет, надо чем-нибудь заткнуть рану… есть пульс… нет пульса. Боже, помоги мне! Луиза, что делать? Но за спиной лишь расплывался туман. Фигура растаяла в безликом дыме над зарёй. — Луиза?! Сердце лавировало в груди в ритме вальса, а туман всё обволакивал… Вот из виду пропала ива, теперь и горлица потерялась на фоне горизонта. Шаг, выдох, вдох, шаг. Всё казалось слишком расплывчатым. Кажется, он потерял рассудок. Не помня себя от горя, тот закричал. Громкий крик разрезал тишину спальной комнаты. За окном намечался контур сумерек, а на часах значилось три часа ночи. Это был лишь кошмар. Сердце ещё не успокоилось, продолжая сбиваться где-то под рёбрами. Он провёл по лицу ладонями. Сухими. Чистыми. На прикроватной тумбе лежали телефон и… письмо. Это была единственная вещь, соединяющая его с ней. Она исчезла в тумане. Но в строчках она останется с ним навсегда. Невольным движением он протянул руку… Но в пустоте наткнулся лишь на край дивана. В душе что-то болезненно оборвалось, оглушительно обрушиваясь на былые воспоминания. Палец, не поддаваясь здравому разуму, снова нажал на кнопку повтора. «Привет, сынок… Тут, ну… сам слышишь…» У Ру засосало под ложечкой, а на фоне кто-то продолжал смеяться и кричать. Знакомые голоса, узнаваемый хаос. Ему хотелось остаться в этом обволакивающем коконе, но при этом парадоксально и безвозвратно забыть о своей семье. «Если что, мы рядом. Ты только напиши.» После этого комната поддалась тишине. Утро. Два человека находились на одной кухне. Но это было лишь формальностью. Их мысли пребывали совсем далеко, за куполами. Чайник закипел, наполняя комнату ровным, почти убаюкивающим звуком. Ру стоял у столешницы, глядя в мутную воду, словно в ней можно было найти ответы. А на соседнем кресле Док распутывал гирлянду с отчаянной серьёзностью. Провода цеплялись друг за друга, запутывая пальцы. Звон стаканов. — Кофе будешь? — Ага… кстати, с наступающим. — И тебя. Для такого события тишина казалась нелепой. Ру перебирал пальцами, не зная, что добавить. Неловкость разбавил звук уведомления. Нора «Ру, с наступающим тебя! А ты приедешь? Мама сказ…» Сообщение оборвалось, скрываясь за многоточием. Светлое лицо парня окрасилось в лёгкий румянец, обнажая эмоции, что он пытался подавить. Это было необъяснимое чувство — не то стыд, не то смесь тоски, смешавшаяся с какими-то неизвестными ферментами подсознания по чему-то былому и трепетному. Слегка встряхнув головой, создавая беспорядок из своих волнистых волос, он отложил телефон. И с тихим вздохом произнёс: — Потом. Это слово было его любимым решением ничего не решать. Ру хотел нажать «ответить». Вместо этого он поднял глаза. Док сидел неподвижно, держа в руках нераспутанную гирлянду, и смотрел куда-то мимо комнаты. Возможно, они оба сейчас занимались одним и тем же: откладывали неизбежное. К позднему вечеру атмосфера дома переменилась. Место холодного света люстры заняли множественные свечи, расставленные вдоль торжественно украшенного зала. Золотистое пламя откидывало тени на стены и чуть слышно потрескивало, придавая дому праздничный, семейный уют. На столе красовались тарелки с салатами, несколько видов выпечки (в частности, магазинной, ведь Док умудрился сжечь половину сдобных рецептов) и, посреди всей этой гастрономической роскоши, торжествовала запечённая индейка, маня к столу своей поджаристой коркой. А Док и Ру же, в это время добавляли самый последний элемент праздника — наряжали ёлку. Ру, чуть встав на носочки, тянулся к самой макушке дерева, а Док, присев, поддерживал табуретку. Его взгляд невольно скользнул к приоткрытой двери комнаты. Он так же, в честь традиции, украсил свой стол новогодними атрибутами. Свет гирлянды освещал разбросанные бумаги со статьями — труд его последних лет, снежный шар, купленный на распродаже, стакан с оленями и… конверт. Он лежал всё так же на столе, нетронутый и тревожащий. — Док, я спускаюсь, осторожно. Эдгар отвлёкся от лишних мыслей, переводя взгляд на ёлку, на вершине которой выделялась игрушечная звезда. — Красиво получилось. Ру спрыгнул на пол, и одна из ветвей качнулась, заставив золотистый шар едва заметно покачиваться. Док поднял глаза. Ёлка была готова. И почему-то именно в этот момент он снова вспомнил о письме. — Ру, я пойду переоденусь, ты пока что садись, скоро, наверное, будем начинать. Он направился в комнату, не дожидаясь ответа. Зайдя, он закрыл за собой дверь. Лёгкая футболка слетела с плеч, и на её место был надет колкий свитер, чуть зауженный к низу. Он подошёл к столу. Теперь его взгляд был прикован к конверту с письмом. На белой бумаге выделялась серебристая печать, и в углу тонким почерком были выведены инициалы «Б. Л.». Внутри него сложился такой большой комок чувств, что назвать каждое по отдельности казалось невозможным. Он взял конверт в руки. Шероховатая поверхность бумаги. Руки дрожали от глубинного страха, и глаза застлала пелена слёз. Момент длился вечно, но Эдгар резко оторвал ярлычок: он и без того ждал бесконечно долго и устал ждать «правильного момента». Письмо встретило его словами: «Здравствуй, мой дорогой Эдди. И сердце пропустило удар. Я тебе не писала достаточно долгое время, но кое-что заставило меня сесть за это письмо. Я увидела сегодня горлиц, и это напомнило мне о тебе. Спасибо тебе за те годы. Я долго думала, что мне нужно забыть тебя, чтобы жить дальше. Но оказалось, что можно помнить человека и всё равно быть счастливой. Достаточно грустно, что всё так закончилось. Теперь мне кажется, что в случившемся нет только твоей вины, и я надеюсь, что тебя не терзают чувства. Удачи тебе в работе. С Новым годом! Искренне, твоя Луиза Барнс». Док обессиленно сидел, глядя в пустоту. После прочтения его настигло облегчение. Ничего больше не сжимало его лёгкие. Он встретился с прошлым. И впервые понял, что оно больше не пытается удержать его. На пол упала полоска света. Ру зашёл в комнату, прежде постучавшись. — Ты в порядке? Док долго молчал. — Да. Взгляд падает на письмо. Ру заметил его ещё прежде: оно пришло с воскресной рассылкой, и от него сочился дух тайны. — Прочитал? — Да. — И? — Оказалось, я боялся не того. Ру молчал. Он хотел спросить: «И что теперь?» Но вдруг понял, что знает ответ. Иногда человеку не нужно возвращать прошлое. Иногда достаточно перестать от него убегать. Ру спускался на кухню медленно. За стеной что-то торжественно говорил ведущий новогоднего эфира. Из кухни тянуло корицей, жареной индейкой и воском свечей. Он остановился на лестнице и достал телефон. Сообщение Норы всё ещё ждало ответа. Пальцы зависли над экраном: «С наступающим. Наверное... не приеду. Но спасибо, что написала». Он перечитал сообщение. А потом впервые за долгое время нажал «отправить». По телевизору начался отсчёт старинных деревянных часов. 10… 9… 8… 7… 6… 5… 4… 3… 2… 1! И стены задрожали под скандирование: — С Новым годом! Ру неловко подошёл к ёлке и, наклонившись, достал цветную обёртку. — Это тебе, — сказал Ру, чуть смущённо протягивая подарок. Док разворачивает его. Та самая тарелка Цвайгена с золотой каёмкой блестела у него в руках. Долгая пауза. — Ру. — Что? — Это самая ужасная тарелка, которую я когда-либо видел. — Я знал, что тебе понравится. — Она до ужаса великолепна. Их заливистый смех разлился по комнате, заглушая собой даже поток цветных брызг фейерверка за окном.